— Откуда мне знать, что это значит?

— Отсутствие без официального увольнения. О, там был такой переполох. Тридцать три человека в самовольной отлучке, да еще на служебной машине. — Она повернула голову и улыбнулась Джозефу. — Это был грузовик. Они ехал из Порт Эверглиэйдс в Ки Уэст. Там стоит их эсминец.

Джозеф стукнул себя кулаком по голове.

— О чем ты говоришь? Где ты была?

— Вдруг я оказалась в грузовике, а там полно матросов.

— Как ужасно!

— Эсминец — это самый маленький боевой корабль на море. Обычно он от трехсот до четырехсот футов длиной, водоизмещением от двух до трех тысяч тонн. Эсминцы используются главным образом…

— Шарла!.. Он схватил ее и тряхнул так, что она клацнула зубами, но как только отпустил, Шарла вновь напевно заговорила:

— У них есть две главные группы двигателей, паровых турбин высокого давления, общей мощностью более шестидесяти тысяч лошадиных сил…

Джозеф наклонился к ней и заглянул в глаза. И вдруг понял, что Шарла счастлива — возможно, счастлива впервые в жизни. Он все же попытался вернуть ее к прежнему.

— Послушай меня, моя дорогая. Мы уедем завтра. На яхте в Наесау, оттуда самолетом в Париж. Там найдем этого Кирби Уинтера и…

— Нет, милый, — сказала она спокойно и мягко.

— Что?

Она встала, зевнула, потянулась. Он обратил внимание, что, несмотря на худобу, цвет лица у нее прекрасный.

— Я пришла просто взять кое-что из одежды и немного денег.

— А что потом? — проговорил он умоляющим голосом. Она посмотрела на него как на идиота.

— Я вернусь в Ки Уэст, разумеется. — Но Шарла!

— Меня ждут, дорогой. Эсминцы вооружены торпедами, в палубных установках, многоцелевыми пятидюймовыми, орудиями и глубинными бомбами.

Она вышла в соседнюю каюту. Джозефу было слышно, как она напевает. Он не мог вспомнить название песни. Что-то о якорях. Он остановился в дверях. Шарла начала переодеваться. Но как только она разделась, он не выдержал, вернулся к себе и лег. Услышав, что она уходит, он прокричал:

— Буду ждать тебя в Нассау!

Шаги Шарлы затихли, и Джозеф лежал и мрачно думал, скоро ли она появится. Он надеялся, что не очень скоро, ему нужно время привыкнуть к мысли, что она вся покрыта новенькой татуировкой.

В то мгновение, когда Шарла ловко забиралась в ожидавший ее серый джип, Кирби Уинтер улыбнулся Бойни Ли — они были в самолете, на высоте тридцати пяти тысяч футов над Атлантическим океаном.



Перевел с английского Л. ДЫМОВ

Владимир Моргунов

ЗАПИСКИ АРБАЛЕТЧИКА

Норушка колупается в задней стенке магнитофона. Покупателю давно бы следовало от покупки отказаться, тем более что магнитофон местного производства. Наконец магнитофон начал функционировать, не очень просторное помещение магазина огласили страстные вопли: «Не сыпь мне соль на рану, не говори навзрыд». Покупатель просиял и пошел выбивать чек.

— Толкаешь отечественный «хай-фай»? — обратился я к Норушке.

Он поднял голову от прилавка, и лицо его утратило выражение служебной озабоченности.

— О, Стас! Я уж думал, что ты уехал куда.

— Не уехал. У меня к тебе дело.

— Ты подожди минутку. Сейчас этому клиенту паспорт проштампую, и мы с тобой побалакаем.

«Побалакать» Сережа Норушко — фамилия его заканчивается на «о», но напоминает он этакую шуструю мышь, поэтому небольшая модификация неизбежна — ведет меня в служебное помещение. Здесь висят соцобязательства четырехлетней давности, позапрошлогодний список продавцов, в углу стоит старенький телевизор. Стул в этом помещении всегда присутствует только один, так что прием напитков и закусок здесь, очевидно, происходит стоя.

— Ну как ты, что ты? — начинает Норушка. — Мотоцикл еще не продал?

— Не продал. — И я сразу перехожу к основной теме: — Мне дурь нужна, Сережа.

Он изображает комическое удивление.

— Ладно, брось девочкой прикидываться, — говорю я. — Ты всех знаешь и все можешь достать.

— В принципе — да. Только я давно с этими ребятами не встречался.

— Да, очень давно. Наверное, целых три дня.

— Все ты знаешь, — он закатывает глаза и всплескивает своими рафинадно — белыми ручонками.



— Ничего я не знаю. И знать не желаю. Ты мне приносишь, я плачу. Желательно что-нибудь аптечное, помощней.

— Ширяться начал?

— Не я, так кто-то другой. Не все ли тебе равно? А относительно утечки информации — от меня как из могилы, ты ведь знаешь.

— Но ведь это стоить будет недешево…

— Я в курсе, Серджио. Сколько скажешь, столько и отстегну. Ты во сколько освобождаешься сегодня?

— Поздно. Никак не раньше шести вечера. А что, есть какие-то предложения? — Норушка оживляется.



— Предлагаешь ты обычно…

— Можно в «Космос» заскочить, по соточке водки или «шампусика» бутылку взять.

«Шампусиком» Норушка зовет супердефицитное нынче шампанское, но, очевидно, доступ к этому напитку он еще имеет. А «Космос» — ресторан в одном с его магазином здании, вход с другого угла.

— Это исключено — я сейчас на мотоцикле. Как-нибудь в другой раз.

То, что Норушка освобождается никак не раньше шести вечера, меня очень даже устраивает. Его мать тоже на работе, а сестра в институте. Сестра, конечно, может и вернуться, но вероятность, что я встречусь с ней в подъезде дома, достаточно мала.

Через десять минут я подъезжаю к дому Норушки. Точнее, несколько не доезжаю до него, оставляя мотоцикл на площадке перед магазином «Тысяча мелочей». Скамеечки перед нужным подъездом пусты, мне отсюда это хорошо видно. Ну, слава Богу. Предварительно набросив хитрый хомутик на руль мотоцикла и защелкнув его, я прихватываю чемоданчик и направляюсь к подъезду.

Стараясь двигаться предельно расслабленно и неторопливо, как это должен делать человек, у которого «время не в рублях, а в часах», отпираю стальную дверцу распределительного телефонного щита. В это время слышатся легкие и быстрые шаги на лестнице. Парнишка лет шестнадцати-восемнадцати, в светлой куртке и голубых джинсах, прическа странноватая, как у многих из теперешней молодежи. Мне двадцать девять, я уже, наверное, не могу себя относить к «их» поколению.

Скорее всего парень не обратил на меня особого внимания — передо мной раскрытый чемоданчик, в нем телефонная трубка со шнуром, инструмент. Меня иногда спрашивали раньше: «Извините, молодой человек, вы не телемастер?» Все из-за моего атташе-кейса кофейного цвета. А может, именно сочетание моей внешности с видом чемоданчика? А телемастером я гоже мог бы стать, по совместительству, чтобы подработать. Так сделал один мой бывший коллега, он экзаменовался… Хотя «бывший» можно скорее отнести ко мне. Это я уже третью неделю не работаю.

Вот здесь подсоединяется телефон квартиры Норушко. Штучка не больше чем батарейка «Крона» повисает на контактах. Не стоит зажимать слишком сильно, все равно завтра придется снимать. То-то удивятся настоящие телефонные монтеры, если им придется осматривать щит сегодня. Очень нежелательный вариант, конечно.

Я замыкаю ящик, не спеша укладываю инструмент в чемоданчик.

Набирают номер. Я торопливо записываю. Есть соединение. Ага, это его сестра, говорит с подружкой. Минут пятнадцать трепа, не такого уж, правда, и беспредметного, я узнаю, что подружка, кажется, «подзалетела». Хм, о таком говорят по телефону. Потом мать Сережи разговаривала с каким-то мужчиной. И только где-то в половине седьмого включился мой друг Норушка. Я не успеваю записывать номера. Но интересующего меня разговора все нет. Обманул меня, гаденыш, или забыл? Придется напомнить. Я освобождаю одно ухо из наушников, подтягиваю к себе телефон и накручиваю диск, отмечая машинально, как каждая цифра «проходит» в наушниках. Все-таки здорово я наловчился узнавать номера на слух. Трубку берет Сережа.

— Ну, ты мне можешь сказать что-нибудь утешительное? — спрашиваю я. — Брось валять дурака, неужели забыл?

Он вспоминает. Или делает вид, что вспоминает. Но я с него не слезу. Если он не блефовал, то, значит, дело это совсем простое — раздобыть «дурь».

Норушка набирает 5-3-5-9-8-2. Смотрю в записи — он его уже раз набирал перед этим. Удивительно, до чего обязательный малый, никогда бы не подумал, и зря мне показалось, что Норушка забыл что-то или не хочет вспомнить.

Номер отвечает. Голос низкий, сипловатый, не очень приятный.

— Дело к тебе есть, — это Норушка после краткого приветствия.

— Что за дело?

— Одному моему знакомому порошок нужен.

— Какой порошок?

— Стиральный, ясное дело. — Что за знакомый?

— Ты его не знаешь, но мужик он надежный, это я на себя беру. Обещал заплатить, сколько надо.

