— Что он тебе сказал? — спросила Ольга, когда врач ушел.

— О! Говорил что-то о депрессии… Извини, тетя, мне пора уходить. Пообедаю в городе.

Под ее тяжелым взглядом Марилена смутилась.

— Если тебе понадобятся ключи, они висят в прихожей. Пойдем покажу… Видишь? Есть даже лишние, можешь их взять. Так что, когда еще раз придешь…

— Вы умеете хранить секреты, мисс Актон?

Она тотчас пожалела об этой слабости. Ольга, конечно же, не преминет воспользоваться приглашением. А поощрять ее визиты никак нельзя, это очень опасно. Но у нее не оставалось времени для размышлений! Она уже не знала, что хорошо, а что плохо. Вдруг стало не хватать Ролана, как воздуха задыхающемуся человеку. Тщательнее, чем обычно, она подкрасила лицо, пытаясь скрыть бледность. «Что он находит во мне приятного? — подумала она. — Я ведь даже не очень-то хороша собой. Не могу поддержать разговор. Больше того, я как будто его отталкиваю. Потащу его даже к адвокату». Она так торопилась, что порвала перчатку.

Удивленная таким поворотом беседы, я лишь киваю.

— До вечера, тетя, — крикнула она, уже выбежав на лестничную клетку.

Она понижает голос:

Скорее бы пришел лифт. Но он громыхал где-то далеко наверху, и она спустилась пешком. Окинула улицу взглядом и увидела Ролана. Он ходил взад-вперед с сигаретой во рту, и все остальное сразу же забылось. Ей хотелось бежать ему навстречу. Сердце, во всяком случае, уже бежало.

— Моя мечта — написать кулинарную книгу еврейских блюд. Я уже начала собирать рецепты. Правда, дело продвигается медленно.

— Здравствуй, Ролан. Я опоздала.

— Я тоже! — восторженно восклицаю я, потрясенная встречей с человеком, имеющим не менее дерзкие амбиции, чем я.

Он совершенно непринужденно обнял ее.

Гусеницы вновь ползут по бледному лбу и останавливаются под гладко зачесанными иссиня-черными волосами.

— Поедем пообедаем у Липпа, — предложил он. — Там ты увидишь знаменитостей. Политиков и литераторов. Это поможет тебе стать настоящей парижанкой.

— Правда? Тогда мы можем обмениваться рецептами. Я в восторге от вашей подачи моего пудинга — отличная идея с черносмородиновым сиропом. Вы пробовали мой пудинг?

И вот машина уже летит, как ветер, как ковер из сказки «Тысяча и одна ночь».

Я краснею и признаюсь, что попробовала крошечный кусочек.

— Как поживает малышка Марилу?

— Самое главное — тщательно перемешать ингредиенты, а сахаром равномерно посыпать весь пудинг, через сито. Написать вам рецепт?

Следующие двадцать минут мы делимся рецептами и кухонными премудростями, вдохновенно обсуждаем, как лучше сохранять свежесть и аромат продуктов. Гостья рассказывает, что еврейская кухня использует много оливкового масла, вместо того чтобы заливать все сливочным маслом или топленым жиром. Объясняет, что оливковое масло можно использовать повторно, и обещает дать адрес своего лондонского поставщика, у которого можно найти самое лучшее, золотисто-зеленое масло. Мы рассуждаем о том, как приготовить свежего лосося, чтобы сохранить его тонкий вкус, и соглашаемся, что лосось, который у них часто подают холодным, — лучшая пресноводная рыба. Мы так увлечены разговором, что не слышим, как входит мама.

Она смотрела на его профиль. Он красив. Ей хотелось прижаться к нему головой.

Она громко откашливается и спрашивает:

— Немного устала, — ответила она.

— Вас все устраивает, леди Монтефиоре?

— А мой тесть?

— Похоже, мы с вашей дочерью станем лучшими друзьями, — вспыхивает обезоруживающей улыбкой гостья.

Ее это позабавило. Стоит принять игру, отбросить заботы, угрызения совести.

— Твой тесть все так же. Если бы он тебя слышал!

Возвращаясь на кухню, я парю, точно лебедь на гигантской воздушной меренге. Я хватаю блокнот и торопливо записываю все, что узнала от леди М. Она обещала поделиться рецептом своего любимого блюда — копченой говядины по-еврейски. У меня от нетерпения зудят пальцы, но тут я вспоминаю, как мало осталось денег. Хватит ли на толстый кусок пашины? Сомневаюсь. Можно обжарить розовые кубики лосося в оливковом масле и подать холодным. К холодной обжаренной рыбе идеально подойдет мавританское чатни…

Они рассмеялись как заговорщики. Она забыла об адвокате, о разводе. Войдя в ресторан, она машинально взяла его под руку. Ролан обменялся рукопожатиями с метрдотелем.

Затем я вспоминаю приглашение сестры, ее оливковую ветвь. «Какой чудесный день», — думаю, даже не пытаясь прогнать с лица улыбку.

— Не успел заказать столик. Но надеюсь на вас.

