На ужине все было как всегда: дежурные-сумасшедшие разнесли миски с кашей, раздали ложки. Чукча, словно император, стоял, сложив на груди руки и взирая на подчиненный придурковатый народ. Шум стоял неимоверный. Вкладчики тащили свои миски в фонд \"Ку-ку\", Мавродяй без зазрения совести уплетал то, что приносили. С ним за столом сидел счастливый обладатель трех мисок каши: сегодня была его очередь нажраться. Шум, гам, стук посуды… Все это было Илье на руку. Уловив момент, он сунул алюминиевую ложку за пояс пижамных брюк. Он рассчитал сделать это в конце ужина, когда безумный народ, закончив трапезу, начинает выходить, и рассчитал очень удачно. Быстро сдав миску, он затесался в очередь выходящих.

Илья был вне себя от счастья. Первая часть плана удалась. Ликуя в душе, восхищаясь своей ловкостью, он направлялся к своей палате. Скорее! Скорее спрятать ложку под матрас!.. А ночью, завтра же ночью!..

Мощный толчок в плечо выбил Илью из равновесия. Он ударился плечом о стену – пугливые придурки бросились врассыпную.

Чукча приставил к его носу поцарапанный кулак (руку ему утром случайно поцарапал душевнобольной, когда он его усмирял). Илья стоял, прижавшись спиной с стене, и смотрел то на поцарапанный кулак, то в лицо Чукче.

– Чукчу с первого жеста понимать надо,-промолвил Чукча и ударил Илью в живот.

Илья согнулся от глухой боли. Господи! Неужели заметил?!

– Ну! Чукча ждет, – донеслось до согнувшегося Ильи.

– Врач… меня бить… запретил… – ответил Илья. – Я все врачу скажу… – Через силу разогнувшись и заметив в глазах Чукчи раскаяние, Илья осмелел. – Он тебя понизит до уборщицы.

Чукча, казалось, был напуган не на шутку. Он постоял молча перед Ильей и, подумав, сказал уже без угрозы в голосе:

– Чукча случайно тебя задел. Отдай ложка.

Илья достал нагретую на животе ложку и протянул Чукче. Тот взял и пошел в столовую, где дежурные гремели посудой.

\"Как он, сволочь, заметил, – подумал Илья, направляясь в палату. – Теперь все пропало… Все! Теперь он, гад, будет за мной следить и шагу не даст сделать…\"

Задумчивый Илья даже не заметил, как оказался у своей кровати.

– Илья Николаевич, это вы? – услышал он слабый голос Малюты.

Он лежал, свернувшись калачиком под одеялом и глядя на Илью широко открытыми глазами. Илья, сунув руки в карманы пижамной куртки, остановился перед ним.

– Неужели они вас тоже запихали в психушку?

– Как видишь.

– Если бы вы знали, как я страдаю. Ведь они пытали меня электричеством. Они бесчеловечны. – В голосе Малюты послышались слезы. – Я боюсь, понимаете, боюсь.

Илья присел к нему на край кровати.

– Я не знаю, чего они от меня хотят,-заплакал Малюта. – Я не понимаю… Они говорят, что я был у чуди… – Малюта схватил Илью за руку, в его глазах появились ужас и мука. – Это правда, Илья Николаевич? Скажите, правда?!

– Да, похоже на то, – глядя на него, с печалью проговорил Илья.

– Но почему?! Почему я ничего не помню?! – Малюта изо всех сил ударил себя по лбу. – Почему! – Он ударил снова и снова. – Ведь они запытают, замучают меня!..

Он смотрел на Илью полными ужаса и слез глазами.

– Да нет, ты еще вспомнишь, – успокаивал его Илья. – Обязательно вспомнишь…

– А вы видели?

– Что видел? – Илья наклонился поближе.

Малюта посмотрел на него широко открытыми глазами и тихо, еле слышно прошептал:

– Этих. Видели? – Щека его вздрагивала.

– Да кого \"этих\"? – Илья склонился к нему еще ближе.

– Ну, этих – из первой палаты.

– Видел, но…

– И я таким буду… Скоро буду.

Из глаз его потекли слезы.

Илья глубоко вздохнул, этот ужас был знаком и ему. Очень хорошо знаком, и он давно знал, что придет время и он станет десятым обитателем…

– Да нет, что ты, Малюта. – Илья дружески положил руку ему на плечо. – Ты вспомнишь, обязательно.

– Нет, я знаю, что окажусь среди них. Но ведь вы не бросите меня? – Малюта вцепился в руку Ильи. – У меня никого нет на этом свете. – Малюта глядел на него с надеждой.

В душе у Ильи что-то дрогнуло. Он заморгал быстро и, отвернувшись, сглотнул ком в горле.

– Конечно, нет. Конечно, не оставлю…

Ведь он был так же одинок здесь.

– Эй! Чукча сердиться будет. Почему на чужой койке в чуме сидишь? – Через палату к ним шел Чукча. Илья тут же встал. – Ты, Малюта, теперь Чукча слушаться должен. Иначе покалечу тебя. Моя шибко умный стал: анатомия знает. Будешь вспоминать, Чукча трогать тебя не будет. И ты, – кивнул он Илье, – ложка еще раз украдешь, буду колоть сера тебе в зад, однако. Доктор сказал.

– А я скажу, что ты меня бьешь, от этого я и вспомнить не могу, – припугнул Илья.

Чукча задумался. Что-то там происходило в его голове, но вот что?

– Чукча тебя не бил, – додумавшись, сказал Чукча.

– И если ты Малюту бить будешь, – осмелел Илья, – я скажу доктору.

