По лагерю (а его теперь иначе и не называли) стали бродить всякие рассказы: правда, похожая на ложь, и ложь, похожая на правду.
— Наш главный областной чрезвычайщик Долинин, говорят, хотел с речью по телевизору выступить. Уже приготовился, всё. А у него вдруг бац! — приступ. Сердце. И его прямо из телестудии в морг повезли…
— А губернатор в Москву улетел! Денег просить. А ему там сказали: в Генеральной прокуратуре на вас во-от такой толщины дело лежит. Так что денег вы не получите. Вместо денег получите срок. А то повадились: то у вас наводнение, когда по всей стране засуха, то берег обвалился, то неурожай, то ракеты из космоса падают… Теперь вон до чего додумались: кошки передохли, крысы город захватили! Так что вот: не справитесь сами со своей нечистью — сядете на казённые нары. И надолго сядете…
— Этих крыс, я слыхал, в Кемерове произвели, в секретной лаборатории. А они возьми — да и вырвись оттуда. Канализацией в реку ушли. И началось: по всем речкам Обского бассейна лезут на берег, глотают всех подряд, и растут здоровенные, как свиньи. И никакой крысид их не берёт.
— Никто нигде их не производил, — в ответ на это сказал авторитетный лысый мужик. — А они сами вывелись. В шахтах.
— В Кемерове?
— Какой в «Кемерове»? Ты про Семипалатинский полигон слыхал? В Казахстане. Не угольные там шахты, или, там, рудные — а особые, для ядерных испытаний, для подземных взрывов… Короче, радиация это. Так что их ничем не убьёшь. Пока там, на полигоне наши, российские учёные за всем следили — крыс этих далеко не выпускали. Отстреливали. А потом, когда Союз-то рухнул, наших оттуда и попросили. Шахты бросили, оборудование, целые города, — всё. Ну, вот они и развелись на воле. Мутанты… А в степях-то в Казахстане им жрать нечего, только если за табунами лошадей гоняться. Или там за сайгаками… И воды нет. Ну, они и мигрировали. Может, по Иртышу, может, через Алтайский край до верховьев Оби дошли…
Слушая это, мой приятель хмыкал (дело было уже под вечер, возле нашего шалаша тоже разрешили запалить костерок — даже канистру с соляркой выдали; видно, Мавроди всё-таки своё дело знал; к костерку сейчас же набежал народ. Нам, как приближённым, достались самые лучшие места):
— Ничего их не возьмёт, это точно. Но ломами можно проткнуть. А ещё лучше сжечь. Как Джордано Бруно: дрова и костёр. Ну, можно ещё солярой плеснуть. Я, кстати, в армии на этих крысиных гадин насмотрелся….
На него взглянули с уважением. А у меня в памяти забрезжило отдалённое, очень отдалённое и смутное воспоминание. Где-то, когда-то, тысячу лет назад, я уже слышал про Джордано Бруно. В применении к крысам. Но воспоминание погасло, потому что раздались какие-то строгие голоса.
Группы охранников уже давно бродили по лагерю, от шалаша к шалашу, от костра к костру. Выкликали фамилии и уводили людей.
— Ну вот, нас уже фильтруют, — сказал лысый.
Потом включили громкоговоритель-матюгальник, подвешенный под козырьком смотровой будки охранников. Над лагерем разнеслась музыка: сначала гоняли «классику», потом вдруг переключились на попсу.
А потом кто-то проникновенным голосом запел:
«Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву,
Зову тебя Россиею, единственной зову!»
И эта песня оборвалась. То ли парни, включавшие музыку, искали нужный радиоканал, то ли у них сбились все автоматические настройки. Но потом вдруг раздался сочный дикторский голос (такие сочные теперь остались только на «Маяке» да ещё, наверное, на «Радио России»):
— По последним сообщениям из Митрофанска, внезапное нашествие крыс остановлено совместными действиями правоохранительных органов, спасателей, коммунальных служб. Передаём выступление председателя областной чрезвычайной комиссии Виктора Крутых.
— Хочу, во-первых, — начал Крутых, — поблагодарить все задействованные службы, от ООО «Канализация» и станции дератизации до военного гарнизона города. Благодаря их усилиям миграция крыс остановлена, сейчас обстановка в городе постепенно нормализуется. Отдельно хотел бы поблагодарить и горожан, которые четко выполняли указания членов комиссии. В течение двух минувших суток пострадали 17 человек — главным образом, от укусов крыс, а также от случайных травм. Все они госпитализированы, и находятся в состоянии, близком к средней степени тяжести. К сожалению, среди этих семнадцати есть дети и люди пожилого возраста. В городе, по данным управления внутренних дел, зафиксированы лишь два трупа: это бомжи, которых, по-видимому, насмерть загрызли большие массы мигрировавших животных… Я прошу граждан с пониманием отнестись к временным неудобствам. По всей видимости, уже завтра чрезвычайное положение в городе будет отменено.