Метрдотель повел их в глубь зала. По дороге Ролан приветственно помахал кому-то рукой.

Глава 44

— Вот тот брюнет, — объяснил он Марилене, — это Мерлен, с радио. А на краю диванчика сидит Модюи из газеты «Экип»… Справа, не оборачивайся… крупный деятель социалистической партии. Забыл его имя. Закажем, конечно, рагу. Расскажешь мне новости.

Энн

Путаница

Он излучал жизнерадостность. Может, действовало освещение? Но в глазах у него, казалось, блистала нежность.

Мисс Элиза в прекрасном настроении и очень довольна новой пансионеркой. Я решаю воспользоваться моментом и отпроситься на несколько часов. Она поднимает голову от блокнота, в котором теперь постоянно что-то пишет, и говорит, что я могу идти, только нужно приготовить обед для леди Монтефиоре заранее.

— Ты на меня сердишься за вчерашнее, Марилу? Я и правда влюбился, но это не должно тебя пугать. Как хорошо быть влюбленным! Там, на твоем острове, ты не могла этого постигнуть. Ну а здесь попытайся представить себе. Повторяй за мной: люблю… Это ни к чему не обязывает… Это может означать: люблю жизнь, люблю цветы, драгоценности, все красивое, все дорогое. Скажи: люблю.

— Я сделала кварту миндального молока, — отвечаю я. — Бычий хвост в кладовой, его осталось только зажарить на гриле. Тушеная айва готова.

— Люблю.

Я не рассказываю ей, какую хитрость придумала с сиропом для айвы: положила в него раздавленные семена кардамона, а потом процедила, чтобы никто не догадался.

— Неплохо. Правда, немного робко. Слишком сжаты зубы. Но я тебя научу… Как тебе нравится «Сент-Эмильон»?[3] Вино ведь тоже кое-что значит… Ах! Марилу, малышка, нам давно надо было встретиться.

Она промокает кляксу.

Она много пила. Трепеща от волнения, она впервые испытала момент, когда минута блаженства вот-вот превратится в незабываемое воспоминание. Даже когда из ее жизни уйдет Ролан, по крайней мере, в памяти останется эта встреча, и она старалась запомнить как можно больше деталей. Надо открыть душу, причем открыть нараспашку для всех впечатлений, разговоров вокруг, надо все сохранить в памяти: телефонные звонки, раздававшиеся иногда в окружающем ее шуме, хождение метрдотеля, которого Ролан называет Морисом и который вот сейчас склонился над ней, предлагая зажигалку, и прежде всего самого Ролана, улыбающегося, с ямочками на щеках, как у девочки.

— В конце месяца я уеду на несколько дней, ты будешь нужна маме и не сможешь уходить после обеда.

— Поедем в кино, — решил он. — Свадебное путешествие без этого не обходится. Допивай кофе. А я пока позвоню.

— Уезжаете отдыхать? — любопытствую я, ведь мисс Элиза ни единого дня не отдыхала.

Он удалился, а Марилена из чувства противоречия закурила сигарету. Курить она не любила. Закашлялась. Но ей хотелось показать Ролану, что она начинает усваивать его уроки.

— Еду к сестре.

— Ты ведешь себя вызывающе, честное слово, — воскликнул он, вернувшись.

Она вновь опускает глаза в блокнот и нетерпеливо макает перо в чернильницу.

Он помог ей надеть пальто. Она уже выходила, когда к Ролану подошел мужчина, чтобы поприветствовать его.

— А, к кому-то из гувернанток? — Я знаю, что две ее сестры работают гувернантками в богатых семьях.

— Разве вы не в Женеве? — спросил Ролан.

— Нет, к моей сестре Мэри.

— Лечу растяжение связок.

Гм… что еще за Мэри? Кэтрин и Анна в гувернантках, брат Эдгар служит на Маврикии, а вот о Мэри я слышу впервые.

Ролан лукаво улыбнулся. Повернулся к Марилене.

— А она очень далеко живет?

— Бьорн Ларссон, — представил он.

Я начинаю смутно припоминать: мисс Элиза обмолвилась как-то о сестре, которая замужем за доктором. Это и есть Мэри?

Обратился к шведу:

— В Саффолке.

— Моя жена.

Я окончательно сбита с толку. Саффолк — совсем недалеко.

Швед сдержанно, на немецкий манер, поклонился ей.

— Можешь взять своему папе немного «Путаницы». Печенье слишком подрумянилось по краям и для леди Монтефиоре не годится.

— Ну что ж, — сказал Ролан, — желаю удачи. Возможно, встретимся на Уимблдоне. Извините… Где вы остановились?

— В Пон-Рояле.

Я складываю «Путаницу» в жестянку, добавляю несколько упавших груш и отправляюсь в лечебницу, надеясь, что кто-нибудь подвезет. В яблоневых и хмелевых садах уже сравнительно тихо — деревья стоят голые, а побеги хмеля обрезаны у самой земли. Работники подстригают большими изогнутыми ножницами живую изгородь вдоль дороги, вытаскивают из канав сломанные тачки, старые бороны и мусор, оставленный сборщиками.