– Малюту можно, однако. Малюту доктор не запретил.

– А если ты его бить будешь, я скажу, что ты и меня бил, – обнаглел Илья.

– Чукча тебя не бил, – настаивал санитар.

– А я скажу, что бил…

Их пререкания могли бы продолжаться долго, если бы посланный дурик не сообщил Чукче, что в третьей палате у больного приступ. И Чукча отправился за смирительной рубашкой.

– Спасибо тебе! – с чувством сказал Малюта. – Я никогда… – Голос его пресекся, он замолчал.

Илья лег на свою кровать. На сердце навалилась тяжесть: стало жалко себя, окружающих сумасшедших, которых никто не любит, – захотелось плакать. Вспомнилось детство, то, как он отдыхал в деревне у бабушки… Тогда его любили. А здесь?! Все эти люди лишены любви, поэтому несчастны…

Илья не заметил, как уснул. Снился ему Парикмахер, прибитый к стене. Несмотря на торчащий из горла штырь, он силился что-то сказать и размахивал руками. Илья его не боялся – он подошел к прибитому и, стоя перед ним, пытался вникнуть в смысл его жестикуляции.

Проснулся Илья уже глубокой ночью. Отделение спало, кроме одного кого-то, шлявшегося по палате между кроватей бесцельно. Малюта был в бреду и говорил что-то невнятно, потом вдруг затянул неизвестную песню, прервал ее, опять заговорил…

Илья встал, разделся, расстелил постель, лег. Сквозь матрас что-то давило – лежать было неудобно. Илья хотел встать и посмотреть, что мешает ему уснуть, но поленился и, перевернувшись на другой бок, уснул.

На следующий день Малюту дважды уводили к врачу. Неизвестно, что с ним там делали, но Чукча приводил его в плачевном состоянии. Кроме того, на ночь ему снова сделали укол серы, вероятно сильно увеличив дозу, потому что всю ночь он стонал.

Прошло несколько дней. Малюта совсем перестал походить на себя. Если раньше он часто плакал, то теперь сидел целыми днями на кровати или ходил с больными по коридору, что-то случилось у него с координацией – порой он не мог взять в руку предмет, который задумал, а за обедом не всегда попадал в рот ложкой. Словом, в Малюте стали происходить процессы, за которыми Илья следил с ужасом, предполагая, что когда-нибудь и его ждет нечто подобное. Он видел, что его жалеют, словно оставляя на потом, как лакомство.

Всякий раз, ложась спать, Илья чувствовал что-то твердое под матрасом, но, уже лежа в постели, ленился вставать: таблетки, которые теперь давали ему на ночь, расслабляли мускулы и волю. Однажды он все-таки совершил над собой огромное усилие, встал и отогнул матрас, но на панцирной сетке кровати ничего не обнаружил. Тогда он прощупал матрас и явственно ощутил твердый предмет. Илья обнаружил в наматраснике дырку, сунул туда руку и достал…

– Боже мой! – прошептал Илья, не доверяя зрению, не веря в счастье.

Это была обломанная ложка, как раз готовая для побега – хоть сейчас иди открывай все двери подряд. Илья оглянулся по сторонам и быстро сунул ложку на прежнее место.

Судьба наконец смилостивилась над ним, подсунув то, о чем он мечтал.

\"Теперь нужно бежать, – думал Илья, лежа на кровати. – Уж теперь, точно, убегу…\"

Но мутнели глаза…

Утром, проснувшись, Илья испугался, что вчерашняя находка попросту примерещилась ему, сунул руку в дыру наматрасника.

Ложка была на месте.

Глава 3

ИГРА В ДУРАКА

Дурачок с высоким лбом и густыми бровями, идиотски улыбаясь, сел на койку рядом с Ильей.

– А я тебя раньше где-то встречал, – сказал дурачок, подмигнув и пригладив брови.

Илья, не отвечая, глядел – в никуда. Он полюбил вот так сидеть, ссутулившись, по-женски сдвинув ноги и положив на колени замком сжатые до белизны пальцы, глядеть на любой предмет, не изнуряя себя мыслями.

В последние дни о нем словно забыли: в процедурную не вызывали, давая только обычный набор разноцветных таблеток, то ли решили, что довели его мозг до идиотического состояния, то ли отвлеклись другими более важными делами, а вероятнее всего, дали передышку перед новой психической атакой.

– Я гляжу – знакомый человек. Ты на Пряжке лежал?

Илья молчал, не двигался и никак не давал понять, что слышит дурачка.

– Нет, правда, – продолжал, лучезарно улыбаясь, дурачок, каждую секунду пролистывая общую тетрадь у себя в руках. С этой тетрадкой он пять минут назад приставал к санитару, потом еще к кому-то из больных, принуждая прочитать в ней что-то. – Ведь мы в одной палате лежали. Тебя Илья зовут. Помнишь?..

Илья не помнил, как лежал на Пряжке. Илья смотрел вперед, не имея ни сил, ни желания общаться с пришлым дурачком.

– Ну, вспоминай, – не давал покоя жизнерадостный человек. – Помнишь, друг у нас еще был – Серегой звали? В тубзике на подоконнике курили, как на крыше в голубятне…

В палату заглянул санитар Чукча с засученными рукавами докторского халата и внимательно осмотрел присутствующих в палате больных. Увидев его, дурачок сорвался с места и, подбежав к санитару, стал листать перед его носом тетрадь и воодушевленно показывать в ней что-то написанное. Но санитар не обратил на него внимания. Огорченный дурачок проводил его разочарованным взглядом и снова возвратился к безучастному Илье.

