Буало-Нарсежак

Голубой экспресс делает 13 остановок

Сборник рассказов

Вероятно, излишне уточнять, что всякое сходство персонажей с реально существующими людьми всего лишь обычное совпадение.
Сигнал тревоги

Париж

— Алло! — вопит Мишель Эрбен. — Черт! Нас прервали, мой дорогой… Да, я говорил вам, что ничем не рискую… Незнакомец, который стрелял в меня, был, скорее всего, обыкновенным сумасшедшим. К счастью, снаряд дважды не попадает в одно место… Что?.. Вы очень любезны, но можно ли представить меня, Эрбена, директора «Пари нувель», путешествующего с двумя телохранителями? — Его громкий смех разносится по комнате. — Тем более что сегодня вечером меня сопровождает жена… А?.. Ну!.. Письма с угрозами получают многие люди нашего круга… Так что мне еще повезло… Одно или два в день. Сегодня утром — два… Все то же самое. Глупо, зло и многословно… Да, вы правы. Мне бы следовало быть более сдержанным, но в сорок лет поздно менять характер… Вы же меня знаете: страсть к полемике у меня в крови. Я должен…

Входит помощник и кладет Эрбену стопку газет. Он быстро просматривает их, обводит некоторые статьи красным карандашом.

— Да, я еду вечером. Конечно, поездом… Пробуду там дней десять… Не то чтобы я действительно устал, просто нужно немного развеяться… Еще раз благодарю. До скорого, мой дорогой.

Он медленно кладет трубку, поворачивается к машинистке, застывшей с папкой под мышкой.

— Вы можете представить меня в сопровождении двух легавых? Да меня засмеют! Первые полосы газет будут кричать: «МИШЕЛЬ ЭРБЕН ПОД ЗАЩИТОЙ ПОЛИЦИИ!» Конченый человек, это уж точно.

Он подписывает бумаги, закуривает и снова смотрит девушке прямо в глаза.

— Пусть лучше убьют!

Дверь открывается. Входит его секретарь. В руках он держит плащ Эрбена.

— Иду! — кричит Эрбен, убирая очки в футляр и хватая портфель.

Курьер приносит ему текст передовицы, еще пахнущий краской. Он бегло просматривает ее, улыбается и бормочет под нос:

— Очень хорошо, хотя слегка и перегнули палку!

В этот самый момент Жозиана Эрбен расстается с любовником — обворожительным Франсуа Мюрером. Она нервно прихорашивается перед зеркалом в маленькой гостиной, а Мюрер, стоя у нее за спиной, подводит итог их недавнего разговора.

— Уверяю тебя, я долго обдумывал каждую мелочь. Тебе совершенно нечего бояться. Во-первых, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, исчезновение твоего-мужа никого не удивит. Следователи тут же набросятся на его врагов. Одному Богу известно, сколько их у него!.. Скорее всего, заподозрят того типа, который стрелял в него на прошлой неделе… Нам просто повезло, что этому психу удалось скрыться… Допустим даже, что полиция начнет подозревать тебя… О нашей связи никто не знает… Смерть мужа тебе вовсе не выгодна — ведь по завещанию все переходит его дочери. Ну?.. Ты вне подозрений, понимаешь?

Жозиана молчит. Мюрер чувствует, что не убедил ее.

— Тебя пугает яд? — продолжает он. — Если ты сделаешь все так, как я спланировал, следствие придет к выводу, что кто-то проник в его купе. И значит…

— А если он не будет пить?

— Ты же знаешь, что он работает допоздна, всегда и везде… Даже в поезде… Потому и накачивается кофе… Ведь это всем известно… Когда у него берут интервью — ведь у него талант актера, — он тут же заводит песню, что работает по восемнадцать часов, что газета только на нем и держится… Если бы речь шла о ком-то другом, ничего не могу сказать, мы бы очень рисковали. Но с Эрбеном!

Жозиана все еще колеблется. Когда Мюрер кладет ей в сумочку пузырек с ядом, она пятится назад. Но он прижимает ее к себе, легонько покачивая.

— Я буду с тобой, дорогая… Ты же знаешь, мое купе не так уж и далеко… Я ни на секунду не оставлю тебя. Доверься мне, хорошо?.. Ты же знаешь, так больше продолжаться не может. В конце концов он узнает правду. Быть хорошо информированным — это его профессия. А при его вспыльчивом нраве… Можно представить, что произойдет! Я тоже не всегда могу быть рядом, чтобы защитить тебя. Ну?.. Перечить ему нельзя, так что другого средства у нас нет, да и не мы первые. Решайся! В конце концов, мы не виноваты, что твой муж — псих.

Долго еще он убеждает Жозиану. Целуя ее на прощание, он уверен, что теперь женщина не отступит.

Жозиана вошла в роскошный особняк на авеню Фош, куда Эрбены переехали совсем недавно. Проходя мимо лифта, она решила подняться пешком. По лестнице на встречу ей спускается молодая женщина. Они смотрят друг на друга с ненавистью. Взбешенная Жозиана, преодолев последние ступеньки бегом, хлопает дверью. Из кабинета мужа доносятся голоса. Эрбен занят с секретарем — дает тому последние указания. Он без пиджака — высокий, крепкий, энергия переполняет его.

Делом Браше займусь я сам. Просмотрю досье в поезде. Позвони мне завтра утром на виллу часов в десять… Да! Не забудь прислать окончание репортажа Блеша. Сейчас это самое важное. Если ему не навешали лапши на уши, эта штука наделает шума. Я прослежу.