После этого тот же проникновенный голос певицы продолжил:
«Не зна-аю счастья большего, чем жить одной судьбой!
Грустить с тобой, земля моя, и праздновать с тобой!»
Затем последовало попурри на тему «Щелкунчика», затем почему-то запели «Бон Джови», а их сменила Бритни Спирс.
Потом всё внезапно смолкло, лишь ещё несколько секунд слышалась непонятная сдавленная ругань.
* * *
Наступала ночь. В ближних десятиэтажках загорелись редкие окна. Но улицы вокруг автостоянки оставались пустыми. На территории «лагеря» догорали кое-где костры, смолкали разговоры. Я примостился на картонке, положил руку под голову и постепенно задремал.
И начались сны-воспоминания.
…Крысы как-то ухитрялись сверлить зубами дыры в полу. Аккуратные, словно выпиленные пилой.
Каждый вечер, возвращаясь с работы, мы видели повсюду оставленные ими следы. Они бегали по столу, собирая крошки. Опрокидывали пустые бутылки в углу. А когда мы стали прятать съестное и самые ценные пожитки в шкаф — просверлили дыру в днище шкафа.
Мы были студентами — нас послали на месяц на сельхозработы в отдалённый райцентр. Поселили в двухэтажной кирпичной общаге. На первом этаже жили студенты, на втором — шофера и трактористы, тоже присланные из города в помощь колхозникам.
В комнате мы жили впятером. Однажды, вернувшись не слишком поздно, стали думать, как бороться с крысиным нашествием. Кто-то придумал: забить дыры, замуровать.
Цемента поблизости не было, и работали мы то в поле, на силосе, то на току — просушивали зерно.
Набрали вместо цемента грязи, прямо у крыльца общаги (осень была дождливой, а грязь — неимоверно вонючей; туалета в общаге не было, был уличный сортир. Но сортир стоял в отдалении, метров за сорок. Поэтому по ночам многие далеко не ходили — мочились прямо с крыльца). Обмазали этой грязью бутылки и крепко вколотили их в дыры в дощатом полу.
На следующий вечер рядом с прежними, замурованными, дырами обнаружились новые.
Мы не поленились — забили и их. Ещё понадеялись: может, эта грязь их отпугнёт. Не отпугнула.
Они провертели третьи дыры! А когда мы, зевая и матерясь, стали укладываться спать, на постелях — под одеялами, на простынях, даже под подушками — обнаружились шарики крысиного помёта.
— Вот же сволочи! — восхитился Вовка. — Ну, всё. Я с ними больше не воюю.
Вытряхнул помёт из постели, улёгся и захрапел. А мы с Костей снова набрали грязи и забили дыры. Теперь бутылки пучками торчали у нас по углам из дощатого пола, как скульптуры в духе конкретного искусства.
И больше крысы к нам почему-то не лезли.
Потом пришло время возвращаться в город. Перед отъездом ради интереса я выдернул из пола одну бутылку. Горлышко бутылки было обгрызено — нет, обточено, как наждаком — почти до основания!..
14
Меня разбудил мой знакомый из «Водоканала».
Вокруг было полутемно; стоянку освещал только прожектор с охранной вышки, а фонари по периметру почему-то отключили. Прожектор был маломощный и рассеянный. Там, где мы лежали, света едва хватало, чтобы не натыкаться друг на друга.
— Т-с-с! — сказал сосед.
— А чего?
— Тут прут в заборе отломился… Можно пролезть. Пойдём.
— Чего? Бежать, что ли?
— Ну да. А чего тут ждать?.. Караульные вон там — слышишь? — развлекаются…
Он кивнул куда-то в дальний тёмный угол автостоянки; оттуда доносились пьяные голоса, и время от времени женские взвизгивания.
— Водки натащили… Бабы… Только собак выпустили, сторожить, а сами…
Я поднялся, прислушиваясь.
— Тебя как звать-то?
— Серёгой. А тебя?
— И меня Серёгой… Пошли?
Мы подобрались к решётке забора. Серёга стал гнуть прут — сварка сверху отошла, но прут оказался крепким. Мы ухватились вдвоем, повыше — отогнули. Пролезть можно было, правда, только боком — но через секунду мы уже были на той стороне. Перебежали к кустам, окаймлявшим пешеходную дорожку, перемахнули через кусты. Здесь было совсем темно.
Серёга сказал:
— Надо это… направление выбрать.
Он постоял, прислушиваясь и присматриваясь.
— Вроде так: туда — улица Суворова, сюда — Кутузова. Значит, нам сюда… Кажется, тут где-то котлован рыли…
Пригибаясь, чуть не ощупью, мы обогнули стройку, бетонный забор, перебрались через какую-то траншею. Потом через сквер вышли на улицу Кутузова.
