– Нет…

– Представь себе, как будут рассуждать полицейские… Легко догадаться, что за этим последует… Не звони, а то мы оба пропали.

– Так что же делать?

– Подожди.

Своими длинными мягкими ладонями он начал медленно растирать себе щеки, лоб, веки.

– Никто не видел, как входил твой муж, — продолжал он. — Он заранее подготовил свой приход. Принял все меры предосторожности… Брунштейн, Флоранс и все люди, бывшие в баре, уверены, что он едет в Париж… Понимаешь, куда я клоню… Завтра они будут свидетельствовать одно и то же… Почему бы нам…

– Рано или поздно все откроется, — устало сказала Ева. Она так и не повесила трубку.

– Мы будем защищаться. Он заставляет нас защищаться. Я не хочу, чтобы ты стала жертвой скандала… по моей вине… Твой муж слишком много выпил, ты сама видела… Он нервничал, и все это заметили. Он прекрасно мог проскочить вираж… вот-вот, то, что надо: он сорвался на вираже…

Ева повесила трубку. На лбу у неё пролегли глубокие морщины, сразу состарившие ее. Лепра подумал, что она выглядит вполне на свой возраст.

– У Ансениса на дороге полно крутых поворотов, — продолжал он. — Я просто положу тело в машину… Я буду там через час-полтора… Сяду на «скорый» в Ансенисе.

– Это высоко? — спросила Ева.

– Метров двадцать, насколько я помню. Там нет даже парапета. Машина разобьется внизу о валуны.

– Жан… Ты меня пугаешь.

– Я?

– Можно подумать, ты все рассчитал заранее.

– Ева, дорогая моя, послушай… Разве я напоил твоего мужа? Я посоветовал ему вернуться? Угрожать, шантажировать нас?

– Нет, но… когда он говорил… у тебя было время подумать… обо всем, что ты мне сейчас объясняешь.

Лепра подошел к Еве, снял телефонную трубку.

– Лучше позвонить в полицию, — сказал он.

Она взяла его за запястье, опустила руку с трубкой на рычаг.

– Прости меня. Ты знаешь, какая я… Ты прав… Для него все кончено, это уже ничего не изменит, а мы…

Она приникла к нему, и он почувствовал, как ее руки обвили его и начали сжимать, сжимать в каком-то исступлении. Так она плакала — на свой манер.

– Я очень сожалею о том, что произошло, — сказал Лепра своим самым задушевным голосом. — Я так тебя люблю сейчас. И я не хочу тебя терять. Я сделаю что угодно, лишь бы тебя не потерять.

Его голос задрожал. Слова всегда волновали его. Он еще не до конца осознал, что убил Фожера, но на самом деле он решился на это ради того, чтобы удержать Еву подле себя.

– Ты ведь доверяешь мне? — спросил он, поглаживая ее по волосам. — Надо, чтобы ты всегда мне верила… Мне необходимо твое уважение.

Она решительно отстранилась от него.

– Давай я тебе помогу.

– Дотащи его со мной до машины. Дальше я сам справлюсь.

Они подошли к телу. Поскольку между ними вновь установилось доверие, переполнявший их страх исчез. Фожер был теперь просто трупом. Они взяли его за ноги и за плечи с каким-то чувством скорбной дружбы, перенесли его как раненого, не произнося ни слова. На минуту остановились на крыльце. На все это сверху глядели звезды.

– Пошли, — выдохнул Лепра.

Аллея казалась бесконечной. Их мог заметить поздний прохожий. Они старались ни о чем не думать, призывая на помощь остатки сил. Никто из них не имел права пасть духом раньше другого. Ева была еле жива, когда они положили тело на траву около машины. И тем не менее, именно она открыла дверцу и села, чтобы помочь Лепра. Они усадили Фожера в углу на переднем сиденье.

– Вытяни ему ноги, — сказал Лепра. — Он одеревенеет, и тогда мне не усадить его за руль.

Фожер, казалось, спал, приткнувшись в уголке. Голова больше не кровоточила. Из предосторожности они надели на него фетровую шляпу, которую он оставил в машине вместе с перчатками.

– Надеюсь, все будет хорошо, — сказал Лепра. Ева в ответ поцеловала его в щеку.

– Удачи, дорогой. Я буду думать о тебе.

Машина тронулась. Ева заметила, что дрожит.



III



– Я убит, — сказал Мелио, — просто убит. Это невероятно.

– Он выпил лишнего, — сказал Лепра.

– Я знаю. Он вообще слишком много пил. Я не раз говорил ему об этом. Но он же не был пьян!

– Почти, — сказала Ева.

Мелио покачал головой, указывая на кипу газет на столе.

– Ему устроили достойные похороны… Бедный Морис! Такая глупая смерть… Я как сейчас его вижу, — он стоял там же, где стоите вы, мы виделись недели три назад. Он работал над новой песней. Был весел как всегда. Впрочем, все-таки не так, как раньше. Но если бы что-то его тревожило, он бы со мной поделился. Фожер ничего от меня не скрывал. А что вы думаете! Мы дружим тридцать лет. Я, впрочем, спрашивал его. Я, помню, поинтересовался, как его дела, здоровье. Он рассмеялся. Мне кажется, я до сих пор слышу его: «Эта песенка задаст мне хлопот, — это его собственные слова, — но ничего, увидишь, это будет моя лучшая песня!» Такой уж он был, Фожер! Всегда полон сил, уверен в себе… Извините, мадам.