Он смеется. В дверях появляется Жозиана.

— Здесь была ваша дочь, — говорит она. — Что она хотела?

— Денег, черт возьми.

— И вы ей?..

— Ну нет! Ей пора понять, что я не люблю ультиматумов. Уж не хотите ли вы сказать, что она права, дорогая?

— Я? Я молчу. К тому же меня это не касается.

Он показывает на чемоданы у дивана.

— Позовите Марию, нужно спустить багаж.

— Мария сегодня утром уехала с водителем.

— Ах да!

Зрбен смеется. Он в хорошем настроении, и собственная забывчивость забавляет его. Он собирает бумаги в папку.

— Будьте душечкой, Жозиана. Приготовьте термос. Крепкий кофе, как я люблю. Положите его в мой чемодан.

Жозиана выходит из комнаты, лицо ее кажется чуть бледнее обычного. Решающий миг настал. Она идет на кухню, выливает в кастрюльку содержимое кофейника, включает газ. Потом достает из шкафчика термос, высыпает в него белый порошок из пузырька, все время оглядываясь на дверь.

Кофе горячий. Жозиана наполняет термос, тщательно завинчивает пробку и встряхивает содержимое. Кажется, ее силы на исходе. Отвернув кран, она долго моет руки.

Лионский вокзал. Восемь вечера.

Эрбен и Жозиана идут вдоль «Голубого экспресса». Чуть дальше Франсуа Мюрер поднимается в свой вагон. От супругов его отделяют только два вагона. Проводник приветствует Эрбена и отпирает двери двух купе. Жозиана колеблется.

— Решайтесь, — ворчит Эрбен. — Они все одинаковы!

Жозиана наконец решается, и, пока она устраивается, Эрбен отводит в сторону проводника, сунув ему в руку банкнот.

— Пока не стелите мне. У меня много работы. Я позову вас, когда захочу спать.

Немного погодя он достает из чемодана халат, тапочки, папку и, наконец, термос. Входит Жозиана: она помогает ему разобрать вещи. По радио объявляют об отправлении.

— Вы довольны? — спрашивает Эрбен.

Жозиана не отвечает, и он внимательно смотрит на нее.

— В чем дело, малыш?

Он поднимает ее лицо за подбородок и улыбается.

— Ну же, Жозиана, в чем дело? Вы сердитесь, потому что я отказался ужинать?.. Но я не голоден, да и работы так много, что…

— Мне тоже не хочется есть, — говорит Жозиана. — Но, быть может, вы угостите меня стаканчиком чинзано?

— Хорошо, но только быстро!

Они идут по коридору, мимо проносятся слабо освещенные перроны пригородных станций, исчезающих в ночи. Вагон. Еще один. В коридоре курит пассажир. Он уступает им дорогу. Эрбен идет первым, он торопится. Жозиана на ходу шепчет: «Порядок!» Мюрер провожает ее взглядом.

В ресторане малолюдно. Кое-кто начинает разглядывать Эрбена. Его мгновенно узнали. Но он давно привык к молчанию — оно воцаряется всюду, где бы он ни появился. Эрбен облокачивается на стойку возле Жозианы, как всегда, уверенный в себе.

— Какую жизнь я заставляю вас вести, моя бедная Жозиана! — говорит он.

Жозиана ужасно удивлена. Эрбен редко говорит на подобные темы. Однако сегодня вечером он кажется не таким напряженным и озабоченным. Это почти добрый человек. Он вроде бы заметил существование собственной жены. Ему хочется быть любезным, но Жозиана остается по-прежнему далекой и холодной. Внезапно Эрбен смотрит на часы и превращается в Человека- который-не может-терять-ни-минуты. Бросает мелочь официанту. Антракт закончился.

Одинокий пассажир все еще курит в коридоре. Эрбен проходит мимо, а Жозиана замедляет шаг, обходя незнакомца. Мюрер слегка поворачивается к ней.

— Не забудешь? — шепчет он.

— Нет, — отвечает Жозиана.

Она идет за Эрбеном к его купе. Войдя, немедленно хватает мужа за руку.

— Здесь кто-то был! — восклицает она.

Эрбен пожимает плечами, но Жозиана настаивает на своем, она явно в панике. Она уверяет, что кто-то трогал досье, а чемодан передвинут. Эрбен, который ничего не замечает — что совершенно естественно, — напрасно уверяет, что все это не важно. Он не в силах помешать Жозиане, она идет к проводнику, чтобы предупредить о случившемся. Тот заверяет мадам, что не заходил в купе. Тогда, может, кто-нибудь из пассажиров? Нет, он так не Думает, потому что почти все время был в коридоре. Жозиана уперлась: эта маленькая комедия — часть разработанного плана. Проводник должен запомнить устроенную ею сцену. Позже, когда Эрбена обнаружат мертвым, он засвидетельствует, что некий «отравитель» побывал в купе.

Совершенно измученный Эрбен выпроваживает проводника, задержав Жозиану. Он пытается шутить, хотя и тронут заботой жены.

— Мне очень жаль, дорогая, что я причиняю вам столько хлопот. Иногда я думаю, что все меня ненавидят. Так что, когда внезапно кто-то… впрочем, оставим это! Я просто хотел поблагодарить вас, Жозиана… А теперь идите отдыхайте. Спокойной ночи.

Он закрывает за ней дверь купе.