Фонари не горели. Дорогу освещали только редкие горящие окна десятиэтажек. По Кутузова идти было опасно; мы свернули в лесопарк, дошли до обрыва и побрели над обрывом, по тропинкам в тальнике, в сторону центра города.
Внизу светились редкие огоньки. Где-то выли собаки, и далеко-далеко стрекотал вертолет.
* * *
Мы стали спускаться вниз, когда пересекли железнодорожную линию. Тут был район деревянных частных развалюх. Ставни — наглухо, ни огонька, ни шороха. Даже собаки не брехали. Только луна и звёзды освещали нам путь.
Напились воды из уличной колонки.
— Недолго осталось… Сейчас спустимся к реке, перейдём на ту сторону, а там — прямо к церкви.
— К церкви-то зачем?
— Так водокачка-то как раз рядом с церковью!
— Ты же говорил, там сторож с собаками.
— Витька-то? Ну. Да он ничего мужик. Зашибает только сильно. Его однажды добудиться не могли — он две смены дежурил, и третью бы стал, да сменщик засомневался — вдруг, дескать, неживой. Приехал. Видит — собаки голодные бегают, а сторожа-то не видно. Тишина. Вот этот сменщик сдуру и попёрся в нашу контору, поднял шум. Поехало всё начальство — мало ли, вдруг ЧП? Целый автобус понадобился — чтобы все влезли. Начальник, два зама, начальник отдела, профком, техника безопасности, ну и служба охраны, конечно. У нас же объекты режимные. Короче, приехали, замок сбили, в сторожку ввалились — а он дрыхнет. Кругом бутылки раскиданы, сиф, вонища!..
— И что — выгнали его?
— Витьку-то? Ну да, выгонишь его. Увезли домой, сдали жене. С рук на руки… А попробуй его выгнать — по судам всех затаскает. Он у нас такой…
* * *
«Сторожка» оказалась приличным панельным домиком — похоже было, будто целую секцию сняли с многоэтажки и поставили на землю. Света нигде не было, собак тоже не было слышно.
Серёга встал напротив тёмного окна, бросил камешек.
Тишина.
Позвал тихо:
— Витька! Живой? Открой!..
Тишина.
— Спит, поди, зараза… Или крысы сожра…
Серёга не договорил: позади нас вдруг выросла габаритная фигура с втянутой в могучие плечи маленькой лохматой головой.
— Стоять! — сказал простуженный голос. Щёлкнул взводимый курок.
— Витька! Это ж я, Серёга! Не узнал, что ли?
— А ну-ка, повернись! — скомандовал Витька.
Серёга зачем-то поднял руки и повернулся. В руке у Витьки вспыхнул фонарик, пробежал по нашим лицам, задержался на моём.
— Так. Ты Серёга, вижу… А это кто?
— Да свой мужик, друган мой… Мы вместе с ним из концлагеря сбежали.
Фонарик погас.
— Ладно, — просипел Витька. — Про наши концлагеря уже по радио «Свобода» передали. Ну, ладно, пошли. Да не сюда, в обход!
Мы прошли мимо ворот, на которых висел амбарный замок, полезли вверх по заросшей травой тропинке, оказались во дворе двухэтажной «деревяшки». Оттуда Витька прыгнул вниз, на территорию водокачки.
Прыгать было невысоко.
— Идём сначала сюда…
Он открыл двери сторожки, мы вошли. Это была двухкомнатная квартира, скудно обставленная, с казёнными столами, топчаном, полуразбитым телефоном. Под потолком горела лампа, а окна были закрыты рубероидом.
— Ну, рассказывайте, — сказал Витька, усаживаясь за старый, покалеченный стол. — Чаем не угощу — нету. Самогоном — тоже. В завязке я сейчас потому что…
Помогая друг другу, мы изложили нашу версию последних событий, начиная с побега Серёги из больницы.
Витька задумался, повесив седые лохмы. Потом сказал:
— А я уже двое суток тут. Гаврила-то запил, позвонил — отдежурь, мол, за меня. Значит, говорите, крысы?..
Помолчал, потом сказал:
— А я-то думал — кошки. Ещё думал — чего мои собаки-то молчат? А оно вон что, оказывается…
Поднялся.
— Ну, пойдём. Покажу кое-что…
У выхода он включил рубильник. Территорию водокачки залил тусклый свет.
— У нас электропитание автономное, от города не зависит. Чтобы, значит, на случай чего — обеспечивать водой всех бесперебойно…
— Да водокачка со дня постройки не работала ни дня! — возразил Серёга.
— Ну и что. Зато она всегда в полной готовности. Резерв. На случай чего… Типа как сегодня.