— А что ему надо конкретно?

— Покруче что-нибудь.

— Угу…

— Так ты пошукаешь?

— Поглядим. Скажи этому лоху, чтобы две сотни готовил.

Было ли у меня тогда предчувствие? Сейчас, спустя полгода, мне кажется, что было. Я позвонил Ане из Ленинграда за два дня до окончания командировки. Звонил, разумеется, вечером. Сообщил, что билет на самолет я уже взял, что купил ей кое-что — сюрприз, конечно. Спросил, как она себя чувствует — третий месяц беременности. Чувствовала она себя хорошо. На работе, как всегда, масса хлопот и сложностей. Я сказал, что надо бы уходить оттуда, а она возразила — без году неделю, мол, работаю, все образуется, надо «притереться». Хотя чуть раньше, перед моей командировкой, она в этом отношении была настроена более пессимистично.

На следующий день я позвонил домой снова. Но в этот раз трубку никто не взял. Аня могла задержаться на работе — я позвонил туда, не смог пробиться. Что ж, она могла еще поехать к моим родителям, но последнее было маловероятным. Рейс мой отложили на четыре часа с минутами. Хорошо, что вообще выпустили — весной в наши края лучше добираться поездом, туманы через день да каждый день. Когда я подходил к дому, то увидел, что окна нашей квартиры на втором этаже освещены. Значит, Аня дома.

Я взбежал, нажал кнопку звонка. Мне не отпирали. Я позвонил еще раз и, не дожидаясь, открыл замок своим ключом,

Аня лежала слева от входной двери, головой ко входу на кухню…

Пять колотых ран, две из которых были смертельными, — это судмедэкспертиза заключила.

У Норушки я появляюсь через день после того, как получаю подтверждение о наличии «товара».

— Все — хоккей, — подмигивает мой маленький мафиози. — Две бумаги с тебя.

Я становлюсь бедней на двести рублей, но приобретаю пять ампул омнопона.

— Это уж по знакомству, — Норушка смотрит на меня изучающе. — Отчаянный ты, однако. Не пил, не курил всю сознательную жизнь, монахом, можно сказать, был, а тут вдруг…

Норушку я знаю давно — уже лет восемь. И он знает, что случилось у меня в марте этого года. Он, наверное, полагает, что колоться омнопоном в моем положении не худший выход, хотя, возможно, и не лучший. Вообще этого маленького воришку можно отнести к философам. Башка у него функционирует исправно, и в самообладании ему не откажешь. Да еще вдобавок ко всему он ничего не «наварил» на мне в этот раз: именно двести рублей за омнопон Крысин и потребовал. Тот самый Крысин В. В., абонент 53-59-82.

Яма-буси одновременно означает и монах-отшельник и воин гор. Произношение одинаковое, но во втором иероглифе написания разнятся. Воинами гор в средние века называли ниндзя. Еще их называли черными воинами. Их одеяние было темным, и действовали они под покровом темноты. Когда-то я себя в шутку называл яма-буси. В политехническом я учился на телемеханика и, надо сказать, был в то время порядочным разгильдяем, потому что много времени учебе не уделял, а боролся в самбо, читал индийскую «Махабхарату», китайскую «Книгу изменений» и вообще жизнь вел достаточно рассеянную. Мой тренер по борьбе, да и приятели утверждали, что мне не хватает спортивной злости, что с моей техникой пора уже быть трехкратным чемпионом Союза, а не кандидатом в мастера.

«Мастера» я так и не получил. Наверное, тогда действительно чего-то не хватило — то ли злости, то ли настойчивости. И я не нашел лучше выхода, как бросить на последнем курсе самбо и заняться скалолазанием. С Аней я познакомился на соревнованиях по скалолазанию, все почти по Высоцкому, разве что был я не в пример герою той песенки половчей. И я привез ее из другого города. Сюда, где ей суждено было погибнуть.

Все было так давно, кажется. Все в прошлом. У меня в мои двадцать девять лет немного и осталось.

Будильник поднимает меня без четверти пять каждое утро. Впрочем, очень часто я просыпаюсь без его напоминания. Месяца полтора после гибели Ани я вообще не мог спать. Полчаса кошмарного забытья за ночь, не больше.

Я натягиваю спортивный костюм, надеваю кеды и прихватываю с собой рюкзачок. А уж в рюкзачке у меня все, что надо. Выбежав из подъезда, шлепаю по асфальту, шаркающий звук отскакивает от бетонных коробок домов. Еще темно, на востоке только светло-серая полоса по небу. Путь мой — на пустырь. Там стройка. Поставили колонны, положили на них балки и на этом — все. Пока, на неопределенное время. То есть скорее всего надолго. Меня это в данный момент устраивает — наличие такого сооружения для тренинга. Начинаю с того, что извлекаю из рюкзачка арбалет. Собственно, внешне он арбалет мало напоминает, потому что пружина у него цилиндрическая и спрятана внутри. Но уж мощная — восемьдесят килограммов усилие для ее взведения. Я взвожу пружину, упираясь в скобу ногой, потом вставляю в ствол стальной якорек с тремя зазубренными на концах лапами. К якорьку привязана капроновая веревка, другой ее конец я прижимаю к земле ногой.

Арбалет негромко щелкает, и якорек перелетает через балку на высоте метров в пятнадцать, веревка ложится росчерком на серое полотно неба. Годится, с первого раза положил. Я раскачиваю веревку снизу до тех пор, пока она не захлестывает одну из лап якорька. Теперь необходимо осторожно подтянуть якорек к балке, чтобы он лапами уперся в нее снизу. Есть. И — наверх. У меня на руках вратарские перчатки с шероховатой, в пупырышках, поверхностью. Руки быстро перебирают натянутую струну веревки, сейчас я форму набрал приличную. Добравшись до балки, перебрасываю через нее ногу, сажусь верхом, поднимаю веревку наверх. Вытащив из рюкзачка на спине свой верный арбалет, заряжаю его. Для этого приходится лечь на балку, охватив ее сбоку и снизу левой рукой, а ногой отжимать скобу осторожно, чтобы не потерять равновесия — тут высота этажей на пять, мне еще на некоторое время сохранить себя надо, дел много предстоит важных. Теперь вытянуть веревку и смотать ее кольцами. Сколько до следующей балки? Метров десять, пожалуй. Щелчок, полет якорька. Опять осторожно подтягиваю его, чтобы зацепить за ребра балки. Веревка натянута достаточно сильно, но прыгать мне надо строго вниз, чтобы натяг сохранился. Я спрашиваю себя: «Мне страшно?» И отвечаю сам себе: «Уже абсолютно ничего не имеет значения, но весьма желательно сейчас не сорваться». Ветер свистит в ушах, я живым маятником лечу по дуге вниз — вперед, прохожу положение равновесия, взлетаю, опять возвращаюсь. До земли метра три-четыре, шмякнуться уже не опасно. Но надо подниматься наверх. Рука ноют, болят в суставах, однако я не поддаюсь соблазну охватить веревку ногами.

Вещи были разбросаны, особенно большой беспорядок у письменного стола — дверцы раскрыты, ящики выброшены. Украдено не много — мои финские зимние ботинки, Анино кожаное пальто, оно у входа на вешалке висело. Еще несколько золотых вещиц взяли. В шкафу рылись, но не особенно сильно.

И буквально через неделю меня вызвали в «уголовку» — опознать золотые серьги. Чистая случайность — задержали какого-то типа, сбывавшего эти серьги на «пятачке» около универмага за двести рублей, то есть за бесценок, особенно если нынешнюю цену учесть. Мне как-то даже не поверилось, что это могут быть именно Анины серьги, которые мы с ней два года назад выбирали в ювелирном. Не одни же такие в продаже были на весь город. Но я подтвердил, что у моей жены были точно такие же — в виде ягодок на черенках. А еще через несколько дней мне показали и перстень в виде ракушки. Тут уж совпадения в обычном смысле слова быть не могло. И оба сбытчика краденого показали: «сгрузил» им товар некто Ярмолицкий. Тридцать лет, четыре судимости, наркоман.

На Ярмолицком все точно сходилось — «пальцы» его нашли на стене прихожей. Только мне не до конца все понятно было. Точнее сказать — не совсем понятно стало, когда я приобрел способность более или менее четко воспринимать окружающую действительность. А непонятно вот что: если он вломился в квартиру с целью ограбления, то почему не взял наши обручальные кольца в ящике шкафа? Их не слишком долго надо было искать. Мои новые джинсы в шкафу, в котором он рылся, тоже остались. Импортное платье — его ведь под одежду можно легко было спрятать, не то что в сумку или что там у этого грабителя Ярмолицкого с собой было. А совсем новые туфельки?

Я про все это у Петриченко спросил, он следователем работал тоже, в РОВД соседнего района. То ли это его собственные соображения были, то ли и в самом деле что-то знал, только сказал Петриченко, что наркоман он и есть наркоман — когда «ломка» приближается, на все пойдет ради дозы, о соизмеримости цели и средств речи нету.