Но Жозиана не ложится, она идет в тамбур. Мюрер уже ждет ее там.

— Ну? — спрашивает он.

— Готово. Все прошло как по маслу.

Он не может сдержаться и смотрит на часы, как будто прикидывает, сколько еще осталось жить Эрбену. Внезапно смутившись, опускает рукав. Оба ненадолго замолкают.

— Уверяю тебя, он не будет страдать, — наконец говорит Мюрер.

— Замолчи!

Они еще не понимают, что стали врагами, но чувствуют, что должны сейчас расстаться, что им потребуется много, очень много времени, чтобы забыть. Мюрер кладет руку на плечо Жозианы.

— Мужайся, — бормочет он.

Она сухо прощается и уходит. В ее душе полный сумбур. Войдя в купе, она принимается распаковывать чемодан. Потом берет стакан, вдруг ощутив сильную жажду, но даже это простое действие внушает Жозиане такое отвращение, что она ставит стакан на место. Она разглядывает себя в маленьком зеркале над умывальником так, словно впервые видит это лицо. Наконец она закуривает сигарету и выходит в коридор.

Эрбен тоже здесь. Он курит, глядя в окно отрешенным взглядом. Проносящаяся мимо ночь завораживает его. Жозиана прислоняется спиной к окну рядом с ним. Перед ней купе мужа, он оставил дверь открытой. Повсюду разбросаны бумаги, а в углу, на банкетке, тускло поблескивает термос. Жозиана не в состоянии отвести от него глаз.

Через некоторое время Эрбен начинает тихим голосом говорить. Причем обращается он скорее к самому себе, чем к Жозиане. Коридор пуст. Мерное покачивание вагона настраивает на откровенность, сейчас Эрбен не рисуется.

— Этот выстрел, — бормочет он, — он меня конечно же не задел… И все же… Жозиана, то, что я сейчас скажу, глупо… но он попал в меня… В первый момент ничего не чувствуешь. Лишь потом голова начинает кружиться… И замечаешь, что идет кровь… Уже неделю я чувствую себя другим человеком…

Жозиана, стоя лицом к купе, молчит. Эрбен, не отрываясь, смотрит на свое отражение в стекле. А там, в купе, поблескивает термос.

— Правда. Я стал другим. Я начинаю сомневаться, сожалеть, это я-то, Эрбен! Такое со мной впервые.

Эрбен словно перелистывает страницы своей жизни, он делает это неумело, с паузами, старается найти себе оправдание и страдает, находя все столь нелепым. Его первый брак — неудача. Его дочь — ничуть не лучше. Его бешеная работа журналиста — просто хорошее алиби, скрывающее целую цепочку поражений. Он стал профессионально жестоким. Жозиана? Быть может, это его последнее поражение, самое ужасное…

А там, в купе, поблескивает термос.

Да, поражение! Не стоит по доброте душевной отрицать это. От него можно получить только деньги, ему просто больше нечего дать… И раз уж он заговорил о деньгах, то хочет сказать ей, что разделил свое состояние на две части. Одна — дочери, другая, большая, Жозиане. Пять дней назад он вызвал нотариуса и составил завещание, как старик. Да, конечно же это глупо, но все же облегчает душу. Только он хочет, чтобы Жозиана правильно поняла: его поступок — не оскорбление. Он ведь имеет право, как и все остальные, любить свою жену, даже если ему никогда не хватало времени сказать ей об этом.

А там, в купе, поблескивает термос.

В конце концов, даже хорошо, что он высказал все, что у него на душе. И эти десять дней отпуска могли бы стать — если, конечно, они оба хотят этого — десятью днями счастья. Как бывало… Тогда они впервые ехали этим же экспрессом… и кстати… да… у них почти юбилей.

— Ну, доброй ночи, малышка Жозиана. Я должен закончить работу. Сегодня я чертовски болтлив.

Он ласково треплет ее по щеке, возвращается в купе и закрывает дверь.

Жозиана остается одна, совершенно сбитая с толку. И зачем только она послушалась Мюрера? Нет, Мишель не должен умереть. Никогда! Это было бы слишком несправедливо… Он любит ее. Она ввязалась в эту ужасную авантюру. Нет, она уже не хочет, чтобы он умирал. К тому же уже сейчас можно представить себе чудовищные последствия этого бессмысленного преступления. Теперь уж ее непременно обвинят, раз ей выгодна эта смерть — из- за завещания. А ведь в глубине души она никогда этого не хотела… Мишель! Жозиана протягивает руку к двери.

Вдруг из соседнего купе появляется толстая женщина, выговаривающая пекинесу, сидящему у нее на руках. Увидев Жозиану, она направляется к ней:

— Жозиана! Боже, какая радость! Как дела, дорогая?

Собачка лает, ее хозяйка кричит, смеется и непрерывно говорит. Жозиана тщетно пытается от нее избавиться. Но та продолжает свое, просто захлебываясь от сердечности. Они так шумят, что Эрбен распахивает дверь, собираясь сделать им замечание.

— Мишель! Дорогой Мишель!..

Женщина так разошлась, что Эрбен сдается. Воспользовавшись ситуацией, Жозиана потихоньку отступает, делая вид, что играет с собачкой. Она переступает порог купе. Термос здесь, до него не больше метра. Жозиана ставит собачку на банкетку, протягивает руку… Вот она дотронулась до термоса.