Он шёл, озираясь, прижимая к груди фонарь; в другой руке нёс мелкокалиберное ружьё.
Открыл тяжёлую металлическую дверь, провёл коридором, выложенным кафелем, и мы оказались в машинном зале, на галерее, огражденной невысокой металлической решеткой.
Под нами был громадный зал с кожухами мёртвых насосов. В зале сидели кошки. Тысячи кошек.
Они не шевельнулись, словно погружённые в себя, словно рассматривая что-то, что находилось за пределами нашего, человеческого мира.
— Давно уже тут сидят, — сиплым шёпотом сказал Витька. — Набились — я и не видел, когда. Я уж им и хлеб бросал, даже сало… Ноль внимания. Чего, спрашивается, сидят?
— Ждут, наверное, — сказал Серёга.
— Чего?
— Его, — вмешался я. И кратко пояснил: — Крысиного короля.
Витька помолчал. Подумал. Думал он со скрипом. Наконец сказал со вздохом:
— Значит, всё это правда… Я ведь тут — делать нечего — читаю целыми днями. Конечно, когда не пью. Ну, разное читаю. И вот попалась одна книжонка. Про крыс. Начитался — даже тошно стало. А днём ещё эти приезжали, с дезостанции. С солдатами. И с нашим бригадиром. Ну, зашли, посмотрели на кошек. И ушли.
Кошки внизу продолжали сидеть молча, как изваяния — на полу, на трубах, на кожухах.
— Слушай, Витька, — тихо сказал Серёга. — А чего у тебя в резервуаре?
— Чего… Будто не знаешь. Вода, наверное… Тоже резерв, на случай отключений.
— А ты туда давно заглядывал?
— А зачем? Туда сто лет никто не заходил. Света нет, когда надо, задвижку открывают, старую воду сливают — для профилактики. Свежую наливают. И всё. Сам сливал однажды. Там десять тысяч кубов… Весь этот район утопить можно…
— Надо бы заглянуть. Проверить.
— Ага! Так просто! — иронически сказал Витька. — Это ж тебе не в сортир сбегать: туда-сюда. В резервуар так просто не войдёшь!
— А посмотреть, что там — это ведь можно? — не унимался Серёга.
— Посмотреть… Хм… Ну, посмотреть, конечно, можно… Пойдём, раз такое дело. Посмотрим.
* * *
Но и посмотреть нам толком не удалось. Потому, что едва подняли люк, как снизу послышалась характерная возня, плюханье и чмоканье.
Серёга захлопнул люк. Его лицо стало белым.
— Там она, эта тварь! — тихо сказал он. — Размножается, гадина!..
— Кто? — не понял Витька.
— ОНО! — рявкнул Серёга с неожиданной для него интонацией. — Слушай, ты ведь можешь насосы включить?
— Ну, могу, конечно. Время от времени включаю, как бригадир прикажет. Так положено — для профилактики, для проверки насосов…
— А слить из резервуара всю эту гадость?
— Ну, тоже могу… — Витька задумчиво почесал голову. — Только надо предупредить начальство. Вода-то в канализацию хлынет, а десять тысяч кубов — это тебе не сливной бачок над унитазом. В коллекторе перегрузка может быть.
— Да не будет никакой перегрузки! — снова повысил голос Серёга. — Вся канализация и так кошками и крысами забита. Ты это… Витёк… Давай без начальства, а?
Серёга снова почесал седую кудлатую голову:
— Без начальства, оно… Сам знаешь… С другой стороны, начальство сегодня очень уж занято… Я же звонил два раза — даже диспетчерская молчит. А потом и вовсе телефон отключили. Перегрызли, наверное. Эти, которые…
Серёга крепко взял его за плечо:
— Ну, и чего тогда тут думать? Сливай давай!
Витька глубоко задумался. Потом вдруг вздохнул и молча зашагал назад к машинному залу.
Мы снова вышли на галерею. Витька проворчал:
— А кошки как же?
— Да ничего твоим кошкам не будет. Ну, может, напугаются маленько…
Витька открыл дверцу металлического шкафа, опустил главный рубильник, нажал красную кнопку. Что-то где-то загудело, заурчало.
— Все, что ли, включать? — обернулся он к нам.
— Конечно! Только так, чтобы всё разом вылилось!
Витька снова почесал седину. Потом повернулся к шкафу, защёлкал «пакетниками», и, наконец, стал поворачивать рубильники. Всё здание внезапно содрогнулось от грохота.
Мы подбежали к ограждению галереи, глядя вниз.
Кошек там уже не было. Грохотало и гудело под кожухами, — в полную силу заработали насосы. Откуда-то стала просачиваться вода на бетонный пол. Вода была красноватой — или это нам только казалось в неверном электрическом свете.
Потом что-то взвыло внизу.
— Всё! Один движок «полетел»! — почему-то радостно крикнул мне в ухо Серёга.