— Я вам позвоню.

Пройдя большую часть пути пешком — лишь несколько миль удается подъехать на двух попутных повозках, я останавливаюсь перед воротами лечебницы. Протягиваю смотрителю шиллинг и сообщаю, что у меня есть еще для медсестер. У него немного грустный вид, будто я дала слишком мало, и я предлагаю ему одно печенье. Сторож запихивает его в рот целиком, с хрустом разжевывает и удаляется.

Он увлек за собой Марилену. Она покраснела от смущения.

— Это уж слишком, — пробормотала она.

Он приводит медсестру, только не Фрэн и не щипальщицу, а какую-то незнакомую. И мамы с ней нет. Смотритель возвращается в сторожку, оставив меня наедине с маминой новой медсестрой. У нее грубые черты лица, а лоб изрезан шрамами. Она одета в серое платье из камвольной пряжи, на ногах — крепкие башмаки с толстыми подошвами, а к поясу прикреплена связка ключей. Вежливо улыбнувшись, я говорю, что пришла навестить свою маму, миссис Кирби. И, если можно, поговорить с врачом. Она почему-то не улыбается в ответ. Лицо у нее сердитое, недовольное, а руки скрещены на груди. Я торопливо предлагаю печенье и ей. Она берет одну штучку, сует в карман передника и говорит:

— Надеюсь, что нет.

— Твоя мама не совсем здорова.

— Не совсем здорова? — тупо переспрашиваю я.

— Он всем твоим друзьям расскажет, что ты женат.

— Упала она. Ничего страшного, просто ей трудно спускаться с лестницы. Приходи лучше в январе.

У меня по спине пробегает дрожь, хотя день не такой уж холодный, и у меня на плечах старая индийская шаль мисс Элизы, мягкая и теплая.

— Прежде всего, у меня нет друзей. Только противники. И потом, нам ведь наплевать на сплетни, правда, Марилу?

— А можно мне пройти к ней?

Я поднимаю корзину с печеньем и грушами.

Они приехали на площадь Одеон. Ролан остановил машину возле кинотеатра.

Медсестра качает головой:

— В лечебницу заходить не разрешается. Могу отнести ей корзину, в другой раз заберешь.

— Ты забываешь, что мы носим траур, — прошептала она.

Я смотрю через ее плечо на огромное здание с зарешеченными окнами, поблескивающими в лучах послеобеденного солнца. Мама там, за ней ухаживают, ее лечит настоящий доктор. Здесь ей лучше, чем с папой, в холодном домишке, продуваемом со всех сторон, на мокром от ледяного дождя тюфяке.

— Она сильно ушиблась? — спрашиваю я.

Но он уже покупал билеты. Она вошла вслед за ним. Сеанс начался. Она даже не знала, на какой фильм они отправились. На ощупь нашли места, сели рядом так близко, что их руки соприкасались. На экране разворачивалась непонятная история. Мужчина и женщина там так грубо ругались, что она шепотом спросила:

— Не бери в голову, до января оклемается.

Медсестра берет корзину и заглядывает в нее, оценивая содержимое.

— Ей понравится эта вкуснятина.

— Что это за фильм?

Из ее рта на мгновение высовывается язык, покрытый желтым налетом. В эту минуту ветер доносит из окна здания жуткий вопль, и я отвлекаюсь.

— После вчерашнего полнолуния некоторые психи совсем взбесились, — блеснув глазами, объясняет медсестра.

— Тихо!

Она поворачивается — видно, ей не терпится сбежать, однако у меня к ней много вопросов, и я шла пешком пятнадцать миль.

Я протягиваю ей шиллинг и говорю:

Женщина разделась, показалась ее голая грудь. Ролан сжал руку Марилены. Мужчина, все еще ругаясь, сдернул галстук, снял пиджак. Толкнул женщину на кровать, склонился над ней. Последовали невыносимые картинки крупным планом: лица, искаженные в экстазе, бешеные глаза, впивающиеся друг в друга губы. Музыка смолкла. Слышались только стоны обнявшейся пары. Ролан все сильнее сжимал пальцы Марилены. У нее уже пропало желание вырваться. Возмущаясь и соглашаясь, она закрыла глаза. Его руки ласкали ее в ритме вздохов, усиленных динамиками. Она потеряла ощущение времени, места. Превратилась в алчную покорность. Не сопротивлялась, когда Ролан прошептал ей на ухо:

— Пожалуйста, возьмите за ваши труды, сестра.

— Ну!.. Поехали ко мне.



Она хватает монету, а я спрашиваю, как получилось, что мама упала.

Самолет прилетает через три часа… через два часа… Если она хочет встретить Филиппа в Орли, надо отправляться сейчас… немедленно… Она уже даже опаздывает… Филипп начнет ее искать, удивится… Нет. Она не может. Где она найдет силы, чтобы подойти к нему, улыбаться ему, поцеловать его, ведь она больше ему не принадлежит. Лучше подождать здесь, дома… Она расскажет ему все, не пытаясь оправдываться. Она твердо решила это еще вчера, в тот момент, когда Ролан, остановившись в конце бульвара, наклонился к ней, погладил ей щеку и прошептал:

— Работала в саду. — Она указывает на клочок земли, где посажено несколько молоденьких вязов. — Споткнулась о лопату, бедняжка.