Мелио поднялся, прошелся по кабинету, с трудом сдерживая волнение. Лепра с любопытством наблюдал за ним. Он несколько раз видел его в мюзик-холле и у Фожеров, но они никогда не разговаривали. И вот он здесь, в этом кабинете, где чередой проходили знаменитые композиторы, признанные звезды. В один прекрасный день он положит на этот широкий стол, против которого он сейчас сидел, текст своей первой песни. И тогда этот коротышка, который сейчас протирал стекла очков, будет держать в своих руках его жизнь… Какой он, право, незаметный, робкий, тщедушный… Детские запястья, шея тощая, лицо дохляка, растопыренные, дурацкие уши… И одет, как клерк. Но диски Сержа Мелио известны во всем мире.

– Может, удалось бы его спасти, найди они его чуть раньше.

– Нет, — сказала Ева. — Он умер сразу. Машина превратилась в груду металлолома.

Она отвечала спокойно, не пытаясь изображать волнение, которого не испытывала. Поскольку Мелио знал все о жизни Фожера — ни к чему и притворяться.

– И все-таки странное происшествие, — продолжал Мелио.

– Вовсе не странное! — оборвал его Лепра. — По заключению полиции, в тот вечер был густой туман, а виражи там крутые. Я их знаю. Уверяю вас, там крайне опасно. Это не первый несчастный случай на том месте.

Мелио присел на угол стола, чтобы быть поближе к Еве. На Лепра он не смотрел. Не исключено, что само присутствие здесь пианиста казалось ему неуместным.

– Что вы теперь собираетесь делать? — спросил он.

– Не знаю, — сказала Ева. — Сначала мне надо отдохнуть. Смерть моего мужа влечет за собой много проблем.

– Если я могу быть вам полезен… — начал Мелио.

В его словах не прозвучало и толики тепла. Он был слишком большим другом Фожера, чтобы быть другом Евы.

– Да, конечно, — с достоинством сказала Ева отрешенным голосом. — Может, вы смогли бы мне помочь. К моему величайшему удивлению, муж не оставил завещания. Он вам не давал никакого документа?…

Мелио прервал ее жестом.

– Нет, ничего, абсолютно ничего… Но, однако…

Лепра делал вид, что его крайне занимает последняя модель электрофона Мелио. Затем он медленно пошел вдоль книжного шкафа, остановился перед большим концертным плейером, стоявшем на возвышении. Отблески света играли на его блестящей поверхности. Он уже не слышал Мелио, который, склонившись к Еве, что-то ей тихо говорил. Ему хотелось уйти отсюда на цыпочках и смешаться с толпой на бульваре. Он увидится с Евой позже, когда у нее найдется время вновь подумать о своей любви. Последние пять дней она как чужая. «Нужен ли я ей вообще?» — этот вопрос Лепра задавал себе постоянно. Нет, его любовница не думала о нем. Ей хватало хладнокровия, чтобы говорить о делах, принимать людей, болтать по телефону, писать, писать! Кому она писала часами? Друзьям, рассеянным по разным странам. Иногда она просто ставила его перед фактом: «Сегодня я обедаю с Мюриэль, она проездом в Париже. До вечера, дорогой». Но вечером она перезванивала ему: «Увидимся чуть позже. Сейчас я не могу. Я все тебе объясню».

Он ужинал один, в первом попавшемся ресторане, и не мог избавиться от какого-то смутного огорчения, от саднящей боли в груди. Она любила его — в этом он был уверен — как, быть может, никогда никого не любила. Но стоило ей отдалиться от него, он исчезал из ее жизни. Она принадлежала всем остальным. Она им себя предлагала. Она так смотрела на мужчин, что те невольно начинали за ней ухаживать… без всякой задней мысли! Она делала это специально, чтобы возникло некое напряжение — ее излюбленная атмосфера. А также чтобы можно было перейти на дружеский фамильярный тон и тут же рассказать незнакомым людям о самом сокровенном и обращаться с ними, как с близкими приятелями. Мужская дружба была нужна ей как воздух. С первого взгляда она проникала в самую душу, догадывалась об огорчениях, о провалах, о еще незажившей ране. Она улавливала аромат этих чужих жизней, которые соприкасались с ее собственной, и жадно вдыхала его, пьянея. Ее всегда тянуло испытать на себе все невзгоды, о которых ей рассказывали, справиться с ними, услышать в них какой-то человеческий патетический резонанс, подобный музыкальному аккорду. Лепра, уставившись на огромное черное крыло рояля, видел перед собой только вереницу Ев, населявших его память. Какая из них была подлинной? Та, которая порой рыдала у него на груди, и ее приходилось утешать, как девочку? Или та, что говорила ему: «Я встретила Ларри. Он не изменился», — и тут же замыкалась в себе и сидела молча, погрузившись в свои далекие мысли? Или та, что шептала: «Мы всегда одиноки!»? Неуловимая Ева! В данный момент она исполняла роль вдовы в комедии соболезнований. Бывшая статистка слишком далеко зашла в чувстве условного. Чтобы забыть прошлое, может быть, но какое прошлое?

Ева встала, и Мелио пошел за ней к дверям. Лепра присоединился к ним и холодно кивнул на прощание.

– Лицемер, — сказала Ева на лестнице. — Странно, что Мориса всегда окружали такие люди. Возьми его импрессарио, Брунштейна! Каналья, вечно он сидел у него на шее…

– Мы тоже, — тихо сказал Лепра, — составляли его окружение.

– У тебя опять приступ тоски, Жанчик.