Потом снова взвыло. Стало чуть-чуть тише. И снова.
— Это, падла, крысята всё клинят! — крикнул Серёга, чтобы перекрыть гул.
— Вырубать, что ли? — спросил Витька.
— Пусть работает! Пойдём!
Мы вышли из зала. Серега деловито сказал:
— Теперь я понял. Они, паскуды, в резервуарах и размножались. Сколько их, резервуаров-то, на всех станциях?
— Ну… — Витька наморщил лоб и принялся подсчитывать.
— Короче, десятка два, — прикинул Серёга. — Значит, их не здесь — их на шнековой станции ловить надо.
Мы уже вышли на улицу.
— В канализации, сам знаешь, никакая форма жизни невозможна, — рассудительно сказал Витька, замыкая железную дверь. — Там всё разлагается. Труп через неделю — до костей. А за месяц и костей не останется. Так что, если надо концы в воду спрятать, от трупа избавиться, — ничего лучше люка в канализационный колодец не найти.
— Ну, ёлки, ещё один киллер нашёлся… — ответил Серёга. — Да этой крысиной твари вся твоя сливная теория — тьфу!
— Так… А ты сам-то её, эту, как ты говоришь, тварь — видел?..
— В том-то и дело, что видел, — буркнул Серёга. — И он вот видел, — он кивнул на меня. — И все… Один ты тут сидишь сиднем, ни хрена не знаешь, только свою американскую «Свободу» и слушаешь.
— Это я по привычке. С советских времён… И не только «Свободу». Би-би-си вот тоже… — будто оправдываясь, сказал Витька и оборвал себя на полуслове.
Мы пошли к выходу с водокачки. Витька сказал:
— Я тут недавно «запор» купил. Ну, «запорожец». Со штрафной автостоянки, через знакомых. Не поверишь — всего за пятьсот рублей…
— И что?
— Так поедем на шнековую! Не пешком же идти!
Он открыл гараж, сел за руль старого, с пятнами ржавчины, «запорожца». Выкатился наружу. Серёга сел впереди, я — сзади.
Витька аккуратно закрыл ворота гаража, погасил свет. Оглянулся на водокачку. Молча сел за руль и мы поехали.
По дороге Витька рассказывал:
— Этот «запор», ты только прикинь, два года без движения на стоянке простоял. Его менты у деда одного отняли. Деду 77 лет, и без прав ехал, да ещё и самогонки накануне выпил. Короче — тормознули, машину на стоянку, а с дедом — давай разбираться. Два года разбирались. Но прав так и не дали, а машину, говорят, бери, если хочешь, только за стоянку заплати! Дед подсчитал, сколько надо платить, и сказал, — да пропади он пропадом, этот «Запорожец»! Я за такие деньги лучше пешком ходить буду. Ну, короче, выкупил я у него эту беду. Всего получилось полторы тысячи. Но ты представь — сел за руль прямо там, на стоянке, — и поехал! Вот же зверь машина!
«Зверь» летел по тёмным переулкам, хлопая от ветра багажником; багажник был погнут, и не закрывался. А поскольку багажник у «запора» не как у нормальных машин, сзади, а впереди — то крышка, поднимаясь от ветра, то и дело закрывала обзор. Что водителя, впрочем, нисколько не смущало.
15
До ШНС (шнековой насосной станции) мы добрались быстро. Ехали закоулками, так что никаким патрулям не попались. А может быть, их и не было уже, патрулей.
Шнековая станция выглядела совершенно бесхозной. Ворота — нараспашку. На подъездной дороге свет — и тишина. Крыльцо бетонное, высокое — двери открыты, а внутри светло.
Мы прямиком пошли в насосный зал — направление легко определялось по ядовито — тошнотворному запаху.
Зал был здесь поменьше, чем на водокачке, и наклонным. Сверху — трубы, к ним наклонные кожуха, внутри которых крутятся шнеки — вроде тех, что действуют в мясорубках, только размером с колонну Парфенона. Такая вот колоннада день и ночь сосала дерьмо, поднимая его вверх, на уровень, с которого дерьмо текло уже самотеком — на следующую станцию, и дальше, к очистным сооружениям. Обо всём этом дорогой мне рассказал Серёга.
В нижнем зале, у концов шнеков, плескались стоки, и вонь стояла совершенно невыносимая. Чёрная вода плескалась под большими чугунными решётками.
— Кошки! — крикнул мне в ухо кто-то.
Я обернулся: по освещенному, сверху донизу выложенному кафелем коридору, плотной массой катилась волна кошек.