— Не забудь позвонить мне, дорогая. Мы все уладим, как только появится возможность. И держись!.. Пусть он ни о чем не догадывается!

Она останавливается и вытирает монету рукавом. Крик затих, так же внезапно, как и начался, только деревья шумят.

Он открыл дверцу, задержал ее руку.

— Она сломала ногу? И доктор наложил гипс?

— Не делай глупостей, Марилу!

— Точно!

Медсестра явно довольна моей сообразительностью.

Но она уже знала, что видит Ролана в последний раз. Обернулась. Боже… как трудно даются простые вещи… помахать рукой, сказать «до свидания», выдавить улыбку, когда в глазах темно и еле стоишь на ногах… Он не отъезжал. Послал воздушный поцелуй. Роман заканчивался здесь, среди прохожих, рядом со студентом, раздававшим какие-то розовые листочки выходившим из метро людям. Наконец его большая машина исчезла. Марилена не спеша направилась к себе в тюрьму. Перед ней ветер гнал листовки, на которых она машинально читала крупные заголовки: «Требуем освобождения…», «Все в Общество взаимопомощи…». Ролан! С ним все кончено. Теперь начнется медленное угасание с человеком, не способным простить. Сопротивляться она не станет. Только так можно уберечь искру надежды. Она грезила о болезни, о лечебнице, об одиночестве, о тишине… Филиппу нужны деньги? Пусть забирает. Но ей больше никогда не придется метаться между Филиппом и Роланом, между Роланом и Филиппом. Она выбросит из жизни обоих. Она не создана для таких сильных сердечных и плотских потрясений. Плоть! Она вспомнила, каким тоном произносил это слово старый священник в пансионе, с каким омерзением, а возможно, и сожалением в голосе. Знал бы он, какое помрачение…

— А писать она может?

Единственный выход избавиться от наваждения — во всем признаться. Бессонную ночь она провела в размышлениях, пытаясь найти какое-то еще решение. Проще всего прямо сказать Филиппу: «Я полюбила другого. Давай расстанемся. Я выплачу тебе отступные». Любая женщина поступила бы так без колебаний. Ведь любовь прежде всего! Все теперь считают, что она стоит на первом месте. Ну и что? Что ее удерживает? Непонятно. Но она не способна предложить такую сделку. И потом, ей так долго внушали, что нельзя лгать, что надо честно признаваться в своих ошибках. И к тому же… по натуре она была прямодушной. Ничего не поделаешь. Филипп поймет все с первого взгляда.

— Ты рехнулась, что ли? Никто из них не умеет писать.

Она мучила себя бессмысленными вопросами: «Мне стыдно?» Нет, это не то. «Мне страшно?» Опять не то. Выпила виски, пытаясь остановить ужасный калейдоскоп картинок, мыслей, колебаний, угрызений совести, сомнений, мельтешивших у нее в голове. Внезапно ее осенила потрясающая мысль. Уж не хочет ли она рассказать мужу все просто из хвастовства? Чтобы доказать ему, что она именно та женщина, которая вызывает у мужчин страсть? Или из мести? «Я вполне могу обойтись без тебя». Или по расчету: «Ты не смеешь злиться». Эта мысль привела ее в ужас. Нет, Филипп не вынесет предательства. Он захочет выяснить, где живет Ролан, чтобы… отомстить ему, убить его… «Боже, сделай так, чтобы они никогда не встретились».

— Моя мама умеет, — говорю я. — Можете попросить ее написать мне письмо?

Она вспомнила о медали, которую ей подарил Ролан. Она лежит в сумочке, вместе с ключами, пудреницей… А ведь Филипп там роется, когда ему нужны деньги. Надо немедленно избавиться от нее и от писем Ролана к Симоне… Она разорвала письма, подержала немного медаль в руке, не решаясь бросить ее в мусорное ведро, как ничтожный кусок обычного металла. Ладно, она отошлет ее Ролану почтой. Он поймет. Остался еще один час… Она мысленно строила фразы: «Филипп, я должна с тобой серьезно поговорить…»; «Филипп, ты совершил ошибку, оставив меня одну…»; «Филипп, случилось что-то ужасное…». Но ведь Филипп не знает о существовании Ролана. Ей придется рассказать ему все, начиная с посещения мэрии и кончая безуспешными попытками уговорить Ролана развестись. Но у нее никогда не хватит сил дойти до конца своей истории. А если отложить разговор на потом? Если остаться в постели? Ведь она больна. Недаром же врач выписал рецепт. Она выиграет несколько дней, подождет подходящего момента… Она садилась то в одно кресло, то в другое, привычно бросая взгляд на кровать, где дремал дядя. Марию она отпустила на весь день. Их ссору никто не услышит.