– Ну, вспоминай, – голубятня…

Дурачок толкнул его локтем.

\"Что он пристал, стервец? – не поворачивая головы, лениво подумал Илья. – Чего ему надо? Скорее бы обед…\"

И словно по велению Ильи, в столовой зазвенели ложки. Все больные спешно начали покидать палату – нужно было успеть запастись хлебом, иначе не достанется.

Илья тоже пошел на обед.

После обеда и приема лекарств Илья снова сидел у себя на кровати. Поприставав с тетрадкой ко многим, но ни у кого не найдя понимания, активный дурачок снова подсел к Илье на освободившуюся от Малюты кровать.

– Ну как, вспомнил?

Илья молчал.

– Вот, погляди, что у меня в тетрадке написано. Я за всеми пишу. Болезнь у меня такая. У меня карандаш есть.

Он показал карандаш. Открыв перед Ильей свою тетрадь, человек с лучезарной улыбкой стал тыкать пальцем, указывая строку, которую следовало прочитать. Строки эти были разбросаны по странице в полном беспорядке, и если читать все подряд, то не несли читателю никакого смысла, но…

– Вот, прочитай.

\"Свинцов передает привет…\" – прочитал Илья не без удивления, человек ткнул пальцем в другую строчку: \"Я из… ополчения Свинцова… Он тебя разыскивает…\"

– Ну как? – улыбнулся дурачок. – Теперь вспомнил?

Илья встал и вышел в коридор.

\"Не-ет! – думал он, разгуливая взад-вперед по коридору. – Не-ет! Больше меня не обманете. Хоть десять \"подсадных уток\"… Хватит насмехаться надо мной, доктор Добирман! Слишком дешевый трюк – Илья на него больше не попадется!.. Хватит с меня этой сволочи Кирилла! Не-ет!.. Нужно бежать! И как можно скорее…\"

Илья, все больше возбуждаясь, ходил по коридору, полностью погрузившись в свои мысли, никого не замечая. В последнее время Илья находился в состоянии либо полной апатии ко всему окружающему, либо крайнего возбуждения, часто даже ни с чем не связанного – без особой на то причины. Но не сейчас. Сейчас причина была. \"Подсадная утка\" вызвала у Ильи обратную реакцию… Они, конечно, не знали, что теперь он не доверяет никому! Только себе!

\"Бежать! Бежать!..\" – истерически билось в мозгу. Он словно пробудился от сна, голова прояснилась. Илья собрал в кулак весь остаток воли…

Вот, оказывается, в чем таилась основная опасность – в расслаблении, когда становится безразлично – бежать или оставаться. Опасность – в апатии. Зная, что в его матрасе спрятана ложка и он может в любой момент (когда ему заблагорассудится) покинуть больницу, Илья успокоился. Может быть, завтра убегу, чего-то мне спать сегодня хочется… А может, лучше послезавтра… Куда спешить?.. Иллюзия свободы – вот что чуть не сгубило его. Кажущаяся свобода выбора.

Возможно, так было и с тем, кто ценой невероятных усилий украл эту ложку для побега. Вот так же и он успокоился тогда, думая, что главное дело сделано. Остальное ерунда – убегу завтра… или нет, лучше послезавтра… Когда захочу. И лежа на матрасике с ложкой, он ощущал себя хозяином жизни и своей свободы… А ему, между тем, кололи укольчики, давали для выздоровления таблеточки… А потом он начал забывать о таящейся в матрасе ложке, потом забывать выходить в туалет, потом забывать свое имя и где находится… пока его, совсем лишенного разума, не перевели в палату номер один…

Да, могло так быть. Так и было.

По временам Илья заглядывал в первую палату. Вонь и вид сумасшедших уже не вызывали в нем никаких чувств. Даже ставший десятым обитателем палаты Малюта, ползающий по кровати и с энтузиазмом выискивающий в белье \"маленьких человечеков\"…

Началось это у Малюты около недели назад. Последнее время его интенсивно кололи и надолго уводили к врачу. Однажды ночью он поднял Илью с кровати и стал перекапывать его белье в поисках, как он говорил, \"маленьких человечеков\". Илья испугался, что он может добраться до ложки, поэтому сказал Малюте, что все \"человечеки\", построившись, ушли к нему на кровать, и Малюта до утра ловил их в своем постельном белье. Поймав \"человечека\", он сворачивал ему головенку или живьем проглатывал, но Илье показывать не хотел. Продолжалось это до тех пор, пока утром приглашенный санитаром врач, взглянув на Малюту мельком, не велел перевести его в палату номер один. Вероятно, что-то надорвалось в мозгу Малюты. Надорвалось и в Илье. После перевода Малюты он особенно остро и болезненно ощутил одиночество. Он чувствовал какую-то связь с этим глубоко несчастным, но ставшим самым близким ему человеком. Ведь столько раз Илья заботился о нем, уговаривал не падать духом, уверял, что все еще будет хорошо… Да и не Малюту он уверял, а самого себя. Утешая слабого, он укреплял себя… Теперь Илья остался один, а Малюта ловит \"человечеков\" в той страшной палате, откуда нет возврата и выхода.

И сейчас, словно пробужденный незнакомым подсадным дуриком, Илья ощутил в себе силу, какой не ощущал давно.

\"Бежать! Бежать! И не завтра, а прямо сегодня ночью. Нужно заставить себя. Иначе…\"

Илья остановился перед клеткой. Голый, жуткий бригадир наводил порядок, раздавая больным палаты затрещины.