Поздно! Эрбен наконец отделался от назойливой дамы. Он тоже возвращается в купе. Жозиана, пошатываясь, выходит в коридор; она ужасно бледна, и приятельница тут же замечает это.

— Вам нехорошо?

— Устала… Пойду лягу… Прошу прощения…

Но, как только коридор пустеет, Жозиана снова выходит. Нервы ее напряжены до предела. Каждую секунду Эрбен может отравиться. Ей во что бы то ни стало нужно забрать термос.

Она стучится в купе мужа и входит. Эрбен работает. Жозиана Извиняется: кажется, она засунула свою книгу в его чемодан. Эрбен что-то бормочет, не поднимая головы. Жозиана открывает чемодан, берет какую-то книгу, потом хватает термос под мышку и уходит.

Готово! Получилось! Она заходит в свое купе. Осталось только вылить содержимое в раковину: никто никогда не узнает… Увы! Дверь открывается. Это — Эрбен. На его лице добродушная улыбка.

— Минуточку! — говорит он. — Книга — ладно, но вот насчет кофе я не согласен. Вы можете обойтись и без него. А мне через полчаса он точно понадобится. Ну! Приятных сновидений!

Он забирает термос, нежно целует Жозиану и уходит. Молодая женщина без сил падает на банкетку. Все кончено. Эрбен умрет. И тут она вспоминает о Мюрере. То, что он сделал, возможно, он же и исправит. Жозиана бежит к нему.

…И вот она в купе своего любовника, объясняет ему все, что произошло. Особый упор делает на завещание. Если что-то случится с Эрбеном, ее тотчас заподозрят и конечно же легко доберутся и до него. Они пропали. Но Мюрер, кажется, не понимает.

— Пожертвуешь деньги какому-нибудь благотворительному фонду, — говорит он. — Это будет воспринято очень хорошо. Никто не сможет обвинить тебя в корысти… и… как же они доберутся до меня? Ты же меня не выдашь?

Жозиана ужасно разочарована. Мюрер ничего не хочет понять. Кажется, он даже испытывает своеобразное наслаждение, наблюдая ее ярость и негодование.

— Что же ты раньше не сказала, что любишь своего мужа?

Глупая, вульгарная, отвратительная и бессмысленная ссора. Мюрер в бешенстве, он обувается, собирает чемодан, не переставая ругаться: их перебранка в узком пространстве купе выглядит смешно, глупо, нелепо. Да, говорит Мюрер, есть способ спасти Эрбена: пойти и все ему рассказать.

— Ты, конечно, во всем обвинишь меня. Но я сумею себя защитить. У меня есть твои письма… А пока — не вижу необходимости продолжать это путешествие. Я выходу на следующей остановке…

Жозиана смотрит на человека, которого любила: ревность и страх превратили его в ничтожество. Он может быть спокоен. Пусть убирается. Исчезнет. Он ей не нужен; она не обвинит его. Для нее он более не существует.

Поддавшись панике, Жозиана выбегает в коридор.

Но внезапно поезд резко тормозит, ее бросает вперед, раздается какой-то странный свисток, бесконечный, как сирена. Состав замедляет ход. Жозиана бежит к двери, дергает ее, но она не открывается. Скрежет тормозов оглушает Жозиану. Перед ней длинный коридор вагона, отделяющий ее от мужа. Она бежит. Выходят заспанные пассажиры, задают друг другу вопросы: «Что это?.. Сигнал тревоги?..» Но Жозиана-то знает, она поняла с первой секунды, что это — сигнал тревоги. Она не успеет. Пройдя последний коридор, Жозиана сразу замечает людей перед купе Эрбена. Состав останавливается, и воцаряется жуткая тишина.

— Это она, — произносит чей-то голос.

Все взоры обращаются на Жозиану. Она подходит, идет все медленнее, пробираясь мимо пассажиров, толкает проводника, загораживающего дверь. Боже мой, это распростертое тело!.. А там поблескивает термос, нетронутый.

— Его застрелили!

Это говорит проводник. Он явно волнуется.

— Преступника задержал контролер. Кажется, это тот самый тип, который уже стрелял в господина Эрбена.

Жозиана уже ничего не слышит. Она невиновна. Она все потеряла. У нее только одна сумасшедшая мысль: взять термос и пить, пить. Она уже протягивает руку, но проводник мягко отстраняет ее:

— Ни к чему нельзя прикасаться, мадам. Таково правило!

Да! У нее осталось одно право — быть вдовой.

Случайный выбор

Дижон

— Не так громко, — попросил Роже. — Соседям необязательно знать, что мне наставляют рога.

Он нервно подошел к окну, оглядел темную ночную улицу и вернулся назад.

— Ты изменяешь мне, ведь изменяешь?! Ты не станешь отрицать… Не спорь, я видел тебя… Этот высокий блондин, с которым вы укатили на машине, не дожидаясь ужина… Ну что, видишь, я неплохо осведомлен… Может, он твой кузен?

— Ты следишь за ним… — произнесла Кристиана.

— О нет! Это слишком дорогое удовольствие.

— Значит, ты шпионишь за мной?

— Я тебя контролирую… Кто он? Отвечай!

— Ты мне противен.

— Это другой вопрос… Я хочу знать, кто этот человек. И имею на это право.

— Роже… Слушай меня внимательно… Если ты будешь настаивать, я уйду… понимаешь?.. Я уйду… уйду.

Кристиана упала на диван и разрыдалась. Роже, еле сдерживаясь, присел рядом.