И в этот самый момент под решётками внизу что-то тяжко забилось, как будто из тёмных глубин всплыла громадная рыбина. Решётки стали приподниматься, и из-под них, чуть ли не нам под ноги, вдруг полезло Оно…
Витька попятился в коридор. Серёга смотрел, раскрыв рот. А кошки не прыгали — летели вниз с урчанием и истошными воплями, лезли под решётки… Сизо-багровые пузыри с трудом выдавливались наружу. Кошки рвали их когтями и зубами, грызли, и частью исчезали, поглощённые, втянутые внутрь пузырей, частью разлетались в стороны, окровавленные, с переломанными костями. Но они поднимались и снова бросались в бой. А те, что уже не могли подняться — ползли, оставляя на бетонном полу кровавые полосы.
Витька позади что-то орал. Кажется, он бегал по кафельным коридорам, звал кого-то. Серёга вдруг тоже засуетился, завопил:
— Тут у них гидрант должен быть! Там же давление шесть атмосфер — может, хватит смыть эту дрянь?
Он исчез.
Кошек становилось всё меньше. Их поток редел, пока и вовсе не сошёл на нет. Несколько кошачьих трупов покачивались в кроваво-чёрной волне, захлёстывавшей пол.
И внезапно в наступающей тишине с грохотом вылетела вверх последняя решётка. Но это была не крысиная матка. Из тьмы, из бездны медленно вылез человек. Абсолютно голый, мокрый, синий от холода. У него была впалая грудь и знакомые, очень знакомые мне черты лица.
Он вылез, огляделся. Оттолкнул ногой плававшую мёртвую кошку, поднял голову. Наши глаза встретились, и я вздрогнул, вцепившись в ограждение: это был Валера.
Не отрывая от меня взгляда, он прошёл по залу, вышел на кафельную лестницу и стал подниматься. За ним тянулась цепочка мокрых следов.
Он ни разу не оступился, не сделал ни одного лишнего движения.
Медленно, как во сне, приблизился ко мне и встал рядом.
Отвёл глаза. Теперь он смотрел вниз. Там, из прямоугольных отверстий, ещё недавно перекрытых решётками, выползали, надуваясь, слизистые пузыри. Они расползались по залитому водой полу, удовлетворённо чавкая, поглощали кошек, и сползались, сближались, постепенно увеличиваясь, надуваясь, становясь из сизых багровыми, а потом — красновато-зелёными. Свет исходил изнутри, из глубин перламутровых слизистых тел…
— Смотри, — вдруг сказал Валера.
Было очень тихо — может быть, разом заглохли все моторы, а может быть, я просто уже не слышал их. По крайней мере, голос Валеры — спокойный, тягучий, негромкий — я услышал очень отчетливо.
— Смотри, — повторил он. — Вот они движутся друг к другу… Сливаются в единое целое. И становятся всё сильней…
Он мельком взглянул на меня.
— Теперь это наш мир.
Помолчал и добавил:
— И твой тоже.
— Какой мир? — шёпотом спросил я.
— Весь мир… Один цикл сменился другим. Эпоха человечества подошла к концу. Власть гуманоидов закончилась.
И он улыбнулся, а во рту у него сверкнул перламутровый, с багровыми прожилками, язык.
* * *
— А-а-а, суки, мать вашу! Сейчас вы у меня, гады, получите!.. — с этим воплем Серёга ворвался в зал, волоча за собой пожарную кишку, пульсировавшую от напора. — Сейчас… Сейчас… Витёк! Давай полный напор!..
На нас он, кажется, не обратил никакого внимания. Кишка в его руках вздрогнула, дёрнулась, выгнулась, и испустила бешеной силы струю. Серёга упал, сбитый с ног, но кишку не выпускал. Приподнялся, встал на колени. Лицо его побагровело от усилия, но ему удалось-таки повернуть струю вниз. Она ударила прямо в пухнувшие, сливавшиеся друг с другом пузыри. В течение одного краткого мгновения было видно, как струя глубоко вонзилась в податливую плоть, почти пронзила её — а потом всё заслонил каскад брызг. Взлетели в воздух какие-то ошмётки, но это оказались всё те же кошки, — нет, уже части кошек, разорванных надвое бесчувственных тел.
Я услышал далекий смех. Это смеялся Валера, но голос его глушили брызги, и самого его почти не было видно сквозь водопад брызг: только блестящее размытое пятно, отдалённо похожее на фигуру обнажённого человека.
— Ты ведь с нами? — сказал он мне в самое ухо, и я содрогнулся от этого голоса. — Я давно уже понял, что ты — один из нас. Ещё там, в больнице… Ты ведь единственный, кто видел этих омерзительных слепых тварей, единственный — кроме меня.
Я всё ещё не понимал, что происходит. И не понимал, чего он хочет от меня — он, или ОНО…
— Ты ведь слышал про Крысиного короля? Много крыс, очень много, срастаются хвостами, спинами, лапками… Коллективный разум. Огромный, всепоглощающий разум. А вот он…
Валера подобием руки, которая, казалось, растекается в потоках воды, теряя очертания — размывается, пухнет, превращается в отросток, — показал на Серёгу. Тот всё же пробил одно из студенистых тел и теперь струей смывал обратно в канализацию тысячи мокрых визжащих розовых комочков.