К вечеру чрезмерная энергия Ильи поуспокоилась, но бежать он решил твердо, поэтому после ужина, когда выдавали таблетки, он, изловчившись, припрятал таблетку под язык, а потом сплюнул ее в унитаз. Харя, привыкший к дисциплинированности Ильи в приеме лекарств, не заметил этой хитрости.

Илья не спал. Он вслушивался в ночные шумы и голоса отделения. Он не знал, что ночью продолжается жизнь. Не на всех психически больных действовало снотворное, некоторые наоборот от него возбуждались и бродили взад-вперед. Шныркий горбун, выбравшись из-под кровати рядом с Ильей, завел странный свой рассказ про подземных жителей; и снова Илья заслушался, казалось ему, что нечто подобное он уже где-то слышал или читал. Возможно, горбун пересказывал какой-то увлекательный фантастический роман. Потом горбун ушел, и Илья остался ждать глубины ночи.

Дождавшись (как он думал) позднего времени, он встал с кровати и вышел в туалет. В коридоре, напротив первой палаты, стояла раскладушка. На ней спал ночной санитар. Илья уже заметил давно, что Чукча и Харя бродят по отделению только в дневное и вечернее время, а на ночь дежурить заступает другой человек.

Сделав удачную вылазку в туалет, Илья снова улегся на кровать, повернувшись на бок, сунул руку в дыру наматрасника и достал алюминиевый обломок. Держа под одеялом в руке обломанную ложку, он испытывал восторг и радость, чувства, давно им забытые. Ведь в руке у него была зажата свобода. В то же время был страх. Вот лежит он сейчас в постели – ему уютно и тепло, а там, на свободе, неизвестно что – холод и, быть может, голод… Но Илья гнал от себя крамольные мысли.

Он не заметил, как уснул, совсем ненадолго опустившись в небытие. Но вздрогнул от ужаса, что проспал, и сел на кровати. Было тихо, даже самые неугомонные шизики утихомирились. Значит, пора!

Илья оглянулся по сторонам, тихонечко спустил на пол ноги, надел тапки и, крадучись, вышел в коридор. Ночной санитар спал – Илья слышал его храп. Он прижался к стене спиной и медленно, приставными шажочками, стал продвигаться к двери комнаты для свиданий.

И вдруг откуда ни возьмись появился придурок. Он отличался на отделении от прочих тем, что в точности повторял за кем-нибудь понравившееся ему действие. Дурачок тоже прижался спиной к стене и тоже, как и Илья, приставными шагами вслед за ним стал продвигаться к комнате свиданий.

Дурачок в планы Ильи, конечно, не входил. Илья отошел от стены и, поглядывая на дурачка, сделал вид, будто направляется в другую сторону. Повторюшка-дурачок сделал по инерции еще два шага, но ему в одиночку играть стало неинтересно, и он пошел в палату спать.

Сумасшедший несколько сбил серьезный настрой Ильи.

Илья, уже не таясь, тем более что в коридоре никого не было, подошел к двери и приложил к ней ухо. За дверью было тихо. Илья сунул обломанный конец ложки в отверстие для ручки и повернул. Сначала у него ничего не получилось, но потом он сообразил, что поворачивает не в ту сторону. Замок щелкнул, дверь приоткрылась, в щель потянуло сквозняком. Илья резко распахнул ее, быстро вошел в помещение для свиданий и захлопнул дверь.

В темноте Илья прижался спиной к закрытой двери, учащенно дыша; сердце рвалось наружу. Было страшно и радостно одновременно. Глаза постепенно привыкли к полумраку помещения. Отдышавшись, Илья на цыпочках подкрался к двери, которая, по его предположению, вела на лестницу, из-под нее пробивалась слабая полоска света. Тут он остановился и приложил ухо к двери. Ему послышался шум шагов. Илья решил переждать, пока пройдут. Он подошел к кабинету врача и приложил ухо. В кабинете было тихо. Илья нащупал пальцем отверстие для ручки, сунул туда ложку и повернул. Дверь отворилась. В кабинете никого не было. Как и на отделении, на стене горела дежурная лампочка.

Илья бесшумно закрыл дверь и на цыпочках подошел к столу. На нем лежала стопка пухлых папок, на спинку стула был брошен докторский халат и шапочка. Илья взял одну папку, на ней стояла фамилия \"Мамаев\", на следующих – \"Ахапкин\", \"Поляков…\"

– Это же мое дело, – прошептал Илья.

Он хотел развязать тесемочки папки, но передумал. Снял со стула белый халат, надел его. Халат был длинноват. Илья закрутил рукава (так-то лучше), застегнул, надел на голову белый докторский убор и взял под мышку папку со своим личным делом.

Теперь вряд-ли кто-нибудь примет его за дурика. А в таком виде из больницы ускользнуть – пара пустяков.

Илья тихонько подошел к выходу, но остановился, прислушиваясь. Ему почудилось, что из-за двери процедурной доносятся голоса. Он на цыпочках подкрался к двери и приложил к щели ухо.

– …Но это и не так важно. – Илья узнал голос Александра Лазаревича. – Теперь мы знаем, что он жив. Как мог ошибиться Малюта, ума не приложу. Никчемный человек, даже мертвого от живого отличить не смог. Ну да черт с ним. Но память блокируется удивительно прочно. Я уверен, что сила этого психотропного оружия фактически безгранична.

– Послушай, Александр Лазаревич, – голос грубый и властный, – Китаец оставляет тебе жизнь, платит такие большие деньги, содержит всю больницу, покупает импортные смирительные рубашки – и это все не для того, чтобы ты рассказывал сказочки о безграничности психотропного оружия. Я знаю точно, что мы должны добраться до него раньше спецслужб. Они наступают нам на пятки. Если этот кретин жив, мы его разыщем и привезем к тебе целехонького. Сейчас твоя проблема вытрясти мозги у новгородского придурка.