— Кто этот тип? Кристиана… Кто он?.. Скажи, и я оставлю тебя в покое.

Кристиана отодвинулась от него на другой край дивана.

— Я все равно узнаю! Зря упрямишься. Если он не твой любовник, то что же мешает тебе ответить?.. Но я уверен, что ты лжешь.

— Нет! — покачала головой Кристиана.

— Тогда кто же?

Она рывком поднялась, посмотрела на Роже, не убирая упавших на лицо волос.

— Ты действительно хочешь знать?

— Да!

— Тогда он сам все тебе объяснит.

Кристиана в ярости схватила телефонную трубку, едва не опрокинув лампу, и судорожно набрала номер.

— Алло!

— Сука! — закричал Роже.

Он вырвал из ее рук трубку и отвесил ей две звонкие пощечины. Телефон покатился по ковру. Кристиана задохнулась: ей показалось, что ее с головой окунули в ледяную воду.

— Можешь убираться, — бормотал смертельно побледневший Роже. — Ты хотела уйти… Так вот, сейчас самое время… Можешь отправляться к нему!..

Он стремительно пересек комнату и с такой силой распахнул дверь, что она с грохотом ударилась о стену.

— Иди… Я тебя не держу… Ты свободна… Впрочем, ты всегда была свободна… и хорошо умела этим пользоваться.

Кристиана стояла в нерешительности, потирая ладонью покрасневшую щеку.

Роже схватил ее за плечо, резко толкнул к выходу…

— Пошла вон!

С круглого столика в прихожей он схватил белый шарфик и сумочку, выкинул их на лестницу, будто мусор, захлопнул дверь и устало прислонился к ней лбом. Он слышал, что Кристиана не решается уйти и также прислонилась к двери. Потом ее каблучки застучали по лестнице. Роже, как в полусне, направился в ванную.

— Кристиана… Кристиана… — повторял он чуть слышно.

Он подставил руки под струю, провел по лицу, потом, не вытираясь, долго смотрел в зеркало, будто не узнавая самого себя.

— Кристиана…

Какой-то легкий звук, похожий на шум моря в раковине, заставил его прислушаться. Может быть, Кристиана вернулась?.. Нет. Это гудела брошенная телефонная трубка. Он положил ее на рычаг и медленно выдвинул ящик стола. Револьвер, холодный и гладкий, казался хищным и опасным животным. Роже закрыл глаза, чтобы еще раз обдумать то решение, которое собирался принять, причем немедленно — лишь бы покончить со всем этим. Наконец он сунул револьвер в карман и решительно распахнул дверь…

Улица была пустынна, впрочем, как и весь город. Роже еще ни разу не оказывался в такой час на улице и поэтому совершенно не узнавал знакомых домов и магазинов. Трижды он проходил мимо собора Святого Бенина. Глупо. На что он надеялся? Случайно столкнуться с Кристианой? Он вспомнил, как она набирала чей-то номер. «Он сам все объяснит». Первое, что она сделает, это позвонит. Не может же Кристиана куда-то заявиться вот так, вдруг, в два часа ночи. Да и человек этот наверняка живет далеко. Она попросит его приехать за ней. Роже прикрыл ладонями глаза, стараясь удержать волну слез. Взяв себя в руки, он направился к вокзалу. Там наверняка еще открыто кафе…

Внезапно он увидел Кристиану — на площади, название которой вылетело у него из головы. Она звонила из кабины телефона-автомата. Роже различал лишь неясный силуэт, за туманным стеклом бледным пятном выделялся знакомый шарф. Роже огляделся по сторонам, обошел кабину, стараясь, чтобы Кристиана не заметила его. То, что произошло дальше, он, казалось, наблюдал со стороны: его рука резко вытянулась, будто управляемая чужой волей, из револьвера вырвался язык пламени… плечо дернулось от сильной отдачи, а телефонная будка, разбрызгивая фонтан осколков стекла, начала менять форму. Нет, это была уже не будка, но ее тень, она сгибалась, превращаясь в огромную, бесформенную массу.

Эхо последнего выстрела прокатилось между домами. Роже инстинктивно бросился бежать, свернул в маленькую темную улочку. Его захлестывала волна отчаяния, паники, ужаса, рассудок отказывался повиноваться…

Как в кошмаре, перед Роже мелькали улицы, статуи, решетки скверов… Где-то завывала сирена «скорой помощи»…

Внезапно фонари погасли, и серый, смутный рассвет высветил крыши домов, не одолев до конца ночь. Роже с ужасающей ясностью осознал, что убил Кристиану.

Роже сделал бармену знак повторить… Ему было жарко, так жарко! Казалось, все вокруг рушится, разлетается, как телефон-автомат под пулями. Он пил уже пятый стакан виски, а может, и шестой. Роже знал, что должен делать, и боялся этого.

— Еще!..

Какое-то мгновение алкоголь действовал на него как анестезия, но потом возвращалась жажда, неутолимая… Он будет умирать от нее, пока не напишет это письмо. Бар гостиницы «Континенталь» пустовал, когда Роже вошел туда и уселся на один из брошенных в беспорядке стульев.

— Виски… А еще бумагу и ручку — я должен написать письмо.

В его голове уже сложился текст…


«Этой ночью я несколькими выстрелами убил свою любовницу в кабине телефона-автомата. Я проживаю по адресу: улица Шабо-Щарни, 14-бис. Отдаю себя в руки правосудия.
Роже Фалуа».