Она сует шиллинг в карман и подмигивает, будто услышала смешную шутку.

По мере того как шло время, ее возбуждение все возрастало. Она ходила от своей комнаты к прихожей и, стоя за дверью, прислушивалась к передвижению лифта. Еще рано, но если дорога свободна, то такси может приехать сюда с минуты на минуту, а она не приняла никакого решения. Она была уверена только в одном: она поговорит с ним! Филиппу тоже придется взять на себя ношу. И нести за двоих. Для этого он и существует.

— Письмо? А как же! Положись на меня, милочка!

Она наблюдала за улицей из окон гостиной, когда Филипп с шумом открыл входную дверь и бросил чемодан на пол.

Только по дороге домой до меня доходит, почему новая медсестра подмигивала. Она не верит, что мама умеет писать, и думает, что мне передалось мамино безумие. Нужно послать маме книгу. Как я раньше не догадалась? Я была поглощена собственными делами. Восхищалась мисс Элизой. Старалась преуспеть в работе. Крала книги со стихами… По крайней мере, у меня остался шиллинг для папы. Я сжимаю монету так крепко, что она впивается мне в ладонь.

— Эй! Это я!.. Симона! Ты дома?

Глава 45

Элиза

В этот момент ее как будто озарило, что он стал чужим для нее человеком. Столько угрызений совести из-за ничего! Как все это глупо. Она подошла к нему, подставила щеку.

Зеленый горошек со сливками

Наша дружба с леди Монтефиоре расцветает день ото дня, и меня чрезвычайно огорчает перспектива ее отъезда.

— Я ждал тебя в аэропорту, — сказал он. — Ты больна?

Каждый раз после еды леди М. приглашает меня посидеть с ней и обсудить приготовленные мною блюда, специи и приправы, расспрашивает, где я покупала продукты, как готовила. Я никогда еще не встречала такой любознательной женщины. Она хочет знать все: взвешиваю я ингредиенты или кладу на глазок? Что мне больше нравится, простой лук или шалот? Какими кастрюлями я пользуюсь, керамикой или металлическими? Какую соль беру для говядины, обычную или морскую? Какие печи я больше люблю, кирпичные или железные? Удовлетворив свое любопытство, она начинает рассказывать о еврейской кухне — о блюдах, что пробовала в Палестине и в Иерусалиме, о своих любимых пасхальных рецептах, о еврейском хлебе под названием маца, который всегда посылает в подарок друзьям. Она говорит вдохновенно, играя веером, заражая меня своим энтузиазмом.

— Просто устала… Все хорошо?

В этот момент обязательно появляется мать. Вклинивается в разговор, точно боевой таран, и беседа переходит к более светским предметам. Словно леди Монтефиоре, как и мне, неудобно говорить в мамином присутствии о кухне. Как будто ей тоже стыдно. Изнурительный труд на кухне, жара, запахи — все это и без того унизительно, а наш постыдный интерес к еде и вовсе бросает на нас тень позора. Он подразумевает неумеренность, тщательно скрываемые за мерами, весами и указаниями нездоровые аппетиты. И тем не менее… Я вспоминаю слова шеф-повара Луи: радость ощутить себя животным. Иной раз, когда мама сетует на капризы погоды или на дороговизну кружев, леди М. бросает на меня лукавый взгляд поверх веера из слоновой кости. В ее глазах светится улыбка, брови ползут вверх. Будто мы заговорщики, живущие в секретном мире.

В последний вечер накануне отъезда леди М. из Бордайк-хауса мать уходит обедать к Торпам, оставив нас наедине. Как только гостья доедает пудинг, я отпускаю Хэтти и сама приношу поднос с кофе. Леди М., покачивая серьгами, указывает на стул рядом с собой. Ее черные глаза поблескивают в призрачном блеске свечей. Я наливаю кофе, она хвалит приготовленные мной фаршированные говяжьи щеки и заявляет, что я просто обязана познакомиться с ее лондонским мясником.

— Прекрасно. Уладил там все дела… Как наш старик?

— У него магазин на Дьюк-стрит в Олдгейте, тридцать четвертый номер, — говорит она. — Он еврей, так что у него самая лучшая говядина. Еврейским мясникам запрещено продавать больных животных.

— Я не знала, — отзываюсь я, вспоминая туши, что видела на мясном рынке, с копытами, пораженными грибком, облысевшей шкурой и следами болезней.

— Плохо. Приходил врач… Думает, что скоро конец.

Я хочу подробно расспросить гостью о еврейском магазине, как вдруг она резко меняет тему, и я моментально забываю о мясе и обо всем, что с ним связано.

Она наклоняется ко мне, блестя глазами:

— Ну ладно… Я бы чего-нибудь поел.

— У меня идея по поводу того, что вам следует написать.

Она открывает веер и закрывает его так порывисто, что свечи в канделябре начинают мигать, а над серебряным кофейником, сахарницей и кувшинчиком для сливок пляшут тени. Создается впечатление, что стол ожил, точно вместо льняной скатерти он покрыт мерцающими потоками ртути.