– Да, мы отчасти вскрыли его подсознание. Я скажу вам, что это очень, очень редкий и интересный случай. Такого я не встречал. У него внутри, в голове, бомба заложена в глубоком детстве. В нем кукольный театр живет… и когда он выйдет наружу… Словом, возможен самый неожиданный поворот. Все в его личном деле…

– На все, чего ты добился, можно начхать и размазать. Твои научные изыскания Китайца не интересуют. Твоя проблема разблокировать его мозг, тогда мы получим доступ к подземельям чуди и, возможно, к их лабораториям. И тогда черт с ними, с документами.

– Значит, документы, украденные Струганым, так и не нашли? – спросил Александр Лазаревич.

– Как в воду канули. Старуха перед смертью ничего не сказала. Китаец из-за них уже кучу народа на тот свет отправил. Учти, если с этим новгородским олухом ты проколешься, – тебе конец. Китаец так и сказал…

Затаив дыхание, слушая через дверь этот разговор, Илья на мгновение расслабился, папка из его руки выскользнула и упала на пол.

– Там кто-то есть! – воскликнул грубый властный голос.

Илья подхватил папку с пола и бросился к нише в углу комнаты. В ней на крючках висели халаты. Илья зарылся в них и замер.

Что-то стукнуло, скрипнула дверь…

– Ну вот, я же говорил: никого нет. Это же психбольница, за ее решетками – как в сейфе…

– А Парикмахер, – напомнил грубый голос. – Он-то как?

– Это, дорогой мой, подтверждает…

Щелкнул замок, дальнейшего Илья уже не услышал. Он выбрался из своего укрытия, подкрался к двери, открыл ее и оказался в темном помещении комнаты свиданий. На лестнице – тихо. Открыв дверь, он бесшумно пустился вниз по ступенькам, уже ощущая воздух свободы, о которой столько мечтал.

На улице было темно и ветрено. Пока Илью мучили в больнице, белые ночи прошли. Редкие фонари светлыми пятнами вырывали у тьмы куски пространства. Остальная территория больницы тонула во тьме.

Илья забежал за угол дома, где было особенно темно, и осмотрелся. Позади здания тянулся бетонный забор, который он уже видел из окна отделения. Самым безопасным Илье показалось пойти вдоль забора. Он подумал, что где-нибудь все-таки окажется дверца или ворота, а в халате врача да еще с папкой под мышкой вообще бояться нечего.

Илья шел вдоль бетонного забора озираясь. Корпуса психбольницы спали, окна слабо светились синим светом дежурных лампочек. Нигде не было видно ни души. Фонари, тревожно скрипя, раскачивались от ветра; прежде чем попасть в их свет, Илья сначала оглядывался и, никого не заметив, торопливо пересекал световое пятно.

Папка жгла руку: Илье не терпелось заглянуть внутрь, узнать, что в ней. Ведь он нес свое прошлое, свое настоящее. Что удалось выяснить доктору Добирману, внедрившись в его мозг? Какие тайны его сознания и подсознания хранила эта папка? О какой бомбе, о каком театре говорил Добирман? Но было бы верхом безумия, встав под фонарем, листать документы, содержащиеся в папке… Тем более что его запросто могли увидеть из окна. Нет, нужно бежать, бежать отсюда!.. И единственное, что его могло спасти, это докторский халат.

Неся в одной руке папку со своей историей болезни, другую руку Илья держал в кармане халата, где лежала пачка сигарет и зажигалка. Илья нервно теребил эту пачку. Впереди углом стоял корпус больницы, дальше забор резко поворачивал, не позволяя видеть, что впереди. Илья обогнул здание и вдруг очутился в освещенном прожектором месте. Впереди он увидел шлагбаум и кирпичный домик пропускного пункта. От домика прямо к Илье шел мужчина в камуфляжной форме, держа на поводке огромную кавказскую овчарку.

Илья от неожиданности замедлил шаг, метнул взгляд в сторону. В первое мгновение он хотел броситься наутек, но вовремя сообразил, что охранник выпустит собаку и далеко ему не убежать. Поэтому Илья избрал единственно верное в его положении решение. Внутренне напрягшись, он пошел прямо навстречу охраннику.

Увидев незнакомца, псина басовито гавкнула два раза, но хозяин шикнул на нее и она смолкла. Расстояние между ними сокращалось. Илья сжал зубы, стараясь унять дрожь.

– Гуляешь?! – добродушно спросил охранник, когда они совсем близко подошли друг к другу.-Психов-дрихов уложил?..

Охранник остановился напротив Ильи, взяв собаку на короткий поводок. Илья тоже остановился.

– Да, спят психи, – хрипло ответил Илья пресекшимся голосом и прокашлялся в кулак.

– Ну-ну, – вздохнул охранник и посмотрел на небо. – А я на всю ночь на дежурстве.

– Да-а, – вздохнул Илья.

Охраннику было лет двадцать восемь, лицо у него было круглое, упитанное.

– А закурить у тебя есть?

Илья неожиданно для себя вынул из докторского халата пачку сигарет и протянул охраннику.

– О! Мои любимые, – сказал тот и достал сигарету. – Ты тоже закуривай, – сказал он Илье. – Давай-давай, пока спичка горит…

Это произошло слишком внезапно, так что Илья сразу не сообразил, как отказать охраннику, поэтому, повинуясь ему, достал сигарету и прикурил. Странное это было ощущение, ведь Илья пробовал курить только в пятом классе. С первой же затяжки у него закружилась голова.