Она остановилась перед гигантским магазином Мелио. В витрине перед пластинками стоял портрет Фожера, вокруг его властного лица порхали бесчисленные названия песен.

– Пошли, — сказал Лепра.

Она последовала за ним, но обернулась. Фожер по-прежнему смотрел на них из витрины, и Лепра пришлось снова повторить про себя все ту же фразу, которая, впрочем, уже не успокаивала его: «Это была законная самозащита». Иногда он верил в нее, иногда жестко говорил себе: «Ладно, я его убил. Теперь надо об этом забыть». Он был уверен, что забудет. Он слишком поглощен Евой. А может, Ева была поглощена Фожером? Надо было найти удобный момент, поговорить с ней как раньше, так же откровенно. После Ла Боля они почти не виделись, и Ева принадлежала скорее мертвому Фожеру, чем живому Лепра.

– Мелио думал, что я откажусь от своих контрактов. Не понимаю, что он тут химичит. По-моему, хочет протолкнуть малютку Брунштейн.

Лепра не ответил. Он шел рядом с Евой. Он хотел обнять ее, прижать к себе, толкнуть в какую-нибудь подворотню и нацеловаться с ней наконец вволю. Ему было наплевать на Мелио и на Флоранс, и на карьеру Евы, да и на свою собственную тоже. Он просто мальчик, который слишком много работал, страдал, нуждался и теперь хочет жить, просто жить! Препятствие исчезло. Нельзя терять ни минуты. Он остановил такси и назвал адрес Евы.

– Спасибо, — сказала она, — очень мило с твоей стороны, я уже изнемогаю от всех этих визитов.

Лепра придвинулся к ней и взял ее за руку.

– Не надо, — сказала она, — будь паинькой.

– Мне кажется, ты на меня сердишься.

– Я? Котик мой, с чего бы мне на тебя сердиться? Просто надо пережить этот период, вот и все. И потом, ведь я, и правда, не была Морису хорошей женой. Он был… невыносим, но любил меня по-своему.

Лепра прекрасно знал эту сторону характера Евы, то, что она называла «Севером». Эту женщину, живущую такой бурной жизнью, всегда потакавшую своим желаниям, женщину, которая так гордилась своей независимостью, могли уничтожить только угрызения совести. И не просто какие-нибудь банальные переживания. Она винила себя в том, что не была до конца самой собой, не смогла удивить человека, который ее любил.

– Я знаю, о чем ты сожалеешь, — сказал Лепра. — Теперь, когда он мертв, ты хотела бы стать его служанкой, да?

– Нет, не служанкой, — подругой. Почему между мужчиной и женщиной невозможна дружба? Я не могу правильно выразить, но очень хорошо ощущаю это.

– Мы с тобой друзья.

– Ты еще слишком молод, Жанчик.

– Прошу тебя, — проворчал Лепра. — Говоришь обо мне, как о собачонке. Цацкаешься с ней, а потом…

Ее рука в тонкой черной перчатке легла ему на губы.

– Смотрите пожалуйста, он злится!

Лепра резко отстранился.

– Все, хватит. Ты хоть иногда пытаешься встать на мое место? Ты догадываешься, как я живу после той субботы? И в тот момент, когда я так нуждаюсь в тебе, ты…

Он уже заикался, с яростью сознавая, что его лицо искажается от волнения. Ева терпеть не могла эти взрывы, проявления слабости. Она любила людей бесстрастных, тех, кто улыбается перед дулом ружья. Когда он хотел позлить ее, он говорил: «Ты героиня в поисках амплуа». Но он-то знал, что она обожает залечивать раны, которые сама же нанесла. Поэтому он сдержался.

– Ева, милая, прости… Ты права. Но я так нуждаюсь в тебе. Я все время думаю о том, что произошло. Мне кажется, ты стала какая-то другая.

– Замолчи, нас могут увидеть.

– Ответь мне, что изменилось?

Она рассмеялась, запрокинув голову, и тут же снова стала прежней кокеткой, такой желанной в своем трауре, и Лепра понял, что она снова принадлежит ему. Он увидел в ее глазах влажный отблеск любви. Он сжал ей запястье и большим пальцем провел по ладони под перчаткой.

– Ева…

Он иногда, неожиданно для самого себя, начинал говорить чужим хриплым голосом, но Ева знала этот голос и впитывала его всей кожей, как обжигающие лучи.

– Ева… я люблю тебе еще больше. Теперь я могу в этом признаться. Нас уже ничто не разделяет. Мы же не хотели того, что случилось. Мы не виноваты ни в чем. Понимаешь?

– Ну конечно, Жанчик.

Он нагнулся к ней и, прильнув губами к любимой ложбинке за ухом, куда она всегда брызгала духами, прежде чем раздеться, горячо прошептал:

– Можно, я пойду с тобой?

Такси замедлило ход. Лепра начал шарить в карманах в поисках мелочи, расплатился и быстро обошел машину, чтобы открыть дверцу. Он хотел внести ее в дом на руках. Он был страшно горд, что показал себя таким властным..

Она-то думала, что он слабак, а он оказался сильнее ее. Благодаря своей красоте, таланту. Кроме того, еще и потому, что он прекрасно умел быть именно таким мужчиной, какого она хотела видеть рядом с собой. Он был чувствительным, открытым, легким. Играл он виртуозно, привык вызывать интерес, а потом и полное восхищение публики, но только Ева была его настоящей публикой. Она придумала себе ностальгического, страстного, великодушного Лепра. Она была не прочь, чтобы жизнь походила на книгу.