— Марии нет.

— Догадываетесь, о чем я думаю? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Обойдемся без нее.

— Вы упоминали о книге стихов. — Она умолкает, кладет веер на стол и окидывает меня проницательным взглядом. — Мне бы очень хотелось ее увидеть.

— Она больше не продается, — бормочу я, вовсе не уверенная, что хочу показывать ей свои стихи.

Он прошел в кухню, открыл холодильник, достал разрезанную на куски курицу и бутылку белого вина. Он производил обычные для мужчины шумы: передвигал посуду, мыл руки, наполнял комнату своим присутствием, и она уже не слушала, что он говорит… дом продан… он разругался с компанией… Она смотрела на его волосатые руки, широкую спину. Хотелось сделать ему больно. Он сел за стол. Он грыз куриную ножку, которую держал перед ртом, словно зубную щетку.

Мне кажется, что они теперь не мои. Это уже не я. А я хочу, чтобы леди М. видела меня такой, какова я сейчас.

— Неважно, — взмахивает она рукой. — Я думала не о поэзии.

— Видела бы их рожи, когда я заявил об уходе.

— Вот как?

У меня внутри что-то вспыхивает. Где-то в глубине моего существа зарождается странное чувство, которое проходит сквозь все тело — какое-то неясное беспокойство.

Он не замечал, что глаза у нее покраснели от бессонницы, а лицо осунулось от отчаяния.

— У меня есть подруга, — продолжает она, устремив взгляд в полутьму. — Смелая, отважная женщина. Ее зовут мисс Келли.

Я молчу, потому что не знаю никакой мисс Келли. Ни поэтессы, ни кулинарной писательницы.

— Я хотела поговорить с тобой о Ролане, — тихо произнесла она.

Леди Монтефиоре наклоняется еще ближе ко мне, так что ее роскошные изогнутые брови и нарумяненные щеки оказываются в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Мисс Келли — актриса. Из театральной семьи. У нее свободные и независимые взгляды, как и у вас.

— О Ролане?

Мои глаза слегка расширяются. Леди М. нетерпеливо теребит нитку жемчуга у себя на шее, ожидая, когда я заговорю.

— Актриса? — эхом отзываюсь я.

— Да, о муже Симоны. Симона была замужем. Я узнала это из свидетельства о рождении.

Я слышала о лондонских театрах и об актрисах. Сплошные непристойности и пошлость.

— Она открывает в Лондоне, в Вест-Энде, театр и школу Драмы. Будет учить девушек драматическому искусству. Ей нужны новые пьесы.

Она думала, что эта новость сразит его. Но он просто удивился, не переставая жевать ни на минуту. Она нанесла новый удар.

Леди М. берет со стола веер, обмахивается и вновь закрывает.

— Все чрезвычайно респектабельно: ее покровитель — герцог Девонширский.

— Я с ним встретилась.

Она делает эффектную паузу и впивается в меня взглядом.

— Вы не думали написать пьесу?

На этот раз он положил ножку на тарелку и скрестил руки.

— Мне еще много лет работать над кулинарной книгой. А когда закончу, у меня уже появилась идея для новой, — объясняю я. — Пока только замысел… Рецепты для инвалидов, для людей со слабым здоровьем.

— Что все это значит?

Я пока никому об этом не говорила: ни Энн, ни маме, ни мистеру Лонгману. Когда я произношу эти слова, меня немедленно охватывает сожаление. Я чувствую, что гостья расстроена, как будто она понимает мои трудности. Я опускаю взгляд в кофейную чашку, на дне которой темнеет маслянистый осадок, и мне хочется набраться храбрости, чтобы показать леди М. свои стихи.

— Полезная еда для больных очень важна, однако не менее важна потребность в самовыражении, необходимость выказать чувства, которые не дают нам покоя. Я чувствую, что в вас горит яркое пламя, как в моей подруге мисс Келли.

Теперь уже она пришла в ярость, сжав руками спинку стула, как оградительный поручень.

— Так и есть, — отвечаю я.

Леди Монтефиоре — первый человек, который это заметил. Она заглянула мне в душу, заметила мерцающий в ней огонь и осмелилась высказаться о нем одобрительно. Поощрить меня.

— По твоей вине, — закричала она, — из-за этой дурацкой затеи я оказалась замужем!

— Рецепты, которые вы для меня записали, — не просто рецепты, — продолжает она. — Это маленькие произведения искусства, и они прекрасны.

— О нет, — с самоуничижительным смехом говорю я. — Рецепты нельзя сравнивать со стихами.

Чтобы добить его, она добавила:

— Почему нет? Они идеально продуманы, изящно написаны. Я читала ваш рецепт зеленого горошка со сливками, как стихотворение. «Отварите в подсоленной воде кварту молодого горошка, самого нежного, и тщательно процедите». Видите, я запомнила первую строчку наизусть.

— Вы так добры, — говорю я, — только пьеса…

— Если хочешь знать, я переспала с ним. В конце концов, я имею на это право.