– Пошли, у нас на лавочке посидим, покурим,-сказал охранник, улыбаясь. – Ночь длинная, психи-дрихи спят…

– Да мне, вообще-то, папку отнести нужно…

Илья показал папку.

– Успеется, кому твоя папка ночью нужна. Покурим да пойдешь…

Охранник свободной от собачьего поводка рукой обнял Илью за плечи и повлек к домику пропускного пункта. Что-то настораживающее было в настойчивом, почти насильном приглашении с ним покурить. Но, возможно, охраннику хотелось пообщаться. Скучно ему было ночью одному.

\"Ладно, фиг с ним, выкурю сигарету, хотя и противно. Как такую гадость курят?\"

– Тебя как зовут? – когда они подошли к скамейке, стоявшей рядом с пропускным пунктом, спросил охранник.

– Николай, – на всякий случай соврал Илья.

– А меня – Миша. То-то и оно, Коля, в дурдоме оно, конечно, не сахар. Но каждый на своем месте,-непонятно кого имея в виду, изрек Миша и посмотрел на небо. – Как бы дождя не было. Вот ты на отделении у себя спать будешь, а мне ночью обходы делать. Психов-дрихов сторожить, – вздохнул он.

– Да-а… – сочувственно промычал Илья, с омерзением затягиваясь. – А случалось, что психи убегали? – как бы безразлично поинтересовался Илья, но внутри у него все напряглось.

– Не-ет, такого не бывало. Я здесь уже пять лет служу. Где мне еще такие деньги платить будут? Я место свое берегу. Мимо меня дурик не проскочит, псих не пройдет.

Илья поперхнулся дымом, но тут же нашелся:

– Вчера на дачу ездил – что-то горло сегодня побаливает. Курить не могу.

Он бросил недокуренную сигарету в урну.

– А-а… Вот ты спрашиваешь: много ли я придурков поймал, – заглядывая в лицо Илье, начал охранник, хотя ни о чем таком Илья и не думал спрашивать.-Псих-дрих, он только сам думает, что он с виду нормальный. А его ведь всякий отличит. Ведь правда отличит? Правда?!

– Ну да, – кивнул Илья, решив во всем с ним соглашаться.

– То-то и оно. Сам понимаешь, одень психа-дриха хоть в костюм от Кардена, хоть в докторский халат – его всегда отличишь. Псих, он в дурдоме или в государственной дурдуме – все одно псих-дрих… Ха-ха-ха… Приглядись хорошенько, ведь у члена думы из-под брюк костюмных дурдомовская пижама выглядывает. Ведь ничем не скроешь сути своей безумной. Ха-ха-ха!..

– Ну ладно… – начал Илья, приподнимаясь.

Но его прервал резкий и громкий в тишине телефонный звонок, загавкала собака. Илью бросило в пот.

– Погоди, я сейчас, – махнул Миша и бегом бросился в помещение.

Возбужденный звонком, пес снова лег возле скамейки, положив морду на лапы, и закрыл глаза. Илья лихорадочно соображал, что делать. Первым побуждением было броситься бежать, но он вовремя передумал, потому что бежать было некуда.

– Да! – слышал Илья сквозь приоткрытое окно разговор Михаила. – Конечно!.. Ну, а где ж еще быть?! Ну конечно…

Миша положил трубку. Илья насторожился. Вернувшись, как ни в чем не бывало Миша сел на прежнее место.

– Бдительность мою проверяют, – пояснил он. – Дай еще сигаретку, браток. У меня целая ночь впереди.

Илья протянул пачку.

– Да мою бдительность нефиг проверять: мимо меня псих-дрих, переодевшись в шапку-невидимку, не проскочит. Да и Бацефал не упустит, в клочья разорвет…

Пес, услыхав свое имя, насторожил уши, но, поняв, что упомянули о нем всуе, опять заснул.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – привстал Илья.

– Да посиди ты еще минутку, – как-то странно сказал Миша, не то прося, не то приказывая, и, твердой рукой надавив на плечо, насильно усадил Илью на скамейку.

– Вот ты говоришь про побеги дуриков, так был один, до меня еще. Горбун. Подрыл под стеной подземный ход и ушел. Говорят, так его и не нашли, да и не искали. Их поначалу двое в психушке было, оба близнецы, – похожи как две капли. Второй-то до сих пор здесь, но неизлечим.

У дальнего корпуса в световом пятне мелькнула человеческая тень и исчезла. Илья стал вглядываться туда, где ему почудилось движение.

– Но главное-то не в том, что горбун убежал. Говорят, у них телепатическая связь налажена…

Снова внезапно в свете фонаря вынырнул человек и тут же исчез, словно мираж.

– То есть один брат в дурдоме, другой – на воле. Общаются между собой мысленно. Вот чего я не постигну.

Уже совсем близко в световом пятне снова возник человек. Илья смог различить, что одет он в докторский халат.

– Все-таки не изучена еще телепатия как следует. Особенно сложно поддаются изучению близнецы. Они – тайна для науки…

И вот он уже совсем близко. Еще одно световое пятно.

– О! Проверяющий явился! – воскликнул Михаил, указывая рукой на подходящего человека. – Что, проверить прислали?

Бацефал насторожился.

– Нет, Мишуня. Гуляю я. Смотрю, где бы экологию сберечь.

– Да-а… Экологию беречь нужно.

Миша поглядел на небо.