Мне виден Крысин, деловито и неторопливо размещающийся в купе. Кожаный плащ снял, кепочку снял, повесил, волосы пригладил, уселся. Я наблюдаю за ним до тех пор, пока поезд не двигается. Даже и тогда, когда последний вагон светит огоньками из синевы, я остаюсь неподвижным. Гражданин Крысин задал мне трудную задачку — поставил сигнализацию на входной двери своей квартиры. Моя милиция меня бережет — торговца наркотиками, автомобильными запчастями и еще наверняка чем-нибудь, за две с небольшим недели слежки мне при всем желании не составить полного портрета героя.

Гражданин Крысин живет на третьем этаже пятиэтажного дома. Крыша двускатная, крыта шифером, так что о проникновении на балкон сверху говорить не приходится. Придется подниматься по стене, сложности особой это не

представляет.

Я возвращаюсь домой, включаю телевизор. Мне нужно просто дождаться той поры, когда все наверняка уснут. В половине второго выключаю телевизор, гашу свет, запираю квартиру. Мотоцикл у меня во дворе в сарайчике. Ночью довольно свежо, несмотря на то, что сентябрь стоит теплый. Редкие машины, прохожих и вовсе нет, в поздних троллейбусах по одному-два пассажира.

К дому Крысина я добираюсь минут за восемь-десять. Мотоцикл ставится за углом, на руль набрасывается хомутик с защелкой. Что способствует успеху моего нынешнего предприятия, так это почти полное отсутствие освещения у дома. Фонарь не функционирует, высокие тополя прикрывают стену чуть не до самого верха от слабого света с бульвара. Подхожу к стене, привязываю на ноги «кошки», поудобнее пристраиваю рюкзачок за спиной. Подниматься будем потихонечку, спешить-то некуда. Я на ощупь нахожу зазубринами шов в кладке, широко расставив руки, впиваюсь в стену пальцами. Есть первый шажок вверх, второй… Равновесие удерживаю нормально.

Мне остается буквально двадцать-тридцать сантиметров до балкона второго этажа, когда со стороны бульвара слышатся вдруг торопливые шаги. Вот этого мне только не хватало — чтобы поздний прохожий оказался живущим в этом доме. Прижавшись левой щекой к стене, я жду. Хотя здесь и темно, но на светлой стене я наверняка хорошо виден. Нет, шаги по-прежнему слышны с того же расстояния, кто-то идет по бульвару параллельно дому. Я упираюсь еще раз «кошкой», осторожно разгибаю ногу и мертвой хваткой цепляюсь за бетон балконной плиты.

На балконе какие-то тряпки, половики, пахнет сыростью, плесенью. Я отдыхаю несколько минут, потом взбираюсь на перила, берусь руками за стальные прутья ограждения на балконе Крысина и секунд через десять уже удовлетворенно созерцаю приоткрытую форточку. Вот это хорошо, он таки ее не захлопнул. Такой осторожный, такой предусмотрительный, поставил сигнализацию на дверь, а окошко проигнорировал. Крысин верит своим соседям, это уж точно. Сняв «кошки» и упрятав их в рюкзачок, я без труда пролезаю в форточку. Вероятность того, что Крысин оставил в своей квартире кого-то на время своего отсутствия, практически равна нулю. Я все-таки немного знаю уже его — скрытного, осторожного, не очень доверяющего (точнее: совсем не доверяющего) ни деловым партнерам, ни партнершам по любовным утехам. Задернув тяжелые шторы, я на ощупь нахожу выключатель. Да, такую квартирку необходимо снабжать сигнализацией. Барахла-то, барахла… И гордый красавец «Шарп». Надо все посмотреть не спеша. Все видеокассеты у него надписаны. Названия по-русски, реже по-английски с переводом, на многих необходимые пояснения: «порнуха», «ужас», «каратэ». Н-да, просто и понятно. Тут мне скорее всего смотреть нечего. Хотя… «Разное» написано на кассете. Включаю телевизор, без труда нахожу канал, на котором Крысин просматривает все эти «ужасы» и «крутую порнуху».

И в «разном» ничего оригинального. Записи телепередач. Детектив по Агате Кристи. «Песня-88». Несколько фрагментов из «Взгляда». Я включаю ускоренное воспроизведение. Фигурки скачут, крупные планы напрыгивают, все дергается, сменяя друг друга. Стоп. Останавливаю бег картинок, перематываю кассету немного назад. Да, это, вне сомнения, моя маленькая удача — хроника полнокровной жизни Крысина. Застолье. Хозяин квартиры во главе стола. Наверное, юбилей какой-то. Точно, вон какой-то плюгавый мужичонка желает Крысину длительного сохранения его репродуктивных функций. Плюгавый называет вещи своими именами. Стиль изложения и лексикон забегаловки, а между тем за столом несколько женщин. Но женщины поощрительно взвизгивают. Надо запомнить их всех, насколько это позволяет «режиссура» снимавшего. Плюгавый с усами и модной стрижкой, хотя ему уже явно здорово под пятьдесят. Мужчина с животом в кожаном пиджаке. Долговязый малый весь в «варенке». Девица в вечернем платье. Дама в пушистом свитере и с множеством украшений. Мужчина в вельветовом костюме, свежая сорочка и галстук-«бабочка». Женщина в яркой кофте. И еще тот, кто снимал все, его я скорее всего не увижу, вряд ли будет снимать еще кто-то.

Застолье занимает довольно много времени — минут десять съемки. Говорят не все. Меня почему-то заинтересовал мужчина с «бабочкой». Он бросил только несколько коротких реплик, слышных неотчетливо, почти неразличимых на фоне пьяного гама. Они редко называют друг друга по именам, два раза окликнули Ларису — это которая в яркой кофте — и один раз женщина в свитере обратилась к немногословному джентльмену в вельвете и «бабочке»: Анатолий Петрович.

Да, хотел бы я знать, кто он, этот Анатолий Петрович. Кто они все вообще. Хотя вряд ли столь узкий круг допущенных к празднованию юбилея исчерпывает даже десятую часть деловых связей Крысина. И очень даже может статься, что среди всех знакомых Крысина нет тех, кто знал что-либо о Ярмолицком, уголовнике и наркомане…

Выключив телевизор, я начинаю обыскивать квартиру.

В ночном столике нахожу две старые записные книжки. На переписывание их содержимого уходит часа два. Мой знакомый Норушка тоже здесь представлен домашним и служебным телефонами.

В шкафу для одежды я нахожу несколько упаковок с морфином. Господи, да мне же Аня говорила, что у них в отделении эти ампулы на вес золота, только инфарктникам, а тут этот гад их даже спрятать как следует не удосужился. Откуда у него это?

И вдруг что-то странное со мной произошло. Это похоже на то состояние, которое возникает при пробуждении в собственной спальне, когда ты все-таки не можешь понять, каким образом ты ориентирован в пространстве, и сначала полагаешь, что шкаф вон там, окно с той стороны, а дверь справа. Ты открываешь глаза, все оказывается совсем не так, но ты мгновенно свыкаешься с вещами очевидными и столь же мгновенно забываешь о предшествующих обманчивых ощущениях. Вот и сейчас я стою у раскрытого шкафа среди ночи в квартире Крысина, мгновенно вспомнив все, что Аня рассказывала о сложностях в своей работе на новом месте — в терапевтическом отделении областной клинической больницы. И все события — те, что уже произошли, те, что происходят сейчас, и те, что я каким-то образом смогу прогнозировать, укладываются в четкую систему…

Я начинаю одну за другой тащить «пустышки». Тот вальяжный Анатолий Петрович, что так заинтересовал меня при видеопросмотре, оказался профбоссом института, в котором Крысин работал снабженцем. Все остальные были людьми «нужными», у которых он брал мясо, шмотки, электронику, у которых он парился в сауне и стригся, у которых он, наконец, собирался доставать автомобиль. С автомобилем вообще комбинация была многоходовая и запутанная, я так до конца и не понял, почему он в своем проектном институте не хотел брать машину, этот шустрый Крысин. Но мне было недосуг влезать в его махинации, и так уже месяц па него потратил. Пусть этим всем БХСС интересуется. Впрочем, я себе даже не представляю, чем теперь БХСС интересуется — при нынешнем бардаке.

Сбыл Крысин «дурь», кроме Норушки, еще двоим хлюпикам каким-то. Уж те наверняка на грабителей и убийц не похожи. А Ярмолицкий был похож? Может, это я себе уже внушил сейчас, что похож. Ярмолицкий загнулся недели через две после того, как в газете была помещена его фотография и был объявлен розыск. Смерть от переохлаждения. Он якобы был залит водкой и напичкан «дурью» по самые ноздри перед тем, как заснуть сном мертвецким, переходящим в сон мертвеца, в сон вечный, на мокрых листьях в лесополосе при температуре, близкой к нулю Цельсия. Случай, все, случай? «Ты ничего не сможешь изменить, Вакурин, — говорю я сам себе. — Их много, это мутный поток, который способен накрыть каждого. Каждый день в этом большом городе кого-то грабят, насилуют, избивают до полусмерти. Кому ты собираешься мстить, распространителям наркотиков? Тогда убей Норушку, убей Крысина, найди еще нескольких, им подобных, и убей. То, что Ярмолицкий вломился именно в твою квартиру, когда в ней не было тебя, но была Аня — трагическое совпадение».