— Посмотри на него! — продолжал Валера горячо и не слишком понятно. — На что он похож? Он, обречённый, думает, что побеждает… Но ты-то знаешь, что у нас нет невосполнимых потерь. Даже если — теперь это кажется дурным сном, — но даже если, допустим, людям удастся истребить всех… Всё равно останутся хотя бы две крысы. И если останутся только две — мир снова будет принадлежать нам. Да… Двух вполне достаточно. А теперь, пожалуй, достаточно и одной. Один король породит для себя целое королевство.
Внезапно его лицо оказалось совсем рядом с моим.
— И ты — ты тоже в этом замке король!
И он отрывисто хохотнул каким-то почти безумным смехом.
А потом — запел! Запел жалобным голосом почти забытую мной песенку. Её исполнял беспризорник в старом фильме «Республика ШКИД»:
— А у кошки четыре ноги.
Позади у неё длинный хвост.
Но ты трогать её не моги
За её малый рост, малый рост.
А кошку обидеть легко.
Утюгом её между ушей…
И не будет лакать молоко!
И не будет ловить мышей!
Пение прекратилось. Но теперь уже и без Валеры я вспомнил последний куплет:
А у ней голубые глаза.
На ресницах застыла слеза…
Это ТЫ наступил ей на хвост,
Несмотря на её малый рост!..
* * *
Серёгу напором отнесло в коридор. А потом напор ослаб, и водопад закончился.
Внизу по-прежнему набухали пузыри, поглощая остатки других пузырей, разорванных и не рождённых. И рядом со мной стоял уже не Валера.
— Ну… — он с трудом произносил человеческие слова, потому что губы его тоже теряли очертания. — Пойдём со мной. Скорее… Мы побеждаем… Мы уже почти победили…
И он обнял меня. Это было последним, что я видел. Потому что потом наступил покой. Убаюкивающий, ласковый, как безмятежный сон ребенка.
Видно, я и сам стал ребенком. Нет, сначала подростком. Потом мальчиком. Потом ребёнком. Потом стал зародышем с прижатыми к животу намёками на конечности — зародышем, очень похожим на всех зародышей живородящих существ. А потом… Потом я должен был вернуться туда, откуда вышло всё живое, и там слиться с новой зарождающейся силой, силой, которой теперь будет принадлежать весь этот мир.
Потому, что теперь…
Да.
ТЕПЕРЬ Я В ЗАМКЕ КОРОЛЬ.
* * *
А потом я снова начал рождаться, воплощаться, всплывать из бездны, идти по коридору времён к вечному, бессмертному, и по-своему беспощадному свету.
Может быть, другая мать родит меня.
Может быть, это будет уже не женщина.
Ведь я — только часть. Клетка. Молекула. Атом.
И поэтому я — король.
Ещё мгновенье на ветру. Ещё одно омовение в струях, которые омоют моё новое тело перед тем, как оно выявится, проявится, осуществится.
Ещё мгновение — и чудовище родит меня…
16
…У меня было множество сестёр и братьев, и жили мы в нашем родовом гнезде, которое простиралось под мостовыми и человеческими жилищами на целый квартал. Когда старший помёт подрастал, он уходил из гнездовья, уводя с собой всех желающих. Тогда в нашем королевстве на какое-то время наступало время процветания. Жратвы хватало на всех с избытком, и наши госпожи начинали плодиться с особенной силой, производя за год по сотне упитанных здоровеньких крысят. Спустя два-три года в королевстве опять становилось тесно — и новый смельчак уводил колонистов в чужие края.
Характерно, что они никогда не возвращались.
И ещё характерно, что власть у короля не пытался отнять никто; даже самые могучие крысаки, настоящие великаны в полметра длиной и в несколько килограммов веса, предпочитали скорее искать славы и добычи на чужбине, чем пытаться завладеть замком и королевской короной.
Когда я вошёл в возраст, я тоже, испросив разрешения у породившей меня госпожи — у короля, разумеется, спрашивать разрешения было не принято, — тоже отправился в поход.
Нас было несколько сотен, а возглавлял колонну пасюк по имени Хрущ — драчун и забияка, потерявший в многочисленных поединках одно ухо и часть хвоста.
Он повёл нас на запад, подземными галереями, которые номинально входили в состав нашего королевства, но фактически были ничьими. Они проходили вдоль труб из обожжённой глины, на большой глубине, пересекали глубокие колодцы, выходили к поверхности — так, что мы чувствовали над нами не только тяжесть огромных человеческих механизмов, но даже иногда и сами человеческие шаги.