Лифт остановился на четвертом этаже.

– В квартире пусто, — сказала Ева. — Старушка Жанна ушла на пенсию.

Она впустила его и, не успев еще захлопнуть дверь, очутилась в его объятиях. Они долго стояли в передней, раскачиваясь словно на ветру. Шапочка Евы упала на пол, она наступила на нее, не замечая. Лепра, освобождаясь от себя самого, снова, в который раз, познавал доброту, нежность, забвение.

– Пойдем, — прошептал он.

Она, растерявшись, задыхаясь, позволила ему увести себя за руку. В гостиной перед роялем Фожера она начала слабо сопротивляться.

– Жан… нехорошо… Не здесь…

Но он уже расстегивал ей кофточку. В дверь позвонили.

Замерев, они внезапно увидели лица друг друга, полные желания. Оба разжали объятия, прислушались.

– Не ходи, — попросил Лепра.

– Это почта, — прошептала Ева. — Консьержка, наверное, нас заметила.

Она медленно пошла к двери, смотрясь в каждое зеркало, поправляла прическу, одергивала юбку. Лепра вздохнул, закурил. Теперь ему оставалось только уйти. На мольберте стоял портрет Фожера кисти Ван Донгена. Лепра повернулся к нему спиной, но и на рояле красовалась фотография Фожера. Лепра принялся нервно ходить взад-вперед по гостиной. Что она там делает в прихожей? Наверняка распечатывает письма, а когда вернется сюда, очень изумится, что он здесь. Он вышел в переднюю. Нет, Ева вовсе не распечатывала письма, она изучала аккуратно обвязанный бечевкой плоский пакет.

– Что это? — спросил Лепра.

– Не знаю. Адрес отправителя не указан. Посмотри, какой легкий.

Лепра подбросил посылку на руке.

– Возьми в гостиной нож для разрезания бумаги.

Лепра разрезал веревку и вынул из пакета прямоугольную коробку. Он не торопился, в отместку Еве. Почему бы не бросить этот пакет куда-нибудь на кресло и вскрыть его попозже… После.

– Это пластинка, — сказал он.

Он перевернул коробку и теперь держал диск на вытянутой руке.

– Тут нет фирменного знака, — заметил он. — Наверное, какая-то любительская запись… Ну ее к черту!

Ева получала массу пластинок из провинции, иногда из-за границы. Незнакомые корреспонденты придумывали песенки, с грехом пополам записывали их и посылали Еве в надежде, что она согласится исполнить их шедевр.

– Да нет. Дай сюда, — сказала Ева.

У нее была привычка серьезно прослушивать все пластинки. Два или три раза она таким образом нашла талантливых молодых людей и в дальнейшем следила за их карьерой с великодушием, которое Лепра находил чрезмерным. Во всяком действии, лишенном личного интереса, он видел влюбленность и страдал от этого. Ева поставила пластинку, села и улыбнулась Лепра.

– Ты ведь знаешь, у меня нет никаких иллюзий!

Но с первых нот, прозвучавших в комнате, она застыла и подалась вперед. Замер и Лепра, и сигарета медленно догорала у него в руке. Музыка лилась легко и непринужденно, словно простой незамысловатый мотивчик, который насвистываешь, даже не отдавая себе отчета, машинально, глядя, как по стеклу барабанит дождь. Пианист был далеко не виртуозен, но особенно и не усердствовал. Он играл так, как чувствовал, иногда совершая мелкие оплошности, которые придавали музыке еще больше шарма.

– Это он, — прошептала Ева.

Лепра тоже узнал манеру Фожера и тут же понял, что этой песне суждено стать шедевром. По мере того как вырисовывался мотив, нежный, уязвимый, но тем не менее ироничный, внутри у него все сжималось, вздрагивало, словно он проглотил что-то кислое. Короткий веселый рефрен был полон динамики, как танцевальные па. Эта музыка незаметно проникала вам в душу, а плечи и голова неожиданно начинали раскачиваться в такт. Лепра всем своим существом почувствовал ее непобедимое очарование. Он посмотрел на Еву. Она была смертельно бледна. Он протянул руку, чтобы выключить проигрыватель.

– Оставь! — крикнула она.

Пианист вновь повторил тот же мотив. Лепра невольно начинал мысленно обрисовывать себе тему: это песня о любви, с привкусом слез, с чуть болезненной патетикой прощания. Но рефрен был исполнен мужественности и захватывал слушателя полностью. Он пел триумф жизни. Лепра не осмеливался даже шевельнуться, боясь встретиться глазами с портретом Фожера. Фожер был здесь, спокойный, уверенный в себе, в своей силе. Ева опустила голову. Может быть, для того, чтобы лучше представить себе своего мужа: как он сидит за инструментом, с сигарой, прилипшей к губе, как его толстые пальцы ищут клавиши. Пластинка была так качественно записана, что слышно было даже поскрипывание табурета и шумное дыхание композитора.

«А ведь недурно!» — произнес голос Фожера… Они оба подскочили, и Ева не смогла сдержать вскрика. Иголка по-прежнему кружила по диску с чуть различимым шорохом: «Может, это лучшее, что я сочинил в своей жизни», — сказал голос. Они поняли, что запись продолжается, и с ужасом посмотрели друг на друга. «Я сочинил эту песню для тебя, Ева… Ты слушаешь меня?.. Это, наверное, последняя моя песня…»

Он делал короткие паузы, затем обрушивался на ошеломленных слушателей с новой силой… Фожер говорил совсем близко к микрофону, очень доверительно, и каждое слово выделялось с какой-то душераздирающей интимностью. Ева сделала шаг назад, как будто коснувшись лица своего мужа.