Так, теперь конверт:


«Господину Прокурору Республики,
Дворец правосудия,
Дижон»


Почта находилась в двух шагах. Роже опустил письмо в ящик, услышал, как оно упало — со стуком, будто железная пластинка. Он чуть было не сел на край тротуара. Силы покинули его. Чтобы вернуться домой, пришлось взять такси.

В квартире по-прежнему горел свет, из-под двери выбивалась яркая полоска. На верхней ступеньке Роже споткнулся. Ему хотелось только одного — успеть выспаться, пока за ним не пришли. Он открыл дверь и, ошеломленный, застыл на пороге: на диване сидела Кристиана.

— Ты!

Гордон Руперт Диксон

Она вскрикнула. Роже пошатнулся, он едва не потерял сознание. Кристиана подхватила его под руку, помогла дойти до кресла. Живая Кристиана! Ее щеки блестели от слез. Она что-то говорила, но Роже с трудом понимал ее… Она почти сразу вернулась… Нет, она не обманывала его… Блондин — брат ее подруги Денизы… Роже не следовало позволять глупой, болезненной, да, именно болезненной ревности овладевать собой… Потом она искала револьвер… была уверена, что он хочет застрелиться…

Рыцарь-дракон

(Дракон и Джордж-2)

Роже машинальным жестом вынул из кармана револьвер, бросил его на диван. Кристиана взяла его, осмотрела.

1

Морозным мартовским утром над лесом Маленконтри занималась заря… Несмотря на то что имя это более пристало бы, пожалуй, французскому, а то и итальянскому лесу, Маленконтри находился в Англии.

— Ты стрелял?!

Однако никто из обитателей этих мест, от ежей, сбившихся в клубок в своей устланной палой листвой спальне под живой изгородью, до сэра Джеймса Эккерта, барона де Буа де Маленконтри-и-Ривероук, почивающего со своей супругой леди Энджелой в замке, не удосуживался в беседе хоть раз произнести это квазифранцузское название. Его дал лесу прежний владелец замка; нынче, лишившись земель и титулов, он пребывал в изгнании, где-то на континенте. Ну и поделом ему.

А поскольку сэру Хьюго де Маленконтри в настоящее время не очень светило вернуться в свои владения, то все местные жители предпочитали звать лес его настоящим именем – Хайбремблская Чаща.

— Да… Я убил женщину, она так похожа на тебя…

Все это не вызывало ни малейшего интереса путника, продирающегося сквозь заросли леса к замку Маленконтри; он проходил, пожалуй, слишком близко от пробудившихся уже ежей, но, к счастью, они были надежно укрыты от его глаз…

Никогда еще они не любили друг друга так сильно…

В безразличии путника нет ничего удивительного, ведь это – не кто иной, как Арагх. Английский волк считал своей территорией не только Маленконтри, но и другие леса; потому-то ему и было наплевать на то, как их называют другие.

— Я написал письмо, — сказал Роже. — Прокурору Республики. Я признался. Меня арестуют.

Арагха вообще мало что волновало. Например, холод раннего весеннего утра говорил ему лишь о том, что в такую погоду запах стелется ближе к земле. Фактически ветер, дождь, ежевика, люди, драконы, огры и тому подобные вещи интересовали волка ничуть не больше утренних заморозков. Если бы он столкнулся с такими явлениями, как землетрясение, извержение вулкана или цунами, то остался бы столь же равнодушным, но пока ничего подобного на его веку не случалось. Потомок свирепых Волков, Арагх размером был с маленького пони, а жизненная философия его сводилась к тому, что в тот день, когда что-нибудь окажется ему явно не по зубам, он умрет, и это в любом случае избавит его от всех проблем.

— Нет!

Арагх остановился и взглянул на прямоугольную башенку замка с застекленными, что было в новинку, стрельчатыми окнами, в которых играли первые блики утренней зари. Несмотря на неприязнь к стеклам в окнах, волк по-прежнему испытывал самые нежные чувства к сэру Джеймсу и леди Энджеле, которые теперь, насколько ему было известно, сладко спали в башенке наверху. Эти лежебоки теряли возможность насладиться живительной свежестью утра.

— Да! Я только что опустил его в ящик.

Привязанность к ним родилась еще в те времена, когда Арагх с сэром Джеймсом и еще несколькими Соратниками были вовлечены в потасовку с огром и прочими вредными тварями на болотах у Презренной Башни. Тогда сэр Джеймс, хотя и не по своей вине, вселился в тело дракона по имени Горбаш, друга Арагха. Волк на мгновение предался ностальгическим воспоминаниям о былых, но весьма примечательных и по сей день событиях.

— Нужно забрать письмо во что бы то ни стало! Роже…

Безотчетное чувство тревоги за хозяев Маленконтри – и за Джеймса в особенности – пробудило волка от сладких раздумий. Ощущение было недолгим, но Арагх всегда обращал внимание на то, что сообщало ему подсознание, поэтому сосредоточился и напрягся.

Кристиана трясла его, заставляя подняться, дала выпить какую-то едкую жидкость. Он чихнул, почувствовал себя немного лучше.

Необъяснимая тревога не исчезала. Потянув носом воздух и не почуяв ничего подозрительного, волк прогнал это чувство, однако взял на заметку, что, когда он будет пробегать мимо дома мага у Звенящей Воды, ему обязательно надо воспользоваться случаем и рассказать обо всем С.Каролинусу. Тот скажет, в чем тут дело, посоветует Арагху, что надо делать, хотя вообще-то вряд ли случилось что-то серьезное.