«Нет, — тотчас же возражаю я, — не просто совпадение. Что-то слишком много совпадений. Ведь этот Ярмолицкий наверняка не впал в окончательный идиотизм, что начал сбывать награбленное первым попавшимся, хотя бы и его знакомым. Две недели на то, чтобы Ярмолицкий полностью «засветился», и еще две недели на то, чтобы он перестал существовать вообще. Пусть это кара высшего суда, бывает и такое, но почему труп Ярмолицкого так быстро обнаружен — дня через два или три после смерти? Ведь та лесополоса в степи, в месте достаточно малонаселенном, на границе с соседней областью».

Накануне эту квартиру в одном из домов относительно Нового микрорайона посетил Крысин. И ушел он не пустым, насколько я смог определить.

Я направляюсь туда часов в десять утра. Неподалеку от нужного дома несколько телефонов-автоматов. Но один из них не работает, второй тоже… Дела… Как все это просто выглядит в детективах — транспорт функционирует безукоризненно, подвозя героя в нужное время на нужное место, телефоны работают безупречно, сразу соединяя того же героя или антигероя с нужным абонентом и т. д. А тут вот в очередной будке трубка вообще оборвана, а на другом аппарате металлический диск, такие обычно заклинивают при наборе.

Но номер мне все-таки удается набрать без особого труда, и я начинаю слушать редкие гудки: один, два, три… Когда проходит десятый, вешаю трубку на рычаг. Что ж, похоже, этот Виталий Петрович ушел на работу, как и подавляющее большинство обитателей города.

Лифт возносит меня на шестой этаж. Квартира номер 22 почти напротив лифта. В трех дверях из четырех на этой площадке врезаны «глазки». Один стоит исключить — в двери двадцать второй квартиры. Там только что звонил-разрывался телефон, а трубку никто не взял. Что теперь — позвонить в три остальные квартиры, спрашивая какого-нибудь мифического Панкратова или Бальцеровича? Нет, в одной из квартир — и это по меньшей мере — наверняка кто-то окажется, спокойствия в последующих действиях мне знание подобного факта не прибавит.

Итак, у Виталия Петровича два замка. Нижний открывается плоским ключом, верхний круглым. И Виталий Петрович, в отличие от Крысина, охрану своей квартиры милиции не поручил. Сначала попробуем верхний замочек. На какую глубину должен входить ключ? Так, нормально. Где у него прорезь? Я поочередно прокручиваю шесть эксцентрично насаженных на общую ось колец. Здесь прорезь и здесь, а начиная с того места, похоже, лыска. Стоп, лифт загудел. Если меня здесь застигнут, я даже» не представляю, как буду себя вести.

Лифт остановился двумя или тремя этажами ниже, двери раскрываются, звук шагов, щелчок, гул. Кто-то вниз поехал. Я продолжаю упражняться в определении конфигурации верхнего ключа. Минут через десять мне удается найти нужный набор. Верхний замок отпирается плавно и без усилия. Ну, Вакурин, с посвящением в «домушники» тебя. С плоской отмычкой дело должно пойти быстрее. Как бы не так. На нижний замок у меня уходит времени раза в два больше. Я поминутно оглядываюсь, словно могу определить, наблюдает ли кто за мной в «глазок». Может, стоило эти самые «глазки» залепить? Ладно, если кто и позвонил уже по 02, то ждать недолго осталось.

Замок неожиданно щелкает, и дверь, на которую я слегка давил, распахивается в прихожую. Я врываюсь внутрь, захлопываю за собой дверь, прижимаюсь к ней спиной. А спина-то у меня мокрая, и колени трясутся. Если за мной уже выехали все-таки? Сигать с балкона на веревке вниз? Веревку-то я с собой прихватил, как и еще кое-что. Носовым платком протираю замки — на них я опирался руками. Потом извлекаю из-за пазухи тонкие перчатки из синтетики, туфли сбрасываю…

Обыск стараюсь делать не спеша, запоминая, как лежит та или иная вещь, как повернут ключ в замке того или иного ящика. Очень скоро я нападаю на плоский прямоугольный чехол из зеленой пластмассы, в нем хозяин хранит документы. Паспорт: Болотин Виталий Петрович, 24 марта 1948 года. Овен, стало быть. Женат, разведен. Диплом. Та-ха-та… Фармацевт! Еще один диплом, полученный позже, это уж наверняка на заочном добывал образование. Экономический факультет. Справка, справка, выписка из трудовой книжки… Книжка сберегательная: весьма не густо. Да и обстановочка у него в квартире поскромнее, нежели у Крысина. О чем это говорит? Пока ни о чем.

Женской одежды в шкафах нет. А квартира двухкомнатная, и дом этот — не кооперативный, я спрашивал.

Телефон у Болотина богатый — с электронной памятью на несколько номеров, с сенсорным набором. Трудно даже сказать, на сколько это тянет в рублях. Но то, что хозяину он обошелся не менее чем в тысячу, сомнению не подлежит. Красноречивая деталька. И магнитофончик двухкассетный импортный, и костюмчик-тройка шерстяной бельгийский в шкафу — все в глаза не бросается, никакой мишуры, по дорогое, добротное. Виталий Петрович — бедный человек, поскольку дешевых вещей не покупает. Вон мебель у него какая, с первого взгляда совсем невидной покажется, старомодной, но ведь она из настоящего дерева, а не из клееной стружки и опилок.

И было у меня чувство — а чувству я привык уже доверять, — что квартира у Болотина — нечто сродни нижней комнате в борделе, обстановка в которой безвкусная, но достаточно скромная, и в комнате в этой не пьют, не занимаются развратом, а только знакомятся с условиями, с тарифом за услуги. Я готов поклясться, что у Виталия Петровича есть автомобиль.

Да, эту квартиру надо оборудовать микрофонами с особой любовью и тщанием. В телефоне ковыряться не стоит — столь дорогую и тонкую вещь можно и попортить ненароком. А вот в коробочку, в розетку для подсоединения телефонного провода мы некую штучку вставим. А на чердаке поставим усилитель. Прием будет надежным и чистым, иначе Грош цена мне как радиоинженеру.

Петриченко до этого я встречал месяца два назад. Он, как всегда собранный и сосредоточенный, летел куда-то, выдвинув вперед свою каменную челюсть. При его службе подобный имидж как нельзя кстати. Я раз видел, как Петриченко «беседовал» с одним подозреваемым. Дверь его кабинета при этом была заперта изнутри. Я никогда не заблуждался насчет средств и методов «раскалывания» преступников, но после того случая созерцание кинодетективов, в которых «сыскари» ловят уголовничков, словно шахматную задачку разгадывая, у меня вызывало саркастическую ухмылку.

А сейчас я Петриченко не узнавал. Он не выглядел человеком, испытывающим постоянную нехватку времени. Совсем наоборот — его движения и даже манера вести разговор приобрели некую замедленность, словно бы мне показывали прежнего Петриченко, отснятого «рапидом». Он вяло подал мне руку, а раньше его рукопожатие было скорее похоже на апперкот.

По этим коротким ударам я Петриченко хорошо знаю. Года три назад всего я бросил заниматься каратэ, мы с Петриченко были в одинаковой категории — до 75 килограммов. Он пониже меня, но поплотней. А руками-корягами своими кирпичи крушил в соревнованиях по разбиванию предметов — только пыль столбом стояла. Ладонь у него и сейчас шершавая, словно кора дерева.

— Здорово, Стас, — элегически произнес Петриченко.

— Привет, Пинкертон, — сказал я. — Жизнь в поиске, то бишь в сыске?

— Нет, — ответил он, как-то странно глядя на меня. — Что значит — нет?

— А то и значит. Ушел я оттуда.

— Ну-у? — я изумился. Петриченко в милиции прослужил около десяти лет, пошел туда сразу после армии. При таком стаже вроде бы не принято уходить, да и рассказы его о своей службе отдавали слегка патетикой.

— Надоело все, — сказал он, вдоволь налюбовавшись моей растерянной физиономией. — Ты что, для того меня и позвал, чтобы на холоде держать? Давай-ка хотя бы вон в «Шоколадницу» зайдем.

В «Шоколаднице» он сразу заказал коньяк:

— Не тушуйся, я угощаю.

Уж мне-то тушеваться стоило при моих совсем уж ограниченных финансовых ресурсах, но я сказал:

— Да я не очень-то и тушуюсь, но мы же с тобой оба не очень чтобы этим делом увлекались…

— А-а, что-то же должно меняться в этой жизни. Надоело, я говорю. Надоело своими руками зарабатывать большие «бабки» для начальства. Надоело невиновных делать виноватыми и наоборот… Надоело пребывать постоянно в дерьме, рыться в отбросах. Вот, кстати, Лена, с клиентом. Вон, у колонны. Узнала меня. Но, как говорится, ни тени смущения. Я ведь и раньше не мог ее достать. Да-да, даже эту шлюшку.

Я осторожно повернул голову в том направлении, куда глядел Петриченко. Женщина и мужчина. Мужчина лет на двадцать старше компаньонки. Женщина одета со вкусом и в то же время с простотой, которая возможна только при значительных средствах. Не в пример прочей публике, одетой по-провинциальному кричаще. Да, не отрекомендуй мне только что Петриченко эту самую Лену, я бы решил, что профессор с молоденькой аспиранткой забежали мимоходом выпить по чашечке горячего шоколада, обсуждая тему ее диссертации. Или респектабельный дядя встретил племянницу, которая по его протекции поступала в институт, а теперь этот институт успешно заканчивает.