«Ева, прости меня… я вульгарный человек, ты мне часто это повторяла… У меня осталось лишь это, дурацкое средство… но так, по крайней мере, ты не сможешь меня перебить… Считай, что эта пластинка — мое завещание…».

Лепра раздавил в пепельнице окурок, обжигавший ему пальцы. Ева улыбнулась ему смутной дрожащей улыбкой, умоляя его не двигаться, и Лепра замер.

«…Я давно наблюдаю за тобой… Можно, я буду с тобой на ты?.. Сейчас это уже не имеет значения, а мне будет приятно. Ты безумна… Мы не были счастливы вместе… однако, я любил тебя… Боже, как я тебя любил… И ревновал… у тебя невозможный характер…»

В его голосе проскользнули веселые нотки, он сдержанно усмехнулся. Ева плакала.

«Ты хочешь обладать правами мужчины и привилегиями женщины! Так что у нас с тобой и не могло получиться… Ладно, бог с ним! У тебя были любовники. Хорошо! Но я хочу поговорить с тобой о малыше Лепра…»

Ева хотела выключить проигрыватель. На сей раз Лепра остановил ее руку. Он медленно сел на ковер у ее ног.

«Он, конечно, смазливый мальчик. Слишком смазливый. В нем есть все необходимое, чтобы тебе понравиться, а главное, он абсолютно тебе покорен. Ты влюблена, влюблена по-настоящему. Я тут лишний. Если однажды ты услышишь эту запись, это и будет доказательством того, что я оказался лишним… Такая страстная женщина, как ты, и мужчина, готовый на все, как он… я понимаю, что это означает. Не знаю, как это случится, но это случится… Поэтому я дам тебе совет, малютка Ева: берегись…»

Они оба похолодели. Голос его звучал как никогда сердечно.

«Дарю тебе эту песню. Я писал ее, думая о тебе. Надеюсь, ты не откажешься ее спеть… ты поможешь мне остаться в памяти моих слушателей… Это твой долг… твой долг… твой долг…»

Пластинку заело, и голос казался механическим, хотя это нелепое повторение придавало ему какой-то угрожающей оттенок. Лепра выключил проигрыватель. Когда Ева повернулась, его поразило ее растерянное лицо. Он схватил ее за плечи.

– Ева, приди в себя, милая моя… Ничего страшного нет. Просто мы не ожидали этого. В конце концов, все не так серьезно.

– Это очень даже серьезно, — прошептала Ева. — Для тебя, может быть, и нет. Для меня это ужасно. Он считал, что я способна на… О Жан!

Она положила голову на его плечо, словно признавая себя побежденной. Лепра хотел обнять ее, но она его оттолкнула.

– Подожди…

Она снова включила проигрыватель, но рука ее так дрожала, что ей никак не удавалось опустить иглу. Из динамиков доносились безобидные обрывки фраз: «можно, я буду с тобой на ты… У тебя были любовники… малютка Ева, берегись… Ты поможешь мне остаться в памяти…»

– Хватит, хватит! — закричала она. — Прошу тебя, Жан… Заставь его замолчать!

Он вырвал вилку из розетки, и проигрыватель замолк. Теперь их терзала наступившая тишина. Лепра, сунув руки в карманы, опустил голову на грудь, внимательно изучая орнамент на ковре.

– Откуда эта пластинка? — произнесла она наконец. — Чего он хотел? Ему было прекрасно известно, что я никогда не спою эту песню!

– Может, этого он и добивался, — заметил Лепра, — помешать тебе спеть ее.

И снова воцарилось молчание. Потом он проговорил:

– Ты правда считаешь, что я на все способен? По-твоему, я во всем виноват?

Он не спускал глаз с Евы.

– А по-твоему, — сказала она, — я навязываю тебе свою волю?

Ни он, ни она не знали, что сказать. Внезапно они стали почти врагами. Лепра опустился перед ней на колени.

– Этот вопрос мы и должны задать себе, — прошептал он. — Ева, ты ведь уверена, что я сделал это случайно? Хорошо. Твой муж ошибся. Он вообразил себе какой-то идиотский заговор. У нас и в мыслях не было его убивать. Вот наша правда. Поэтому я предлагаю тебе уничтожить диск.

– А песня…

– Тем хуже для нее. Будь последовательна, дорогая. Нам хватило мужества инсценировать этот несчастный случай, чтобы… избежать худшего. Мы не можем хранить эту пластинку. И потом, я тебя знаю. С тебя станется — будешь слушать ее в одиночестве и убеждать себя, что мы с тобой чудовища.

– Это правда.

– Вот видишь.

– Но ты кое-что забыл. Кто-то знает, что эта пластинка существует. Кто-то слушал ее до нас.

– Кто?

– Тот, кто послал ее.

Лепра нахмурился.

– Тот, кто послал ее, — проговорил он изменившимся голосом. — Я не подумал об этом.

Он прыжком вскочил на ноги и схватил пакет. Адрес был с большим усердием выведен печатными буквами. На почтовом штемпеле было помечено: «17, авеню Ваграм».

Лепра скомкал бумагу и взял коробку. Обыкновенная картонная коробка.