Одни раз, свернув на северо-запад, мы вынуждены были подняться к самой поверхности и пройти отрезок пути по дренажной системе. Она сто лет не работала, не чистилась, но в дождь вполне могла представлять для нас опасность. Здесь время от времени над головами становилось светло — мы проходили под чугунными решётками. Иной раз в решётках можно было найти кое-какую еду: банановую кожуру, застрявшие недоеденные вафельные стаканчики от мороженого. Всё это исчезало в наших зубах мгновенно, и, конечно же, никого не насыщало.
Мечтой Хруща было обосноваться в продовольственном складе — его прадед рассказывал, что такие склады есть повсюду, надо только хорошенько поискать. Кроме армейских, есть склады НЗ, «Неприкосновенного Запаса» — в них одни люди прячут от других людей чертову пропасть великолепной жратвы. На случай непредвиденных бедствий, разгула стихии или войны. У людей ведь, как самодовольно сказал Хрущ, бедствия случаются гораздо чаще, чем у нас, у крыс.
— Вот мы и станем для них очередным бедствием! — воскликнул прихвостень Хруща по прозвищу Огрызок. — Да, самым страшным и стихийным бедствием!..
При этом он радостно потирал лапки в каком-то предвкушении, а Хрущ гоготал.
Один из наших, угрюмый крыс Брусяк возражал, что такие склады, даже если они и существуют, давно уже заняты другими крысиными колониями, и за них придётся драться.
— А ты что же, боишься драки? — пакостным голосом спрашивал у него Огрызок и поглядывал на Хруща.
Брусяк молчал. Я не знаю, боялся ли он драк, но знал, что трусы обычно остаются дома — на них тренируется подрастающий молодняк, пробуя силу мышц и остроту зубов.
Потом мы пробирались прямо в земле, поскольку старые трубы не выдержали проверки временем и обвалились. Всё это оказалось забито плотной зловонной массой — сквозь неё-то мы и прокладывали путь. Первыми шли наши самочки — они меньше уставали и лучше справлялись с монотонной работой, разгребая завалы. Затем — предводитель и его свита, за ними — молодые раскормленные крысы, которых Хрущ неизвестно зачем оставил в резерве.
Впрочем, осыпь вскоре благополучно кончилась, и мы провалились в зловонный колодец, причем последние напирали на первых, так что этот хвост закончился только тогда, когда наверху остались самые благоразумные молодые самки с детьми, да ещё инвалиды.
— Эй, там, наверху! Стоять! — взвизгнул Хрущ не своим голосом; он выкарабкался из жижи по спинам своих приближённых. — Стройте мост наверх, иначе мы все здесь утонем!
«Мост» стали строить оставшиеся наверху. Каждая крыса лапками плотно охватывала верхнюю, помогая нижней удерживаться хвостом. И это был, конечно, не совсем мост, а что-то вроде длинной спасательной верёвки.
Много времени прошло, пока большая часть армии выползла, наконец, наверх. Но не успели мы обсушиться и осмотреться, пришла новая напасть: какие-то люди, может быть, мальчишки, спешно копали канаву вокруг колодца. Мало того — не успели мы сообразить, что происходит, как вокруг канавы вспыхнул огонь: видимо, канаву залили каким-то горючим материалом, вроде скипидара или масла.
Огонь был хоть и не очень широк, но мы, как и все животные, даже те, что уже притерпелись к странностям людей, боимся огня.
Хрущ выстроил нас вокруг возвышения (возвышением служил его оруженосец Свищ), и некоторое время молча слушал, что происходит за огненным кольцом. А за огненным кольцом с лопатами и мотыгами наготове стояли мрачные бородатые люди с красными в свете огня лицами. Это явно были убийцы. И мы явно попали в одну из их ловушек, которые, с тех пор, как чума стала косить людей, понастроили вокруг городов крепостных стен, и защитных укреплений на площадях и возле мостов.
Неугасимый огонь горел, до убийц было достаточно далеко, и у нас было время собраться с мыслями.
— Надо прорвать периметр — это первое дело! — изрёк, наконец, Хрущ, приободрясь; свидетельством его бодрости было то, что он начал поигрывать своим длинным толстым хвостом. — Периметр — это огонь. Значит, первая волна должна своими телами загасить его и проложить пути второй волне. Второй волной пойдут самые слабые. Пока убийцы с палками будут возиться с ними, большая часть войска прорвётся. В особенности кормящие самки. Думаю, они пойдут последними.
— Нет, Хрущ, — раздался вдруг голос, который — неожиданно для меня! — оказался моим. — Первой волной пусть пойдут самые слабые. Они перекинут через канаву мост своими телами и погасят огонь.
— Хм! — сказал Хрущ, всё ещё поигрывая хвостом. — А кто пойдет следом за ними?