А Петриченко продолжал неотрывно, словно гипнотизируя, разглядывать женщину. Женщина тоже смотрела на него, точнее, сквозь него. Достоинство, легкая усталость, рассеянность — надо быть хорошей актрисой, чтобы так реагировать на пристальный взгляд знакомого инспектора угрозыска.

— И почему же ты не мог ее «достать»? — Я задал вопрос таким тоном, словно ответ меня не интересовал. Такую уж манеру усвоил я в беседах с Петриченко. Хотя, конечно, он сообщал мне иногда сведения «не для широкой публики» — его выражение — или, во всяком случае, давал информацию, достаточную для того, чтобы делать выводы. — Ах да, вспомнил! Ты как-то сокрушался об отсутствии полиции нравов.

— Да ведь дело не только и не столько в этом, — он пристально на меня посмотрел.

— В нем же тогда еще?

— В прикрытии.

— Понятно. Прикрытие — это сутенер. С французского буквально переводится как «покровитель».

— Да, покровитель, — хмыкнул Петриченко. — Он с них, с путан, три шкуры дерет, этот покровитель.

— Ты говоришь так, словно знаешь его, — осторожно — безразлично сказал я.

— Я его знаю.



— И его, в свою очередь, ты тоже не смог «достать» из-за отсутствия надлежащей статьи в УК? Но ведь, кажется, там есть что-то насчет сводничества или организации притонов?

— Все не так просто. Им ведь специально надо заниматься, чтобы статью «навесить». А времени и сил, особенно в нынешние времена, на серьезные преступления, на тяжкие так называемые, абсолютно не хватает. — Он разлил коньяк по рюмкам, поднял свою, понюхал. — Разбавляют, мерзавцы, точняк.

И выпил одним глотком.

— Да, — продолжал Петриченко, — то, что у них, шлюшек этих, начальник есть, — верняк. Эту Лену и подружек ее по промыслу видели несколько раз с одним типом. Крутой, тип, лапу на проституцию в виде бизнеса в двух или трех районах наложил наверняка. Они его боятся, «ночные бабочки».

— Странно получается, — пожал я плечами. — Ведь не один, ты об этом знаешь.

— Ну да, не один я. — Петриченко опять пристально на меня взглянул. — У него, ты знаешь, кто лучший друг? Начальник горотдела БХСС Польшин. Слыхал о таком?

Я покачал головой. На самом же деле о Польшине я слышал. Вернее, я даже разговор Болотина с Польшиным слышал. Даже два разговора: один раз Болотин звонил тому на службу, а в другой раз…

— Ты уж совсем меня заинтриговал, Сашка, — вздохнул я, — Будь у меня хоть капельку литературного таланта, я бы такой роман забабахал из жизни «ночных бабочек». Нет, еще лучше, сценарий «чернушный». Простой советский мент вступает в схватку с торговцами людьми и выигрывает. Что же это за «крутой тип»?

— Бывший спортсмен. Мастер спорта по вольной борьбе. Говорят, даже на республике когда-то вполне успешно боролся. Штогрин.

Наверное, я вздрогнул. Ну, таких совпадений не бывает. Прямо наваждение какое-то! Недавно в беседе— в той, в кот рой — кто-то и сказал: «Штогрина, значит, надо послать, он мозги живо вправит». И голос этого второго — теперь-то я в этом убежден — Польшину принадлежал. Как же все это сразу переварить?.. Машинально я спросил Петриченко:

— Так ты совсем ушел или?..

— Очень стремлюсь, во всяком случае, — он разлил остатки коньяка. — На службу уже больше месяца не хожу. Рапорт подал и на работе не появляюсь.

— А как же?..

— Нет, зарплату-то они мне платят. В управлении получаю, А они регулярно со мной беседуют, уговаривают остаться. Но я — ни в какую.

Сегодня дежурит Здоровяк. Есть еще Спортсмен. Так что охрана у «веселых домиков» немногочисленна.

Я наблюдаю за Здоровяком, а он, в свою очередь, наблюдает за светящимся окошком в одном из домиков. То ли нездоровый интерес проявляет, то ли наоборот — заботится о безопасности и комфорте. Вообще-то у них все чинно — подъезжает машина, девочка с клиентом проходит в домик, и никто их там не тревожит. Девочек я уже насчитал пятеро. Лены, на которую указывал мне Петриченко, там не было. Может быть, этим предприятием и не Штогрин командует, а я просто подверстываю факты под выдуманную мной версию?

Одно ясно: так долго возиться с «веселыми домиками» вовсе ни к чему. Нужен ускоритель реакции. Или, если угодно, даже детонатор. Но взрыв должен быть не очень громким. Мне и просто свое присутствие не очень желательно обнаруживать, не говоря уже о Том, чтобы навести их на какие-то возможные размышления. Но выхода-то у меня и нет. Будь я Петриченко, я бы на допрос кого-то вызвал или осведомителей порасспросил с пристрастием. А у меня статус совсем не тот. Они мне башку в момент отвернут, если «вычислят». Хотя «в момент» — это сильно сказано, это еще надо будет посмотреть, скольким я успею отвернуть. Но не надо, рано еще. Просто дернем слегка за ниточку, внесем сумятицу в их спаянное пошлой жаждой обогащения «семейство».

Я неслышно соскальзываю со стены и иду вслед за Здоровяком, который возвращается в свою небольшую клетушку при котельной. Котельная допотопная, конечно, углем отапливается, но, наверное, в домиках тепло, потому что охранники, они же кочегары, топливо подбрасывают часто. Вообще-то ребятишки эти на членов преступного клана не очень похожи, а уж точнее — совсем не похожи. Если проводить параллели с мафией, они в безнадежных рядовых числятся. Усталые от жизни, в возрасте. Тот, которого я прозвал Спортсменом, вовсе никакой и не спортсмен и никогда им не был. Просто у него страсть напяливать на себя спортивные костюмы, висящие на его длинной костлявой фигуре слоено половая тряпка на швабре. Мне кажется, что Спортсмен часто в состоянии подпития дежурит.

Здоровяк не успевает дойти до двери, когда я вырастаю перед ним. Лампа под жестяным конусом сверху освещает его лицо, искаженное почти суеверным ужасом — еще бы, перед ним существо в маске на пол-лица и в каком-то темном балахоне. То ли инопланетянин, то ли ниндзя, то ли кто еще, из ночного тумана возникший.

Естественно, что реакция Здоровяка, мягко говоря, неадекватна. Попросту он вообще никак не успевает среагировать. Струя из баллончика заставляет его огромное тело обмякнуть, сложиться и распластаться на бетонных плитах перед котельной.

Я быстро выдергиваю широкий пояс у него из брюк, заламываю назад руки, связываю. Из связки ключей наконец выбирается тот, что отпирает дверь его клетушки. Телефон на столике работает, гудок есть. Нет ли где «пушки» или «пера»? Здоровяка-то я хорошо обыскал, при нем ничего не было. Под подушкой нет, под матрасом — тоже. В аптечке? Аналогично. Н-да, неаккуратно как-то получается — такой важный объект ребята охраняют и совсем не вооружены. Какая уж там мафия…

Возвращаюсь на улицу, еще раз тщательно обыскиваю Здоровяка. Ничего. Оглядываюсь осторожно вокруг — может, кто еще подстраховывает одинокого стража? Похоже, что нет, я бы раньше заметил. Но времени у меня совсем нет. Вбежав в комнату, быстро свинчиваю крышечку с той стороны трубки, где размещается микрофон, вставляю туда еще один микрофон, раза в два поменьше, завинчиваю трубку. Этот битюг не должен догадаться.

Теперь ремень на запястьях Здоровяка разрезать — ему не придется долго возиться, когда очухается. Пусть попробует позвонить сразу, должен позвонить. Я разбегаюсь, вскарабкиваюсь на крышу котельной, прохожу по ней, спускаюсь на забор, с забора — в непроглядную темень.

Стоп! Эдак можно вообще незнамо куда забежать. Тут-то у меня с собой приемничек маломощный, принимает в радиусе метров сорока от источника. А источник в данном случае — трубка телефона. Я вытаскиваю стебель антенны, достаю из-за пазуха наушники. Какой-то треск, шум. Но я же проверял, работало ведь! Так и подмывает вновь перемахнуть через забор, проверить установку микрофона.

Я подавляю в зародыше это дикое, абсурдное желание, Тем более, что в наушниках слышатся уже какие-то отчетливо различаемые звуки: стук, шарканье, лязг. Все правильно — Здоровяк ищет ключи. Долго тебе, любезный, придется их искать: вот они, ключики. А где же дубликаты? Ведь тут наверняка не только ключи от котельной, от пристройки, но и от домиков. Если дубликаты и. существуют, то они сейчас достаточно далеко от этого места. Они у Хозяина. Впрочем, все это досужие домыслы. Подождем-ка развития событий.