— Где ты опустил письмо? Помнишь место?

Итак, благоразумно выбросив из головы тяжкие думы, волк поспешил дальше. К огромному облегчению ежей, темная тощая фигура Арагха растворилась среди стволов деревьев пробуждающегося леса.

— Это было какое-то почтовое отделение.

2

— Не уличный ящик? Ты уверен?

Джеймс Эккерт, ныне сэр Джеймс Эккерт, барон де Буа де Маленконтри и пр. (он, правда, редко ощущал себя обладателем этих титулов), проснулся на заре, когда спальня в замке де Буа де Маленконтри, которую он делил со своей женой, Энджелой, еще была погружена во мрак.

— Да. Уверен.

Возвещая близкий рассвет, сквозь тяжелые шторы, закрывавшие застекленные окна, сочился бледный ранний свет. Рядом с Джимом, под грудой шкур и покрывал, делавших терпимым пребывание в неотапливаемой комнате с каменными стенами, ровно дышала во сне Энджи.

— Тогда мы спасены.

Еще не пробудившись толком, пребывая где-то на полпути между сном и явью, Джим не понимал, что разбудило его, да и не хотел понимать. Он смутно догадывался, что произошло нечто неприятное, ведь в течение нескольких недель он находился в состоянии депрессии, подобном затишью перед грозой.

Последние дни были так тоскливы, что Джим обнаружил: он уже почти жалеет о своем решении остаться в мире драконов, магии и средневековых законов, вместо того чтобы вернуться вместе с Энджи на обыденную, зато хорошо знакомую Землю XX века, в каком бы из возможных миров она сейчас ни находилась.

Но нет, они еще не были спасены. Каминные часы показывали без десяти семь. Первая выемка писем производится в восемь. Они поймали такси и кинулись на поиски. Роже путался, не мог вспомнить, потом внезапно просил водителя остановить машину.

Несомненно, время года лишь усиливало его уныние. Зима наконец-то отступила, что поначалу радовало и возбуждало, но теперь казалось, что время тянется бесконечно, – ранние сумерки, оплывшие свечи, заиндевевшие стены.

С тех пор как Джим вступил во владение землями сэра Хьюго де Буа де Маленконтри, прежнего барона, он неустанно занимался их благоустройством. Постройки и дороги нуждались в ремонте; несколько сотен крепостных, свободных людей и вассалов ждали его распоряжений; вдобавок ко всему, нужно было составить план сельскохозяйственных работ на год. Тяжелое бремя обязанностей превратило удивительный, не похожий на прежний, мир в место почти такое же тусклое и будничное, каким была, по воспоминаниям Джима, Земля XX века.

— Пора бы вам решить, куда же вам нужно, — ворчал шофер.

Поэтому первым побуждением сэра Джеймса было закрыть глаза, спрятать голову под покрывала и постараться снова заснуть, забыв о том, что его разбудило. Но сон не возвращался. Тревога нарастала до тех пор, пока не зазвучала подобно набату. В конце концов, раздраженно фыркнув, Джим поднял голову и открыл глаза.

Наконец Роже узнал улицу. Они вышли из такси.

Свет, проникавший сквозь шторы, едва освещал спальню.

— Попробуй поговорить с контролером. — И Кристиана объяснила Роже, что он должен делать.

Джим задрожал, и не только от холода.

Его облик изменился, как тогда, когда он впервые пришел в этот мир с помощью машины астральной проекции, чтобы спасти Энджи. Он опять превратился в огромного дракона.

Он медленно трезвел, в душе просыпалась надежда. Об убитой им женщине они подумают позже. Кристиана права — произошел несчастный случай. И ему не грозит пожизненное заключение. Он вошел в здание почты, и к нему сразу же вышел служащий.

«Нет!» – едва не закричал Джим, но вовремя сдержался. Меньше всего он хотел разбудить Энджи – тогда бы она увидела, кем он стал.

— Видите ли, — начал Роже, — я хочу забрать одно письмо, которое опустил по ошибке. Думаю, это не слишком сложно сделать?

Отчаяние охватило его. Неужели на всю жизнь он останется драконом? С какой стати? В безумном мире, где магия составляет часть реальности, возможно все. Может быть, ему предначертано жить здесь в человеческом обличий определенный промежуток времени. Не исключено, что какие-то законы этого мира предписывают ему полгода быть человеком, а полгода – драконом.

Если так, то Энджи не очень понравится жить с драконом целых шесть месяцев в году.

— К сожалению, это не так. Правило гласит: «Никто не имеет права прикасаться к корреспонденции до прихода служащего из бюро по разборке писем».

Вернее, совсем не понравится.

Он должен найти ответ. Во-первых, его может дать Департамент Аудиторства, странный низкий голос которого, похоже, знал все, но сообщал только то, что считал нужным. Очевидно, ОН хранит какие-то сведения о магическом кредите, отпущенном тем, кто занимается волшебством: несомненно, к ним принадлежит и Джим: с одной стороны, он явился в этот мир с помощью магии, а с другой – не прошло еще и десяти месяцев с тех пор, как он участвовал в битве с Темными Силами у Презренной Башни.

— Это очень важно! — настаивал Роже. — В этом письме речь идет о разрыве, я писал его, совершенно потеряв голову — вы же знаете, как это бывает… Я с вами откровенен. Клянусь вам. Вот мои документы… Посмотрите…

Он открыл рот, чтобы поговорить с Департаментом Аудиторства. Насколько Джеймс знал, ОНИ работали двадцать четыре часа в сутки, если, конечно, слово ОНИ уместно в данном случае.