\"Черт, его только не хватало!… Неужели попался?!\"

– Здорово, Илюха. Воздухом дышишь?

Илья метнул взгляд на охранника, глядящего на небо, как подействует на него несоответствие имен. Но тот и ухом не повел. Зато Бацефал заворчал на Кирилла.

\"Неужели попался?! – пронеслось в голове Ильи. – Как глупо… Надо было раньше уходить… Как глупо!..\"

Кирилл сел на скамейку, так что Илья оказался между охранником и санитаром. Сердце бешено колотилось.

– А ты чего, Илюха, теперь санитаром здесь работаешь? – вдруг спросил Кирилл.

– Да… Вот устроился, – уцепился за подброшенную спасительную мысль Илья. – Соскучился без дуриков.

– А! Это мне понятно! – воскликнул Кирилл. – Я ведь сам без дуриков жить не могу. Я ведь даже в отпуск прошусь на соседнее отделение, каждый раз на другое, чтобы не скучно было. Вот как я дуриков люблю…

– Слышь, – встрял в разговор охранник Михаил, – я тут Коляну рассказывал про горбуна, прорывшего подземный ход. Подтверди.

– Да, есть такой. Он иногда остановится и говорит всякую бредятину. Но это никакая не телепатия, а бред шизоида. Да ты, Илюха, его наверняка знаешь…

Илью бросало в пот. Каждый раз он внутренне вздрагивал, когда его называли по имени, ожидая, что вот-вот все откроется. Но сами они, охранник и санитар, отчего-то не замечали, что одного человека они называли разными именами. И Илья ожидал, что вот сейчас заметят, сейчас все откроется…

– Ну, это ты, Кирилл, зря так говоришь,-возразил охранник. – Не я один так думаю, а и врачи некоторые говорят. А ты как, Колян, думаешь?

– Не знаю, – выдавил из себя Илья.

– Дай-ка еще закурить.

Илья угостил охранника сигаретой.

– Ну, мне пора. Папку еще надо отнести.

Бледный Илья поднялся на ослабшие ноги.

– Ну, давай, Колян. Надеюсь, еще увидимся. У тебя когда смена кончается? – он протянул Илье руку и задержал ее в своей.

– Илья на все три смены, – ответил за него Кирилл.

Миша засмеялся, оценив шутку.

– Ну, давай. Экологию надо беречь, запомни.

Кирилл тоже протянул руку, прощаясь. Илья не верил своим глазам. Значит, его так и не раскололи. Господи! Какое счастье! Господи! Он не верил в это до последнего момента. Илья пожал протянутую руку, нетвердым шагом, съежившись и прижимая к боку папку со своим досье, двинулся по аллее. Он ощущал спиной, что на него смотрят, или это только казалось тридцать раз вспотевшему за время разговора Илье. Он уходил по аллее, меряя расстояние световыми пятнами: одно пятно, второе, третье…

\"Слава Богу! – билось в его голове.-Слава Богу!.. Неужели ушел?.. Неужели?! А куда же теперь?..\"

Илья осматривался по сторонам, озирая спящие корпуса больницы. Он испытывал чувство восторга с каждым шагом, отдаляющим его от скамейки, восторг охватывал его все сильнее и… И когда он думал, что опасность позади, позади раздались торопливые шаги.

– Эй, Илюха, погоди, – его догнал Кирилл. – Ты на какое, на шестое отделение?

Илья кивнул растерянно.

– Так пойдем вместе, мне туда же. Я вот сейчас на воздухе с Мишей посидел, нет, чувствую – нужно к психам своим возвращаться. Смотрю, ты к своим пошел, я тоже, думаю, к своим пойду.

\"Вот увязался, гнус… – подумал Илья. – Как от него избавиться?\"

– А это у тебя что за папка-то?

– Да так, – махнул ею Илья, перекладывая в другую руку, подальше от глаз Кирилла. – Фиг его знает. Велели принести.

– А-а-а… – протянул Кирилл.-Там тебя на отделении-то, небось, заждались?

– Да нет, не думаю.

\"Сейчас зайдем в темный уголок, дам ему по горлу…\" – подумал Илья, выглядывая место потемнее.

Но Кирилл как будто читал мысли Ильи. Он все время находился в положении недосягаемости, так что Илье ударить было не с руки, тем более одна из рук у него была занята его личным делом.

– Вот сюда. Проходи, дорогой! – пропустил его вперед Кирилл, снова оставляя свою спину далеко за спиной Ильи, и потому защищенной. – На первом, на первом этаже отделение, – с улыбочкой ласково направлял Кирилл. – Не освоился здесь еще?..

Илья шел в том направлении, куда гнал его Кирилл. Он шел, словно бык на бойню. Он уже догадался, но все же была надежда, что это не игра в дурака, где за дурака он сам, не фарс…

Дверь отделения была приотворена. Рухнула последняя надежда. Илья задрожал всем телом и, не произнеся ни звука, сжав зубы, изо всех сил рванул вверх по лестнице…

Это был отчаянный рывок по единственному свободному пути. Папка с его личным делом раскрылась, и десятки исписанных, напечатанных на машинке листков, фотографий полетели в разные стороны. Но Илья не выпускал папку, и листки все вылетали и вылетали из нее, пока Илья бежал вверх… Но Кирилл, вероятно, ожидавший от него нечто подобное, кинулся вслед за Ильей через три ступени, топча бумаги из личного дела Ильи…

Он нагнал его на следующей площадке и без лишних уговоров и слов ударил ребром ладони по плечу, словно бы по-дружески, мол, куда так разогнался. Но от этого \"дружеского\" удара Илья остановил свой борзый бег и, на мгновение замерев, вдруг повалился назад на подставленные как раз для этого руки Кирилла.