Есть! Снял трубку. Набор пошел. Из шести цифр, две, а то и три я нечетко разобрал. Но все-таки что-то есть. — Николай Петрович, — густой бас, какому же еще голосу быть у Здоровяка. — Это Женя говорит…

Я осторожно открываю дверь квартиры, прислушиваюсь. Зачем я это делаю? А затем, что считать себя мудрее других — верный способ быть обманутым. Ларошфуко, кажется, так выразился. В моем конкретном случае это дорого будет стоить. Охотник запросто может превратиться в дичь. Главное — все время оставаться в густой тени. Сегодня я из нее немножко высунулся. Ну так ведь и рисковать стоило. В ванной горячей воды нет. Это часто случается — не подают ее ночью. В три часа ночи мало кому горячая вода может понадобиться. Я мычу, охватываемый ледяными обручами, моюсь.

Потом завариваю крепчайший чай — настоящий «Файнест Индиа Ти», для безработного, может, и роскошь. Беру лист бумаги и начинаю рисовать кружочки, квадратики, стрелки. Занимаюсь этим практически каждый вечер, а если быть предельно точным — каждую ночь. Потому что вечерами я очень занят. Днем, правда, тоже.

Значит, Штогрин содержит эти домики. Точнее, он делает на них бизнес. А домики в количестве трех штук называются базой отдыха завода металлоизделий. И подарочек такой Штогрину сделал все тот же Польшин. А Польшин получил их в пользование от начальника завода металлоизделий Войнорубова. Для чего базу отдыха строил Войнорубов, остается только гадать. Но уж, во всяком случае, никак не для того, чтобы в этих уютненьких двухэтажных коттеджиках отдыхали, сменяя друг друга, широкие массы работяг и конторских служащих завода. Что же, у Полынина с Войнорубовым дружеские отношения? Скорее всего что нет. Польшин прищучил на чем-то товарища директора, и тот ему заплатил отступного. Наверняка он и сам туда заезжает, Войнорубов, в домики. Но это уж его личное дело, и данная информация для меня ценности не представляет.

А ценность представляют слова, сказанные Польшиным на квартире у Болотина: «Штогрина, значит, надо послать…» То ли Польшин неосторожно упомянул о Штогрине у бывшего фармацевта, а ныне скромного снабженца и по совместительству крупного поставщика наркотиков, то ли Болотин и бывший спортсмен знают друг друга.

Я жду их уже второй вечер. Вчера проторчал в своей засаде с восьми до полуночи. Конец ноября выдался па удивление теплым, о снеге и морозе только мечтать приходится. И тем не менее закоченеть можно запросто, если не делать специальных упражнений.

Дом заведующей продмагом Карпачевой находится сразу за детской площадкой, а детская площадка отделяет район частной застройки от кучки девятиэтажек. Тихое место. Свет в доме Карпачевой горит допоздна, но кто есть в доме, я определить не могу, потому что на всех окнах либо ставня, либо толстые занавески. Сегодня на веранду выходил какой-то мужчина, скорее всего, это муж Карпачевой.

«Уазик» выкатывается из-за поворота неслышно, включены у него фары ближнего света. По тому, насколько уверенно машина маневрирует по этим переулочкам да закоулочкам, я понимаю: остановится она вот у этого большого, угрюмого на вид дома, похожего скорее на какой-нибудь склад или сельский магазин.

Передняя дверь раскрывается, из нее на ходу выпрыгивает мужчина, судя по резвости и упругости движений, молодой и спортивный. Мужчина распахивает заднюю дверь, и через несколько секунд три темные фигуры деловито направляются к калитке, Я на мгновение представляю себя на месте Карпачевой, и от деловитости, слаженности троих визитеров мне становится не по себе. Значит, водитель остался в машине. Он мне виден нечетко, я скорее догадываюсь о его присутствии — фонарей на улице нет, а девятиэтажный дом сюда обращен торцом, глухой стеной.

От калитки слышится треск, лязг, и этитрое уже продвигаются ко входу в дом. Я выбираюсь из своего укрытия в беседке-раковине и проскальзываю вдоль стены девятиэтажки, обегаю площадку и пустырь по дуге, чтобы выйти к дому Карпачевой с тыла. Перемахнув через высокий сплошной, без щелей, забор, я спрыгиваю в густой малинник. Во дворе горит фонарь, висящий на столбе, он освещает чистую площадку, покрытую асфальтом или бетоном, летнюю пристройку, душ. В огороде тускло блестят пленки парников.

Я отбрасываю капюшон и опускаю на лицо маску, чувствуя покалывание в кончиках пальцев и сухость во рту. Еще не поздно переиграть, Вакурин!

Окно на задней стене закрыто ставнем изнутри. Быстро прохожу по бетонной отмостке у стены, осторожно выглядываю из-за угла. Окно светится. Но оттуда, из-под окна, я буду виден водителю в «уазике». Ладно, недолго ему предстоит любоваться мной. Подбегаю к окну, заглядываю сбоку.

И вижу интенсивный допрос в самом разгаре. Высокий спортивный парень в джинсовой куртке с белым искусственным мехом внутри нависает над низенькой кругленькой женщиной и что-то говорит. Говорит он тихо, мне ничего не слышно через двойные рамы, но результат я наблюдаю: женщина сразу как-то съеживается. У женщины очки в простенькой пластмассовой оправе, одета она в застиранный халат, на ногах толстые вязаные носки и разбитые домашние тапочки. И это — объект рэкета?

Парень резко выбрасывает руку вперед, очки на женщине от удара разбиваются, а сама она откидывается на стену, ударяясь о нее головой. Теперь-то мне слышен истошный вопль. Второй из налетчиков почти одновременно бьет наотмашь мужчину в вязаной куртке и спортивных брюках — того самого, которого я видел на веранде. Третий рэкетир мне не виден, но я догадываюсь, что он стоит у стены, сбоку от окна.

Я выхватываю арбалет из-за спины и бью им в стекло. Двое налетчиков поворачиваются в мою сторону, а третий возникает вдруг, закрывая свет из окна. Арбалет слегка вздрагивает в моей руке, и тень исчезает с окна, превращаясь на свету в человека в черной кожаной куртке. Человек еще не ощутил боли по-настоящему, но лицо его уже перекосилось от первой ее волны и ужаса всего происшедшего. Эти двое не станут ломиться в окно, они бегут к выходу на веранду. Я перепрыгиваю через небольшой заборчик и оказываюсь у двери, раскрытой во двор, в нужный момент. Когда один из рэкетиров появляется на пороге, я пинаю дверь ногой. Слышится звон разбитого стекла, бегущий валится снопом на цементированный порожек. Я резко прыгаю в сторону и кульбитом преодолеваю заборчик, прокатываясь по цветнику и ощущая, как хрустят подо мной подмерзшие стебли давно умерших цветов. Я встаю на одно колено и сразу рефлекторно забрасываю правую руку в специально сшитый карман под воротником. Рука крепко захватывает тонкий стальной стержень. Бросок следует точно и в нужный момент, когда силуэт бегущего человека чуть-чуть не достигает невидимой линии, при пересечении которой он встретится с летящим металлическим предметом, стрелкой, сильно утолщенной на одном конце. Внутри этого утолщения залито граммов сто ртути, поэтому стрелка всегда втыкается в цель нужным концом.

Данный конкретный случай исключения не составляет: бегущий вскрикивает и мгновенно останавливает бег, падая на одно колено и прижимая руки к животу.

Ни секунду не оставаться на одном месте, иначе окажешься потенциальной мишенью. Я взлетаю назад и вбок, толкаюсь руками и приземляюсь метрах в трех от того места, где только что был. Все было сделано вовремя — тут же мне в уши вступает громкий треск. Спутать его с чем-либо трудно — это пистолетный выстрел. Свиста пули я не слышу, она прошла достаточно далеко от меня.

Однако игре в догонялки не время и не место. Я делаю несколько скачков зигзагами и скрываюсь за спасительной стеной. Потом наискосок пересекаю огород и перепрыгиваю через забор на соседнюю усадьбу. В том дворе собака сразу заходится истошным лаем, даже хрипеть начинает от усердия. Я снимаю маску, прячу ее. Потом взвожу пружину арбалета, прячу арбалет за спину под капюшон, там у меня для этого приспособлен карман. Перепрыгиваю через забор на улицу и иду вниз, удаляясь от дома Карпачевой.

Этой ночью Болотину звонят. И звонит ему Польшин.

— Послушай, тут срочное дело, — говорит он.

— Ночь на дворе, — ворчит Болотин. — До утра нельзя подождать, что ли?

— Слушай, ты кончай эти… — тон непререкаемый, повелительный.

— Да что уж так смертельно? — Болотин явно растерян.

— Смертельно. Надо двоих ребят пристроить в травматологию или хирургию.

— Куда?

— Ну, в ту больницу.

— Но ведь нет у меня там своих людей, это же только в терапии человек…

— …твою мать! — удивленно хрипит Польшин. — Они загнуться могут, а ты мне тут рассусоливаешь. Как из дерьма вас вытаскивать, так вы согласны, а как долги отдавать…



— Ладно, съезжу я сейчас, попробую устроить, — бормочет Болотин.

— Пробовать ни хрена! Часа через два самое позднее чтоб у меня был!