– Ну, правильно, — сказал Лепра. — Кто-то в курсе… А впрочем, все это просто чушь. Вряд ли такой человек, как твой муж, будет делиться подробностями своей интимной жизни. Даже Мелио ничего не знал. Но я начинаю понимать, чего он добивался. Он записал этот диск, сам запечатал пакет, написал адрес и затем кому-то отдал его, может, просто какому-нибудь посыльному в ресторане: «Если я умру от несчастного случая, пошлите, пожалуйста, этот пакет по адресу…»

– Но зачем?

– Чтобы досадить тебе. Чтобы разлучить нас. Это очевидно. Или просто ради красивого жеста! Я тоже был потрясен… Но теперь…

Лепра посмотрел на портрет Фожера. Ему уже не было страшно.

– Я разобью пластинку, — сказал он, — но прежде перепишу музыку. Красивая песня. Жалко ее уничтожать.

Он порылся в своем бумажнике и вытащил обрывок бумаги.

– Включи, пожалуйста, проигрыватель.

Вновь зазвучала музыка. Лепра уже знал ее наизусть. Он отмечал ноты, почти не думая, восхищаясь простым и ясным искусством Фожера. Никто не споет эту мелодию, но он сам, позже, подыщет слова, которые передадут все чувства композитора. «Это твой долг!» — в голове звучали последние слова Фожера. Ненависть вновь проснулась в нем. Он быстро дописал ноты и схватил пластинку.

– Позволь мне это сделать. Мы должны обезопасить себя.

Диск прогнулся, но сломать его было нелегко. Лепра пришлось разбить его каблуком на каменной плите перед камином. Он даже не слышал, как зазвонил телефон. Ева, словно сомнамбула, пересекла комнату и сняла трубку, и ее лицо вытянулось:

– Сейчас приеду, — сказала она.

– Что там еще?

– Мелио получил по почте пакет. Хочет нам его показать.



IV



Серж Мелио, раскрыв объятия, пошел навстречу Еве.

– Извините меня, дорогая, что я осмелился вас побеспокоить, но я просто потрясен… Садитесь, прошу вас… Вы тоже, мосье Лепра.

Чувствовалось, что он растерян, возбужден, даже как-то странно весел. Он показал на свой стол, где лежал бумажный пакет, обрывки веревки и свернутый лист нотной бумаги.

– Я получил это с четырехчасовой почтой, — сказал он. — Просто невероятно!

Он нацепил массивные очки в черепаховой оправе, почти полностью скрывавшие его лицо, и развернул листок.

– Это песня, — сказал он. — А ее автор… впрочем, нет… смотрите сами.

Он протянул Еве партитуру и из вежливости обратился к Лепра:

– Тут столько поэзии, профессиональности, такое мастерство… Слова донельзя простые, и однако… А название: «Я от тебя без ума»! Это обращено к каждой женщине, к каждому мужчине: «Я от тебя без ума». Влюбляешься в нее сразу, стоит только услышать…

Он наблюдал за Евой краешком глаза, ожидая движения, вздоха. Ева протянула листок Лепра.

– Это последняя песня моего мужа, — сказала она.

Лепра узнал небрежный тяжелый почерк Фожера — ему не надо было читать партитуру. Это была та же песня. Фожер решил послать Мелио не пластинку, а рукопись с текстом трех куплетов.

– Можете представить себе мое изумление, когда я распечатал пакет, — сказал Мелио. — Это было так неожиданно…

Лепра положил листок на стол. Мелио смотрел на Еву. Лепра, не говоря ни слова, перевернул пакет. Тот же вид, тот же цвет. Адрес написан печатными буквами. То же почтовое отделение. Лепра вновь сел, делая вид, что слушает Мелио.

– Что вы думаете об этой песне, господин Лепра?

– Замечательная песня.

– Замечательная! Да это лучшая его песня, вы понимаете?! Невероятно. У нее будет оглушительный успех, можете мне поверить.

– Нет, — сказала Ева, — у нее не будет оглушительного успеха, потому что вы ее не издадите.

– Я не…

Мелио снял очки, нервно протер стекла уголком носового платка. Он взглянул на Еву с какой-то злостью.

– Знаете, моя дорогая, я что-то не вполне понимаю…

– Я полагаю, — резко сказала Ева, — вы не собираетесь эксплуатировать смерть моего мужа?

– Эксплуатировать? — воскликнул Мелио. — Эксплуатировать? Причем тут это! Наоборот. Это будет ему памятью. В эту песню он вложил лучшее, что в нем было. У меня нет никакого права… Нет, эта песня уже принадлежит публике.

– Подумайте все-таки.

– Я уже подумал.

Ева силилась сохранять хладнокровие, но на ее лице так ясно читались презрение и ненависть, что Лепра, опасаясь взрыва, поспешил сменить тему.

– Господин Мелио, — сказал он, — вы знаете, кто послал вам этот пакет?

Мелио недобро взглянул на него.

– Нет, не знаю. Сначала я подумал, что послала сама мадам Фожер. Но поскольку она мне ничего не сказала… А потом, какая разница? Главное, что его песня у меня. Может, Брунштейн послал или другой приятель Фожера…

Он сел за стол, скрестил руки и снова превратился в наводящего страх делового человека.

– Мадам, я был лучшим другом вашего мужа и остаюсь его издателем. У меня есть контракт, дающий мне право на все его произведения. Я имею право и на эту песню тоже. Как друг я обязан ее издать. Поставьте себя на мое место… Давайте отрешимся на минуту от наших чувств… Дайте мне договорить… Есть ли причина, серьезная причина, которая помешает мне выпустить эту песню?.. Я согласен, что трагическая смерть Фожера тоже внесет свой вклад в этот успех. Такова уж публика. Я тут не властен. Но я готов отречься от всех своих прав, если вы считаете, что я хочу нажиться на смерти вашего мужа.