Глава 4

КОЙКА БРИГАДИРА

Лица докторов в белом квадрате. Они смотрят сверху, с небес, поблескивают стекла очков… Стекла очков, как две лужицы, в которые хочется посмотреться, но видишь только то, что на дне лужиц… А на дне лужиц глаза, и они смотрят… Они смотрят так давно.

– Кажется, он пришел в себя…

Голос, многократно повторяющийся эхом, словно говорят в большую трубу, и звук крутится в этой трубе, повторяясь тысячекратно, как-ка-а-же-же-же-тся.., вибрируя и ускоряясь до немыслимой скорости, – слов не разобрать, доходит только смысл.

– Да, похоже, пришел. Но это ненадолго.

Как через огромную трубу, бу-бу-бу… до невозможности замедляясь, меняя тональности… потом постепенно ускоряясь снова, волнами.

– Так что? Перевести его в первую палату?..

– Думаю, что да – ему уже не выправиться… Не выправиться… не выправиться… не выправиться… тся… ся…

Потом в квадрате появилось лицо какого-то человека с густыми насупленными бровями, кого-то знакомого, но никак невозможно вспомнить, кто это. Неопознанный человек говорил что-то, но слов было не разобрать. Потом квадрат выключился, потух. И снова тьма, тьма надолго…

Сознание включалось только на короткое время, и Илья приходил в себя то когда его медленно вели по коридору в туалет, то когда его кормили с ложечки кашей, но, вдруг вспыхнув, все гасло. Потом опять вспыхивало неизвестно через какой промежуток времени, также ненадолго, чтобы снова погаснуть, будто кто-то баловался с тумблером сознания: включит – выключит, включит – выключит…

И всегда он видел перед собой одного человека. Это он бережно вел Илью в туалет, он кормил с ложки, он… Но кто этот человек, Илья не мог вспомнить, да и слишком коротки были вспышки сознания. Остальное время Илья находился в неконтролируемом пространстве безумия. Там происходили удивительные вещи, но Илья стремился выбраться оттуда в реальный мир, туда, где он может распоряжаться обстоятельствами.

– Ну вот и хорошо. Вот и умница. Выпей еще глоточек…

Илья полулежал в больничной палате, на его кровати сидел тот самый густобровый человек и поил его из железной кружки.

– Вот, еще-е глоточек. Тебе много пить нужно, – говорил он, наклоняя кружку как маленькому. – Чтобы гадость всякая побыстрее из организма…

Илья замотал головой.

– Ну, не хочешь больше?..

– Что… это… – проговорил Илья, даже не понимая, что говорит.

Его голос показался чужим, незнакомым, но больше всего поразило Илью, что он может произносить звуки, говорить даже осмысленные вещи.

– Что это? – повторил он более складно.

Не только его одного поразила эта способность говорить, но и поившего его человека – человек так и замер с кружкой в руке, глядя на Илью широко открытыми глазами. Потом, очухавшись от потрясения, поставил кружку на тумбочку.

– Ты понимаешь меня, Илья?

– Да… понимаю, – не сразу ответил он. – Но голова…

– Что? Голова болит?

– Нет, кружится…

– Ну, слава Богу, – вздохнул человек. – Ты, кажется, начал приходить в себя, я-то уж не надеялся…

Где Илья мог видеть этого человека прежде?

– А что со мной было?

– Эти мерзавцы, – приблизив лицо к лицу Ильи, он заговорил тише, – эти мерзавцы кололи тебя ужасными лекарствами, от которых помутился твой рассудок… – Он вдруг смолк и, подождав, когда мимо кровати пройдет случайный сумасшедший, продолжал: – Ты совершил побег из больницы, но тебя поймали. Ты помнишь это?

Илья потер лоб.

– Кажется, нет… хотя…

Рука его не обнаружила на голове волос. Он снова погладил голову – ладонь нащупала коротенькую, едва отросшую поросль.

– Меня обрили наголо? – спросил он.

– Так приказал завотделением. Потом тебя привязали к кровати и вводили какое-то ужасное лекарство. Ты жутко кричал, у тебя поднялась очень высокая температура. Думали даже, что ты умрешь. Но все обошлось. А потом у тебя стало что-то происходить с головой. Доктор твой перепугался ужасно – все уколы делать перестал, и больше тебя в процедурную не забирали. Но тебе с каждым днем становилось все хуже. А потом решили, что в мозгу у тебя произошел необратимый процесс и хотели перевести в первую палату. Но я попросил, чтобы тебя оставили и разрешили мне попробовать тебя выходить. И мне разрешили. Конечно, они, гады, разрешили мне не из человеколюбия. Они надеются, что ты им что-то там вспомнишь.

– А долго я находился без сознания?

– Недели две.

– Я плохо помню, как собирался бежать… Как меня поймали?

– Этого я не знаю. Тебя принесли ночью без сознания и тут же сделали укол. Но теперь… теперь нужно быть очень осторожным. Мне дали двадцать дней, чтобы я привел тебе в порядок; если за это время мне не удастся – тебя переведут в первую палату.

– Что же делать? – медленно проговорил Илья.

Память приходила толчками.

– А делать вот что. – Густобровый человек снова оглянулся и, не увидев никого в пределах слышимости, продолжал: – Если они узнают, что ты пришел в себя, они снова начнут ставить над тобой свои чудовищные эксперименты. У меня осталось десять дней. Эти десять дней тебе придется прикидываться ничего не соображающим. Понятно?