А на следующее утро я без особого труда «вычисляю» магазин, которым заведует Карпачева. Для этого я пользуюсь служебным телефоном своего приятеля. Тот работает художником при каком-то инициативном центре, ютится в крохотной комнатенке. В ней не то что рисовать — просто находиться больше получаса трудно, а уж для страдающих клаустрофобией и пять минут наверняка слишком большим сроком покажутся. Наверное, поэтому мой приятель и шатается целыми днями по смежным помещениям подземелья (центр размещается в подвале). Но телефоном комнатенка оборудована, и даже параллельных аппаратов на том номере нет. Шаг за шагом я решаю задачу определения номера телефона Карпачевой, совершив, как мне кажется, минимум операций для данных конкретных условий. Но звонить Карпачевой со служебного телефона по меньшей мере неосторожно. Поэтому я прощаюсь со своим приятелем (отыскав его в четвертой — последней по счету — комнате подземелья) и, выйдя на солнечный свет, тут же устремляюсь на поиски телефона-автомата. Происходит чудо, на которое я в глубине души очень надеялся, — Карпачеву зовут к телефону. Стало быть, она по крайней мере жива, если даже и не совсем здорова.

— Да, — произносит женский голос.

— Лидия Макаровна? — переспрашиваю я.

— Да-да, — подтверждает Карпачева и тут же подозрительно: — Ас кем я говорю?

— Это из городского бюро технической инвентаризации, — ляпаю я. — Вы проживаете по улице Маньчжурской, 17, в частном домовладении? Тут к нам обратились за справкой…

— Кто обратился? — резко перебивает она меня. И тон совершенно прокурорский. Твердая старуха. Ей вчера разбили очки, может, у нее даже сотрясение мозга. Рядом с ее домом стреляли, наконец. А она ведет беседу в этакой манере абсолютного превосходства. Таких разве чем проймешь?

— Это уже не имеет значения, кто обратился, — тон мой до предела официален. — Я хочу одно уточнить: дом номер семнадцать по улице Маньчжурской вам принадлежит?

— Мне. А с кем я все-таки говорю, как ваша фамилия? Ф-фу! А я уж было усомнился в вещах очевидных —

что именно на нее вчера был совершен налет. Богатая воровка и дура. Не добили ее молодцы Штогрина, добьют когда-нибудь экспроприаторы из другой «команды». И никуда она не побежит жаловаться, потому что товарищ Польшин обложил ее данью на свету и дает «наводку» ребяткам, которые орудуют в полутьме. Сто выстрелов из ста в «яблочко» — у Польшина досье на каждую потенциальную жертву Штогрина.

Интересно, а почему Штогрин этим занимается? Всего три года назад он работал завмагом — данные у меня все из того же источника, от Петриченко (как бы ему не показался подозрительным мой пристальный интерес к этой одиозной фигуре). Работал, значит, завмагом, а потом вдруг резко к избранной стезе охладел. Несмотря на дружбу с Польшиным, который уже не менее пяти лет является городским начальником отдела по борьбе с хищениями. Вроде бы должен себя чувствовать Штогрин за ним как за каменной стеной…

А если в этой задачке кое-какие величины с обратным знаком подставить, то решение тоже достаточно тривиальным будет выглядеть. Компаньоном, соучастником, подельником Польшин Штогрина мог просто вынудить стать. Ведь, как ни крути, Штогрин делает всю грязную работу, а Польшин — работу «белого человека». Прессинг в служебном кабинете можно и не учитывать, риск несоизмерим.

Но Штогрин тоже не высовывается особенно. Во время последней операции по выколачиванию материальных средств из старухи Карпачевой глава коммандос в машине сидел. И только в самый критический момент покинул транспортное средство, но и здесь не ринулся сломя голову в гущу событий, а пальбу затеял.

Вообще-то они быстро ретировались вчера. Я, обежав целый квартал поселка, успел вернуться на место происшествия слишком поздно: «уазик» мне, что называется, хвост показал. И ни в доме, ни во дворе у Карпачевых никого не оставалось. Хозяев, впрочем, я тоже не заметил, потому и звонил сегодня, справлялся относительно заведующей магазином.

На всякий случай я проверяю и вторую дверь, ту, что обращена к зданию института. Просто перестраховка, дверь, конечно же, заперта. У главного входа в мастерские я делаю то, что проделывал по крайней мере раз пятьдесят уже —^: на ощупь нахожу спрятанный под брезентовым козырьком пульт, щелкаю кнопками: 4-2-4-3-5-7. Сначала бразильская футбольная система конца 50-х, потом три простых числа подряд. Дока Алехин, великий программист. Специалист, флюсу подобный, как и большинство специалистов. Однако что-то уж я слишком того… слишком субъективно об Алехине.

Теперь дверь аккуратненько за собой притворим. Вообще-то от электронной сигнализации толку, почитай, никакого, только звоночек здесь звенит, и то не очень громко, если кто-то, не зная кода, пытается дверь открыть. Надо бы вывести сигнал на пульт дежурного в здании института. Ладно, это уж совсем не мое дело.

Два больших окна мастерских смотрят на глухой бетонный забор. Горит или не горит свет внутри, с улицы не увидишь. То, что дежурные сюда не заглядывают, установлено мною опытным путем. Не первый месяц тружусь здесь по ночам.

Включаю освещение, ставлю сумку на стул, потом нахожу ключ, спрятанный, как полагают работяги, в достаточно укромном месте — аккурат на том самом стальном ящике, в котором и размещается рубильник.

Здесь много чего можно сделать. Если умеешь, конечно. Токарный, фрезерный, строгальный станки, небольшая печь для закалки, установка индукционного нагрева, ванна гальваники. Мой арбалет, мои крючья, стрелки для метаний и много еще всяких хитрых приспособлений сделано мной здесь.

А вот за той дверью и переходом в другой корпус — моя лаборатория. Моя бывшая лаборатория. Этой дверью обычно не пользуются. Когда-то ключ от нее был только у Марсюка, завлаба. Сейчас он его наверняка потерял. Я помню, как на профсоюзном собрании обсуждался вопрос: открыть ли эту дверь для удобства сотрудников, которые в противном случае вынуждены будут проникать в мастерские через улицу, обходя главный корпус. Директор одним махом зарождающуюся дискуссию прервал: нечего любому и каждому фланировать по лаборатории приборостроения. Смешно вспоминать. Какой чепухой занимаются люди.

Для меня эта дверь не препятствие. Как и сейф, в котором старший инженер Ольга Зюзина хранит тиристоры, микросхемы, светодиоды — словом, все, что называется элементной базой. Вообще-то я должен ощущать какой-то моральный дискомфорт. За каждую пустячину, полученную у Зюзиной, надо было расписываться в специальной тетради. Ерунда, скоро новый год, и Марсюк тысяч на десять этих самых элементов спишет, уж я-то знаю.

Да, у них тут все продумано до мелочей. Наверное, кто-то сидел с карандашиком над листком бумаги и прорисовывал вот эту подъездную дорогу — как-никак пятьдесят метров асфальта вроде бы в никуда — эти глухие стальные ворота, откатывающиеся вдоль стены. Знатные ворота, преодолеть их можно разве что с помощью тарана. И смотрят ворота на парк, и подъезд к ним сделан с глухой улочки, вдоль которой стоят такие, вроде бы и необитаемые одноэтажные домишки. Вот и сейчас в них света нет. И вход автономный в сауну тоже предусмотрел этот кто-то. Дежурный у центрального входа может и не знать, что там делается. Нет, догадывается, конечно. Скорее всего дежурного предупреждают, когда не надо интересоваться сауной.

Мороз чувствуется порядочный. В свете далеких фонарей парка видны редкие снежинки. Машина притулилась у стены, почти с ней сливаясь. Я освещаю фонариком номерную табличку. Сходится, та машина, что надо.

На всякий случай я дергаю за ручку входной двери. Как же, так они тебе и позабудут ее запереть. Солидная дверь, прочная, сколоченная из толстых деревянных брусков.

Я немножко отступаю от стены, разбегаюсь и с первой попытки хватаюсь за нижнюю ступеньку пожарной лестницы. С чердака, взломав лючок, попадаю в какую-то кладовку — ведра, швабры, тряпье. А по чертежу здесь вроде бы спортзал значился. Дверной запор я снимаю своей универсальной «фомкой» с изящной небрежностью. Пожалуй, многим чердачникам и домушникам я сейчас солидную фору смог бы дать. Да, спортзал здесь, ступени ведут вниз ко входу в него. И сауна на том месте, на каком ей положено быть. Хорошо, когда строят в соответствии с чертежами.

Ключа в замке входной двери нет. Предусмотрительная публика, ведь сюда изнутри никак проникнуть невозможно, а они ключ все-таки забрали. На двери, сделанной из такого прочного, покрытого лаком бруса, что и дверь входная, табличка: «Восстановительный центр». А сама дверь, естественно, заперта.

Что же, приступаем к действию второму. Те же и неизвестный в маске. Поправляю маску и капюшон, сумку перебрасываю за спину, арбалет перехватываю половчее. Два шага назад от двери, разбег, прыжок, удар ногой под ручку, туда, где видна замочная скважина. Раздается треск, дверь открывается, но нога у меня ноет и деревенеет сразу.

Свет, очень яркий после полутьмы коридора, бьет по глазам. Большой самовар на столе, мягкие шикарные кресла, толстый ковер на полу, брошенные махровые полотенца. А людей нет, они там, в парилке, вон их одежда висит, в полуоткрытом шкафу. Что же они грохота не услышали, что ли? Я проскальзываю ко входу в парилку.