Мой голос прерывается, я в полном смятении. Почему бы не попробовать написать пьесу? О том, что меня волнует… Я вспоминаю Энн, ее убогий домишко, калеку-отца и умершую мать. Как бы мне хотелось рассказать о бедности простых людей всем этим лондонцам, которые только и думают, что о новом экипаже и о том, чем лучше украсить окна: парчовыми портьерами или ситцевыми занавесями. Они наивно верят, что деревенские люди живут в очаровательных коттеджах в окружении розовых кустов.

Ну вот! Дело сделано. Она освободилась, но все произошло не так, как она предполагала. Филипп долго вытирал рот полотенцем, и молчание становилось невыносимым.

— Вы прирожденная актриса — это заметно по тому, как вы приносите блюда к столу. У вас острый ум, и отличный стиль изложения, и…

Она замолкает, подбирая слова.

— Я в курсе, — проговорил он наконец. — Я его знаю, нанес даже ему визит до отъезда. Не надо больше играть в прятки.

— И я чувствую, что за вашим внешним педантизмом скрывается страстная, романтическая натура. Я права?

— Ну, наверное, хотя я не совсем уверена, — бормочу я, приходя в замешательство от столь личного поворота нашей беседы.

— Ты с ним встречался?.. Но… как…

Леди Монтефиоре ничуть не смущается. Она достает из декольте квадратик писчей бумаги.

— Здесь адрес моей подруги. Упомяните о нашем знакомстве и пошлите ей что-то.

— Он мне позвонил.

— Мне уже очень нравится ваша мисс Келли.

Я засовываю клочок бумаги, согретый теплом ее груди, себе в вырез.

— И ты мне ничего не сказал?

— Она самая храбрая из моих подруг.

Леди М. опускает голову и прикрывает рот рукой.

— Ты тоже.

— У нее есть дочь, рожденная вне брака, которая живет с ней, причем совершенно открыто.

Я потрясенно отстраняюсь.

— Но у меня были на то причины… Я хотела… не знаю уже, чего хотела… Филипп, все это нелепо.

— Понимаю, вас это шокирует. Хотя ее смелость достойна восхищения.

Моя собеседница умолкает. В тишине раздается скрежет ключа в парадной двери и мамины шаги в холле.

Леди М. прикладывает палец к губам и шепчет:

Она обессиленно опустилась на стул, закрыла руками лицо и разрыдалась. Филипп подошел к ней, провел по волосам своей шероховатой ладонью.

— Хватит разговоров о храбрости. Боюсь, что воды, как обычно, меня утомили, мисс Актон. Желаю вам спокойной ночи.

Едва она выходит, как в комнату заглядывает мать. Я хватаю чашки, надеясь скрыться на кухне, пока она не начала пространно описывать свой вечер, однако ее голос пригвождает меня к месту.

— Слышала новость о своей поэтессе, мисс Лэндон? Миссис Торп не могла больше ни о чем говорить, все уши мне прожужжала. Я рассказала бы леди Монтефиоре, если бы она не удалилась так поспешно в свою комнату.

— Ты его любишь?.. Конечно любишь… У тебя не хватило сил… Я должен был об этом догадаться… Какая сволочь! Он ведь тебя охмурил, правда? Но не сказал тебе о том, что предложил мне… Мне он предложил разделить наследство старика… Поровну… В противном случае он нас разоблачит.

Мне становится трудно дышать.

— Что случилось с мисс Лэндон? — шепчу я.

Марилена подняла голову и недоверчиво на него посмотрела.

Звучащие у меня в ушах строчки ее стихов не способны заглушить триумфальный голос матери.

— Ее нашли мертвой на полу спальни, где-то… в отдаленном уголке Африки. Очевидно, несчастный случай… Она принимала лекарство, содержащее синильную кислоту, и по ошибке выпила целый флакон. Понятия не имею, откуда миссис Торп берет эти сенсационные истории.

— Да. Вот что он задумал, доблестный Ролан. И чтобы вывести меня из игры, взялся за тебя. Думаю, это ему далось легко. Встречи, рестораны, развлечения… Самое смешное, он тебя поимел за твои же деньги. Он ведь расплачивался из тех двух тысяч франков, которые вытянул из меня. Должен признать, что человек он расторопный.

Я ставлю чашки. Закрываю глаза. Хватаюсь за край стола. Шипит, потрескивает и гаснет свеча. Пусть мама уйдет. Я чувствую ее взгляд. Пусть она уйдет.

— Спокойной ночи, мама.

У него осип голос. Он сильно ударил кулаком по столу.

Я неверной походкой бреду в коридор и спускаюсь в кухню. В свое убежище. Каждый вдох дается с величайшим трудом. Энн расставляет на комоде подносы и блюда. Увидев мое лицо, она подбегает и усаживает меня на стул.

— Мисс Лэндон умерла, — произношу я, хватая ртом воздух. — Ее больше нет.

— Я разобью ему морду. Если он думает, что…

— Очень жаль, мисс. Достать бутылку с бренди?

Я наклоняюсь вперед и закрываю глаза руками.

— Филипп! Прошу тебя!