Он ждал ответа, возражения, потом покачал головой:

– Допустим, что Фожер жив… Он посылает мне песню. Я ее издаю, вы исполняете ее. Да, а что вы хотите, такова наша профессия. Он пишет песни, я их печатаю, вы поете. Вы сами, кстати, утром сказали мне, что хотите петь, и вы правы.

– Я не буду больше петь, — сказала Ева.

Лепра понял, что она приняла это решение внезапно, чтобы досадить Мелио. И она это решение уже не переменит. Мелио, наверное, подумал то же самое, ибо умоляюще протянул к ней руки.

– Не отказывайте вашему мужу в этой последней радости. Я не прошу вас исполнять ее на сцене. То, что я прошу, гораздо легче: запишите ее на пластинку.

– Нет.

– Вы внимательно прочли текст? Вы понимаете, насколько он согласуется с вашим темпераментом? Песня написана специально для вас.

Мелио с завидной легкостью подбежал к роялю и сыграл первые такты. Потом повернулся к ним вполоборота и подбородком указал на партитуру.

– Следите… следите…

Они слушали с особым вниманием, припоминая слова, которые прочли только что, и все глубже проникали в них, по мере того как мелодия под пальцами Мелио становилась все трогательнее. «Я от тебя без ума!» — теперь рефрен звучал упреком, почти обвинением. Фожер указывал на них обоих. Это было невыносимо. А Мелио восторженно, не сознавая, какую боль он им причиняет, желая подчеркнуть прелесть этой песни, повторял пассажи, наполненные наибольшей нежностью, доходя иногда до еле слышных аккордов и бросая время от времени через плечо:

– Ну что, красиво? Я предрекаю вам триумф… Бедный Фожер! Как бы он был счастлив!

Он опустил руки и взволнованно обернулся к ним.

– Так как же?

– Нет, — жестко сказала Ева.

– Господин Лепра, — взмолился Мелио, — скажите что-нибудь. Может, вам больше повезет.

– Я отвечаю за свои решения! — отрезала Ева.

– Ладно, — сказал Мелио. — Значит, я отдам ее кому-нибудь другому.

Ева презрительно усмехнулась.

– Славно сказано. Покончим с этим… Вы имеете в виду Флоранс Брунштейн, не так ли?

Мелио взглянул на Лепра, словно призывая его в свидетели.

– Может быть и Флоранс.

Ева взяла сумку, перчатки и встала.

– Ей-то все едино, но вас, господин Мелио, я считала деликатным человеком.

– Вы пожалеете об этих словам, мадам, — сказал Мелио.

Ева пересекла кабинет и остановилась возле двери. Лепра проследовал за ней.

– Вы, разумеется, собираетесь выпустить песню как можно скорее?

– Я подпишу контракт завтра. Ее исполнят на гала-вечере на радио. Я ничего не упущу, чтобы обеспечить успех.

Ева вышла, поджав губы. Мелио удержал Лепра за рукав.

– Я крайне огорчен, — выдохнул он. — Попробуйте что-нибудь сделать. — И он закрыл за ними дверь, тихо, словно входил в комнату больного.

Она остановилась на улице Камбон, спиной к витринам. Лепра, шедший сзади, пытался найти какие-то слова утешения. Ему передавались ярость и тревога Евы, он чувствовал себя усталым, износившимся, старым и никчемным. Когда-то, играя в кафе, он был счастливее, пусть у него и не было никакой надежды прорваться. Он ничего не ждал тогда. Радовался любой ерунде — прогулкам, встречам, любил сыграть для себя, просто так, пассаж из Моцарта. Он ждал большой любви. И получил ее!

На этот раз Ева сама взяла его под руку и улыбнулась. Он снова расслабился. Жизненная сила и властность этой женщины всегда удивляли его, ведь он считал себя фаталистом.

– Не дуйся, Жанчик.

– Мне так неприятно все, что произошло.

– Подумаешь. Я давно Мелио насквозь вижу. Он меня не выносит. Знаешь, чего мне хочется?.. Я сейчас вернусь домой, переоденусь… мне это черное уже обрыдло…

– А… что скажут?

– Да плевала я… Я встречусь с тобой через час… где скажешь. Перед Датским Домом, а? Ладно?

Она уже вытянула руку, чтобы остановить такси.

– Пройдись немного и выкинь это все из головы… Жизнь только начинается!

Она скользнула в машину, опустила стекло, чтобы махнуть ему на прощание, и Лепра остался один, в толпе. Тут он заметил, что еще светит солнце, что лучи играют на фасадах, а над крышами синеет небо, и любовь снова разлилась по нему живительным соком. Он распрямил плечи, закурил, беспечным движением выбросил спичку и сел за столик в самом шумном из ближайших кафе. Вновь входящие то и дело задевали его. Мимо совсем близко проносились дрожащие автомобили, внося в шум вечера еще больше суетности. В этих иллюзорных золотистых сумерках все их планы казались реальными. Лепра мысленно вернулся к своим заботам и счел их чрезмерными. Пластинка? Песня? Просто ловкий способ досадить Еве, только и всего. Мелио не осмелится предложить песню Флоранс, это просто угроза. Лишь одно по-прежнему волновало его: зачем Фожер записал эту пластинку? Неужели он и правда чего-то опасался? Лепра попытался взглянуть на себя глазами окружающих. Он никогда не думал о том, чтобы убить Фожера. И, тем не менее, воспользовался первой же возможностью… Он не считал себя преступником. Но может, в нем и на самом деле кроется что-то жестокое, алчное, и это не укрылось от Фожера? Что он, собственно, за человек? Неужели он снова, в который раз, примется подводить итоги? Ева говорит, что он жестокий, но не злой. Жестокий? В основном к себе самому. Это жестокость человека, который хочет вырваться из усредненности. И вообще, он защищался. Если бы он не ударил первым, Фожер не колеблясь убил бы его. Фожер наверняка вернулся на виллу, чтобы объясниться с ним как мужчина с мужчиной. Это так на него похоже…