Дверь из парилки распахивается, мужчина, шагнувший за порог, получает сокрушительный удар в челюсть и укладывается на мягкий ковер. Знатный нокаут, минуту как минимум очухиваться будет; Я защелкиваю наручники на запястьях мужчины, оттаскиваю его подальше от двери. И в это время раздается женский визг.

— Тихо! — Арбалет перелетает в мою правую руку из левой, глядит на нее заостренным кончиком стрелки. Богатая женщина, что называется. Роскошное тело. Но в данный момент оно абсолютно не отвлекает моего внимания, словно женщина одета в глухое, до горла застегнутое платье.

— Тихо! — повторяю я. — Эта штука бьет абсолютно беззвучно, но сразу наповал. Сюда! — командую я, отступая от входа.

Она выходит вперед, с ужасом глядя на распростертое тело мужчины, замечает наручники.

— Оденьтесь, живо, — указываю я на халат, лежащий на спинке кресла. — Садитесь. И сразу будем говорить о деле. Вы — Любовь Григорьевна Семергей, старшая медсестра терапевтического отделения клинической больницы номер один. Вон тот голый джентльмен — главврач этого отделения Черныш Борис Федорович. У него, между прочим, двое взрослых детей. Но на вашу нравственность с точки зрения супружеской неверности мне наплевать. Такой дешевый шантаж в мои расчеты не входит.

Выражение панического страха на ее лице уже исчезло, она уже достаточно владеет собой. Н-да, дело мне приходится иметь отнюдь не с размазнями. Возможно, я проявил рыцарство не по средствам, позволив ей одеться.

— Любовь Григорьевна, — произношу я с нажимом. — Еще раз хочу повторить: эта штука убивает сразу. Так что я не буду подбрасывать материалы о вас в разные правоохранительные органы, хотя знаю о вас много и буду знать еще больше. Я просто щелкну вот этой железкой, и одной медсестрой, ворующей морфин, гидрохлорид кокаина, ноксирон и прочие сильнодействующие препараты, станет меньше. Вы будете отвечать на мои вопросы честно и без утайки. В дальнейшем шума тоже поднимать не будете. И партнеру своему, — я киваю на Черныша, который уже пришел в себя, но не шевелится, пытаясь сообразить, очевидно, что же это с ним произошло, — и партнеру своему то же самое настоятельно посоветуете. Меня интересует, какое участие во всем вашем деле принимал некий Болотин, — я замечаю, как она вздрагивает. Не такая уж твердая баба. — Еще меня интересует, каким образом у вас сходилось количество ампул — ведь должны сдавать пустые тютелька в тютельку?..

Слышится шорох за дверью, потом щелканье ключа в замке. Я приникаю к «глазку». Он. Похоже, один. Как только Болотип шагает в прихожую и привычно, чисто автоматически тянется к выключателю, я охватываю его сзади левой рукой за плечи, а правой изо всех сил бью по сонным артериям — большим и указательным пальцами. В кунфу этот прием называется достаточно экзотически: «пасть тигра». Я попадаю достаточно точно, потому что Болотин моментально обмякает, со стоном бормоча что-то.

Я волоку его в комнату, стаскиваю с него пальто, сажаю в кресло и надежно обвязываю капроновой веревкой — охватываю каждую руку, пропуская веревку под мышки, завожу за спинку кресла, обвязываю ноги, благо ножки кресла достаточно длинные, еще раз протаскиваю через спинку, делаю петлю вокруг шеи, а в завершение вяжу сзади узел, который и с посторонней помощью Болотину трудно было бы развязать.

Теперь подожду. Он будет приходить в себя, надо придержать его, а то еще вторично удавится петлей. Очухивается Болотин не скоро, с минуту еще приходит в себя, да и то после того, как я хлопаю его по щекам и брызгаю водой в лицо. Крупная волна проходит по телу, дрожь настолько сильная, что ножки кресла стучат по полу. Болотин с шумом втягивает в себя воздух, открывает глаза, вначале глядит бессмысленно, потом на лице его читается самый настоящий животный ужас.

— Ага, — говорю я. — С приездом, пассажир. Будем беседовать, Болотин. Мы с тобою вдвоем, и нас, как сказано в романсе, не видел никто. Если ты хочешь еще немножко пожить, то расскажешь мне все, о чем я спрошу. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. И только в такой раскладке, если хочешь сохранить здоровье.

Я вынимаю из-за пазухи стальную палочку. Щелчок — и палочка становится вдвое длинней, из нее выскакивает тонкое обоюдоострое лезвие.

— Вот, — медленно подношу лезвие к его подбородку. — Запугивать особенно не хочу, чтобы преждевременно ты со страху не загнулся, но глотку вскрою в полсекунды. Но сделаю это я только в том случае, если ты уж слишком будешь упорствовать в молчании. Мне ни к чему дарить тебе такую, почти что геройскую смерть. Я дам тебе возможность умирать долго, мучительно и некрасиво.

Острие впивается ему в подбородок. Болотин пытается отпрянуть, но только сильнее вдавливается в спинку кресла.

— Что тебе надо? — хрипит он.

— Всю информацию, какой ты располагаешь, и даже чуть больше — вдруг сам до чего-нибудь ценного дотумкаешь, досообразишь что-нибудь. Итак, идею с воровством и перепродажей лекарств Семергей подал ты?

— Она сама мне предложила.

— Не лги, — я резким тычком вонзаю лезвие в спинку кресла рядом с плечом Болотина, так, что разрезаю рукав свитера. — Семергей сдала тебя с потрохами. У тебя выход на аптечный склад, у тебя знакомые в аптекоуправлении, ты бывший провизор, идею ты вынашивал наверняка давно, а года два назад все это дело и раскрутил. А дело крутится вокруг больничной аптеки, где у тебя давняя подруга, некая Фойгель Ирина Владимировна, распоряжается выдачей. Семергей по должности положено составлять заявки на получение медпрепаратов, в том числе и наркотических средств. Вот наркотиков-то получалось из аптеки в несколько раз больше, чем необходимо, на целую роту наркоманов хватало. Пустые ампулы Семергей сдавала, только надписи на них стирались — поскольку «товар» уходил на сторону, приходилось сдавать стекляшки из-под чего-нибудь безобидного. Еще Семергей там, в терапевтическом отделении, колола димедрол и анальгин вместо промедола, который уходил опять же к тебе. Ключи от шкафа хранятся у Семергей и Черныша, твоего знакомого и по совместительству любовника Семергей. Ты-то все эти тонкости знаешь куда лучше меня. Ну, все сходится?

Ёолотин молчит. Я привстаю и резко бью его ногой. Удар носком тяжелого альпийского ботинка приходится чуть повыше челюсти, в щеку, слышится хруст. Полнокровное лицо Болотина мгновенно бледнеет. Как бы не окочурился, гад!

— Слушай, подонок, я же тебе обещал определенное количество здоровья в обмен на информацию. А получается наоборот — я рассказываю, ты, дерьмо, благосклонно внимаешь. У тебя расчеты с Фойгель за несколько месяцев. Ты Семергей таким образом контролировал. Ты понимаешь, что будет с тобой, если эти расчеты попадут к твоему покровителю Польшину в виде второго экземпляра? Он же поймет, что ты его надувал. Он тебя на части изрежет — руками Штогрина, конечно.

— Что я должен сказать? — сдавленно произносит Болотин.

— В начале этого года у них там, в больнице, «прокол» случился: какая-то врачиха случайно в их «кухню» влезла. Живо вспоминай, что дальше было!

— Семергей сразу мне сказала.

— А, ты так же оперативно посоветовался с Польшиным. Он кивает.

— И что с той женщиной стало?

— Не знаю. Он кого-то послал к ней разобраться. Пол уходит у меня из-под ног. Черные молнии вьются перед глазами.

— Врешь, подонок, — я бью его наотмашь в правую бровь и скулу. Шершавая перчатка рвет кожу, бровь мгновенно вспухает багровым рубцом и начинает кровоточить. — Ты Ярмолицкого, наркаша этого, ему подставил?

— Он сам приказал так сделать. Это он все… — Кровь тонкой струйкой сбегает по скуле, глаз Болотина начинает заплывать.

— Кого он послал вместе с Ярмолицким? Штогрина? — Нет, Винокурова, кажется.

— Кажется или в самом деле Винокурова?

— Да, его.

— Кто такой Винокуров?



— Ну, он вместе со Штогриным.

— Чем он занимается, где живет?

— Где живёт, точно не знаю. На Мироновке где-то… Каратэ он преподает в спортшколе, что ниже Центрального рынка. В той школе легкоатлетический манеж.

О других он говорит охотно и много. Но ведь я именно это и хотел узнать — кто. Удивительно устроено это двуногое животное. Вот сидит Болотин, такой элегантный и самоуверенный доселе, с такими выбритыми до синевы, глазированными пухлыми щечками, а теперь одна щечка вспухла, пара зубов расшаталась или раскрошилась, глаз закрылся, и поет Болотин соловьем. Попробовал бы я эффект такого пения вызвать тем, что говорил бы ему «вы», задавал корректные вопросы-уловки. Подчиненные товарищи Берии все-таки добивались успеха с наивысшим КПД.

— Как вы убрали Ярмолицкого? Кто его вывез?

— Я только за рулем сидел. А так вообще-то его везли Штогрин и Винокуров. Они мне сказали, я повез.