Джим вовремя сообразил, что его беседа с Департаментом Аудиторства может разбудить Энджи, от чего он воздержался минуту назад, буквально заткнув себе рот, точнее пасть.

Контролер колебался. А ведь все было проще простого: открыть окошечко, порыться в письмах, найти нужное… Увы! Запрещено… Роже настаивал:

Ему оставалось только одно – осторожно выбраться из-под покрывал, покинуть комнату и отойти подальше, чтобы побеседовать с НИМ, не потревожив жену.

— Я узнаю его с первого взгляда, — сказал он.

Он начал понемногу высвобождать свое громадное тело из-под шкур. Хвост выскользнул легко. Джим спустил с кровати сначала одну лапу, а затем другую. Он уже начал было передвигать огромную драконью тушу к краю постели, и тут Энджи пошевелилась во сне. Она зевнула, улыбнулась, не открывая глаз, потянулась и проснулась.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал служащий. — Вы прекрасно понимаете, что я не могу позволить первому встречному рыться в письмах… брать все, что ему понравится. Это запрещено.

Как раз в этот момент Джим, по милости чего-то или кого-то, внезапно превратился в человека.

Энджи улыбнулась Джиму, но затем улыбка постепенно угасла, брови сдвинулись и между ними пролегла, еле заметная морщинка.

— Умоляю, поищите его сами. Я написал его в гостинице «Континенталь», желтый конверт с названием гостиницы в верхнем левом углу!..

– Я могла бы поклясться… Ты никуда сейчас не собирался? У меня было такое чувство… Ты уверен, что секунду назад с тобой ничего не случилось?

– Со мной? Случилось?

Служащий открыл окошко, и Роже увидел письма.

Джим решил слукавить.

– Может, изменился? В чем?

— Кому адресовано письмо? — спросил контролер.

Энджи приподнялась на локте, придерживая покрывало, и устремила на него напряженный, пристальный взгляд голубых глаз. Ее темные волосы, растрепавшиеся во сне, были прекрасны. На мгновение он почувствовал сильное волнение ее стройного обнаженного тела всего в нескольких дюймах от него. Но через секунду прежняя тревога вытеснила все остальные чувства.

– Я не знаю, в чем именно, – ответила Энджи, – только чувствую, что-то изменилось, и ты собирался… Почему ты вылезаешь из постели?

— К… кому?..

– Да? Разве? – Джим торопливо забрался под шкуры. – Ну… Я хотел спуститься вниз и приказать накрыть стол к завтраку, а вообще-то я думал, – он скрестил пальцы под самой красивой медвежьей шкурой, – принести завтрак тебе в постель.

– Ах, Джим, это так на тебя похоже, но не стоило беспокоиться. Я превосходно себя чувствую, и мне хочется встать поскорее.

— Поверьте, дело тут не в моем любопытстве, — объяснил он. — Я сразу же забуду фамилию дамы…

Энджи накрыла его руку своей. Джим ответил на ее прикосновение легким пожатием и вдруг ужаснулся при мысли, что под ее пальцами его гладкая кожа внезапно может превратиться в чешую.

– Прекрасно! Замечательно! – выкрикнул он фальцетом, выскочил пробкой из постели и торопливо начал натягивать одежду. – Я все-таки спущусь и прикажу подавать завтрак. Приходи скорее, завтрак, возможно, уже будет ждать на столе.

Роже молчал. Он не мог… нет, это невозможно. Контролер никогда не согласится… Он пожал плечами.

– Но, Джим, к чему так спешить?.. – Джим не дослушал Энджи, захлопнул за собой дверь и побежал по коридору, одеваясь на ходу – не ради приличий, так как теперь они жили в средневековье, когда на правила хорошего тона обращали не слишком много внимания, а из-за того, что каменные стены источали жуткий холод.

Остановившись на безопасном расстоянии от спальни, он отдышался и заговорил в пространство:

— Нет, я не могу, — пробормотал он.

– Департамент Аудиторства, почему я превратился в дракона?

– Ваш счет активирован, – бас прозвучал где-то на уровне бедра, и, как обычно, Джим вздрогнул, хотя и ожидал чего-нибудь подобного.

— Мне очень жаль. Но поставьте себя на мое место… Увидите, все будет нормально. Просто напишите ей немедленно другое письмо!

– Активирован? Что это значит?

– Любой счет, владелец которого остается живым и работоспособным, но не проявляет активности в течение как минимум шести месяцев, всегда активируют, – сухо ответил Департамент Аудиторства.

Роже вышел на улицу совершенно потерянный. Без десяти восемь. Кристиана ждет его в кафе напротив.

– Но все же я не понимаю, что значит «активирован»? – настаивал Джим.

– Активирован – значит активирован, – ответил Департамент Аудиторства и замолчал.

— Он отказал, — сказал Роже.

До Джима дошло, что он ничего больше не скажет, по крайней мере, на эту тему разговора не будет. Он заволновался.

Сэр Джеймс попытался вызвать Департамент еще пару раз, но тот не откликнулся.

Время тянулось мучительно медленно. Они сидели молча, не решаясь заговорить. Возле почты остановился пикапчик… Вот он отъехал, погрузив мешки с письмами. Кристиана взяла Роже за руку. Все потеряно…