— Это она вдохновила меня писать стихи.

Я ищу слова, объясняющие присутствие мисс Лэндон в моей жизни, хочу сказать, что она была мне наставницей, матерью, подругой, учителем. Но слова не приходят. Вместо этого я с жаром произношу:

— А ты! Ты не лезь в это. Он хочет устроить драку. Он ее получит.

— Не надо было ей выходить замуж!

— Она замужем?

— Я больше не стану с ним встречаться.

— Вышла в этом году. Поехала с ним в Африку. Невыносимо думать, что она умерла так далеко от дома, в одиночестве.

У меня в груди закипают слезы. Не желая, чтобы Энн видела меня в таком состоянии, я прошу ее подняться в мою комнату и принести все шесть томов стихотворений мисс Лэндон. Когда она уходит, я наливаю в бокал бренди и пью за мисс Лэндон. По лицу струятся слезы.

— Надеюсь.

Меня всю ночь терзают кошмарные сны. Мертвая мисс Лэндон лежит на мраморном полу своего африканского дворца. Мисс Келли со своей незаконнорожденной дочерью танцует на сцене под свист и улюлюканье публики. Мы с Луи занимаемся любовью в угольном погребе, а мистер Арнотт подбадривает его дикими криками. Сны бессвязно перетекают один в другой, пока я не оказываюсь участницей столь ужасающей сцены, что просыпаюсь в холодном поту. Я сползаю с кровати, падаю на колени и молюсь за мисс Лэндон. Чтобы Иисус принял ее к себе, чтобы она попала в более терпимый, милосердный, радостный мир. Сквозь молитвы пробиваются ее слова. «Напрасной тратой чувств и мыслей вся жизнь моя отмечена была… Во что я обратила бесценные дары, и гордость, и надежду!» Бесценные дары мисс Лэндон пропали зря. Как она и предвидела… Аминь.

— Филипп! Прошу тебя, прости. Я осталась одна… Если бы ты был рядом…

Наконец занимается рассвет, и я вспоминаю, что сегодня леди Монтефиоре завтракает в Бордайк-хаусе в последний раз. Я решаю не говорить ей о смерти мисс Лэндон, боясь впасть в истерику. Стараюсь отвлечься, внимательно следя за приготовлениями к завтраку: безукоризненно чистая кружевная салфетка, отполированные до блеска спецовники, ее любимые жареные почки под острым соусом посыпаны самой свежей зеленой петрушкой.

Перед ее отъездом мы долго обмениваемся пылкими обещаниями писать, а когда карета трогается, она кричит в окно:

— Теперь я рядом. И клянусь, он не замедлит это почувствовать.

— Вы ведь не забудете написать моей подруге?

Ее слова долетают до меня, точно крик птицы, призывающей свою пару, и вытаскивают из пучины несчастья. Я это сделаю. Ради мисс Лэндон!

— Вы оба меня убиваете, — простонала она. — Я больше не могу. Ты разве не видишь, что я еле стою. Филипп… успокойся… Мне жаль… Мне так жаль, если б ты только знал.

Карета уносится прочь, оставляя за собой клубы пыли, и я машу рукой ей вслед. Над головой простирается небо — безбрежное, бледно-голубое. И мне кажется, что я приветствую этим жестом Небеса, дух мисс Лэндон, свою собственную судьбу.

«Твою могилу по весне я не смогу убрать цветами…»

Зато я напишу пьесу для театра мисс Келли и посвящу ее храброму, мятежному духу мисс Лэндон.

Он обхватил ее лицо руками, склонился над ней.

Глава 46

— Я такой, какой есть, — прокричал он. — Я тоже делал ошибки. Согласен. Но я не олух… Сейчас ты пойдешь со мной… Мы ему позвоним… прямо сейчас… пусть он знает, что мы договорились, ты и я, и что шутки кончились.

Энн

Чай и хлеб, хлеб и чай

Она позволила отвести себя в гостиную и усадить в кресло. Филипп снял трубку.

После отъезда леди Монтефиоре и смерти своей любимой поэтессы мисс Элиза сильно меняется. Во всяком случае, такое у меня чувство. Готовить она продолжает, только делает это с каким-то злым неистовством, будто земля горит у нее под ногами. Несмотря на отсутствие жильцов, она стала нервной, порывистой.

Я хожу вокруг нее на цыпочках, тихо, как мышка, постоянно думая о том, не я ли ее раздражаю. Может, я чем-то ее огорчила? Она сидит и пишет что-то за кухонным столом, то и дело поднимая голову и задавая мне чрезвычайно странные вопросы. Вчера, к примеру, спросила, как я думаю, может ли рецепт быть произведением искусства, подобно стихотворению или картине. Я стояла на четвереньках, смывая жирные пятна с плитки на полу. Я подумала немножко и сказала:

— Какой у него номер?

— Прочесть красиво написанный рецепт должно быть приятно даже леди.

Она удивленно посмотрела на меня сверху вниз, точно не ожидала ответа.

— Медичи пятьдесят четыре — тридцать три.