Лепра с отвращением допил пресное пиво. Надо придумать себе извинение, и все. Не так-то просто. Вот бы жить в полной гармонии с самим собой, как Ева. Видеть себя насквозь, не искать себе прощения. Этакая монолитная глыба. Подле Евы он не казался себе сильным и отважным. И теперь уж пора признаться: он нуждался в ней. Но при условии, что он будет бороться, не уступит ни Мелио, ни Флоранс — никому. Если она сдастся, он тоже даст себе волю. Но до какой степени?

Он бросил на тарелку мелочь и медленно пошел по бульвару, разглядывая проходящих женщин. В его голове крутился один и тот же вопрос: кто? Он отмахивался от него, как от надоевшей мухи. Кто послал пластинки? Никто… Сам Фожер попросил какого-нибудь приятеля… Какая разница! Стоял тихий теплый вечер. В сером воздухе мигавшие фонари казались ночниками. Это потрясающие минуты, их надо впитывать, слушать, как угасающую мелодию. Фожер сумел бы это выразить… Фожер… К черту Фожера!

Лепра дошел до Елисейских полей и направился навстречу заходящему солнцу. Все здесь кричало об успехе, деньгах, легкой жизни. Мимо пешеходов неслышно скользили американские автомобили. Сверкали афиши кинотеатров. На оградах сияли большими буквами знаменитые имена: Брайловский, Рубинштейн, Итурби… Лепра с какой-то яростью запрокинул голову, отдаваясь этим огням. Ему необходима была Ева, как необходимо было счастье, могущество, безопасность. Он страстно желал быть каким-нибудь из этих мужчин, которые выходили из «бьюиков» и «паккардов». И так же пламенно жаждал он этих женщин, этих идолов, высокомерных и недоступных.



Ева ждала его. На ней был светлый жакет и плиссированное простенькое платье; но она была восхитительней всех, любой девушки. Лепра протянул к ней руки.

– Ева, ей-богу, ты так хороша сегодня! — воскликнул он. — Я тебя уже видел красивой, элегантной, словом, принцессой. Но пастушкой — никогда!

– Ты спятил, — сказала она. — Пастушке скоро пятьдесят!

Она провела ему по лицу кончиком пальца.

– Ты-то молодой, сотри эти морщинки. Переживаешь, что ли?

Он сжал ее руки.

– Переживаю. Мне не нравится вся эта история.

– Хватит об этом. Сейчас возьмем такси и проведем вечер где-нибудь за городом. Идет?

Она вдыхала сумеречный воздух, она была похожа на дикого зверя, уверенного в своей силе, зверя, который рад чувству голода. Она уже не думала ни о Мелио, ни о Флоранс. В ее зеленых глазах искрами сверкали огни реклам. Она шла рядом с Лепра, касаясь его ногой.

– Представь себе, что ты рабочий, и выходишь, ну, скажем, из типографии. А я — швея. Мы не берем такси, идем на автобус. Давай попробуем.

Они уже не в первый раз так развлекались. Но для Евы это было нечто большее, нежели просто игра. В ее исполнении это было похоже на бегство. Дай ей волю, она бы вечно пребывала в состоянии бегства, она любила воображать, как каждый день начинает новое существование. Часто она бросала Жану: «Мы уезжаем». Уезжали они недалеко. Иногда в Орли, и она вела его к летному полю смотреть, как взлетают огромные ворчащие четырехмоторные самолеты. Или в Обервиллье, где они бродили по кабакам. Иногда она вдруг везла его в Крийон, и они ужинали за маленьким столиком при свечах. Эти вылазки она называла феерией. Лепра без особой радости уступал ее фантазиям. В отличие от Евы, он не умел предаваться удовольствиям, погружаясь в них полностью. Он страдал даже от дорогих сердцу Евы контрастов. Он был по натуре своей слишком прилежен, усидчив. Но главное, он то и дело думал: «Не будь меня здесь, она была бы так же счастлива!» И поэтому приходил домой в дурном расположении духа.

Но сейчас он снова подчинился ей; она вела его от одного автобуса к другому, и вскоре они оказались в неведомом городе, неопрятном, заброшенном, но веселом. Служащие садились в машины, у женщин в руках были продуктовые сумки. Ева взяла Лепра под руку и погладила его по ладони. Может, это тоже входило в правила игры!

– Куда ты меня тащишь? — спросил он.

– В Венсенн. Там есть премилый отельчик, в двух шагах от леса.

Значит, она там уже бывала. Когда, интересно? С кем? Лепра вздохнул. Никогда ему не избавиться от этих тоскливых мыслей. Над деревьями показался зубчатый донжон. На улицах, вокруг кафе и у выходов из метро кипела жизнь. Ева вынула из сумки темные очки.

– Боишься, что тебя узнают?

– Нет, так лучше видно.