— Нет, – сказал он, тряхнув головой, – этого не будет. Убийца обретает не радость победы, а тоску. Он убивает, но не побеждает. Пусть он остается жить.

— Господа казаки! Пришла пора отомстить за кровь и мучения, которые мы терпели в прошлом году от московских бояр и старшины черкасской. Вы помните, как секли и казнили нашу братью казаков, старожилых и новоприхожих, насиловали жен и дочерей, вешали младенцев по деревьям. Лукьян Максимов ходил на нас походом, а перед тем сам велел убить Долгорукого; и в кругу в Черкаском при нем казаки говорили, чтоб побить бояр и иноземцев.

Он притянул ее к себе, схватив за золотистые волосы. Наверное, он причинил ей боль, потому что она сдавленно и обиженно вскрикнула. Она уперлась руками ему в грудь, пытаясь вырваться. А он сказал ей очень тихо:

— Знаем! Знаем!

— Твоя любовь будет принадлежать мне, а не ему.

— Так нельзя, – возразила она, отступая к двери стенного шкафа. – Это…

— Помним хорошо!

— Что?

— Это неправильно!

— Ты, Кондрат, говори, что делать!

— Почему?

Отступая, она уперлась спиной в дверь стенного шкафа, нащупала ручку и тут уже сообразила: это не выход из номера, а всего лишь стенной шкаф. Дальше отступать некуда. В шкафы она любила прятаться в детстве. К сожалению, детство кончилось. Прятаться в шкаф глупо и бессмысленно.

Булавин чувствовал единодушие и поддержку собравшихся. Потому без колебаний предложил:

Он снова привлек ее к себе, на этот раз она не сопротивлялась, поцеловала его в губы с какой-то иступленной страстью. Потом откинулась назад, как бы желая перевести дыхание. Дверь стенного шкафа приоткрылась, и Лика чуть не упала в пыльную, душную глубину. Он не дал ей упасть, удержал сильной рукой.

— Итти нам всем войском на Черкаской, чтоб тех старшин-изменников взять и казнить до смерти. Любо?

Их тела сплелись, возбуждая желание в обоих. Он видел, как потемнели и затянулись поволокой ее ореховые глаза. И вдруг снова:

— Любо! Любо!

— Не хочу… Пусти меня…

Он нежно погладил ее и прижал к себе. Он чувствовал, что внутри у него все горит огнем, пока ее золотистые ореховые глаза неотрывно смотрят на него. Она смотрела ему прямо в лицо.

— Правильно!

— Это все шампанское. Я такая пьяная, так страшно напилась…

— Не надо, – перебил он, – не вини себя. Мы оба пьяны, но это ничего не значит.

— А пойдем сухим путем и водным. Для того походу изо всех станиц по Хопру, по Медведице, по Бузулуку и по Дону, вверх и вниз, по половине казаков итти с нами в Войске вниз до Паншина городка. А, съехався в том Паншине, пойдем на Черкаский остров. По всем станицам послать о том письма. А теперь — о старшинах и полковниках, есаулах и знаменщиках.

— Значит, – упрямо заявила она. – Потому что это все ненастоящее.

— Что ненастоящее?

— Сам называй, атаман!

— Все!

— Хорошо. Тогда мы не будем больше пить.

— Кто тебе надобен, тех и бери!

— Совсем никогда?

— Ну, если только ты захочешь.

— Полковниками быть Василью Строке, Мартыну Чекмарихину, Ивану Шуваеву.

Она не сказала больше ни слова. Только смотрела на него. Он поцеловал ее и прижался всем телом, крепко сжимая в объятиях.

Потом избрали четырех есаулов, нескольких знаменщиков. Хохлача с сотней казаков выделили для отгона лошадей из-под Тамбова.

Она уже не сопротивлялась. Золотистые ореховые глаза, потемневшие до черноты, закрылись. Он перенес ее на кровать.

Потом она свернулась клубочком, прикрыла рукой глаза и глубоко вздохнула. Заснула. Лицо ее уткнулось в подушку. Вид этого изящного и желанного тела вызвал у него чувство вины. Неожиданно вспомнилась фура на дороге с рекламой огромных грязно-розовых матрасов и пожеланием приятной ночи с восклицательным знаком в конце предложения. Теперь слова рекламы, на мгновение замеченные по дороге, казались ему пророческими. Ночь для него действительно была необычной… и приятной. Необычно приятной. Как никогда приятно! Только при чем здесь фура и грязно-розовые матрасы? Мысли путались. Спросить у Лики?

Черкасакая старшина тоже созывает круг. Он приговорил: войсковому атаману Лукьяну Максимову с казаками из Черкасска и всех городков, по половине из каждого, выступить 28 марта в поход против Булавина.

Она крепко заснула. Лежит перед ним. Спит. Такое беззащитное тело. Жизнь человека вообще… Что может быть незащищеннее? И она доверилась ему, а он даже не знает, что придется с ней сделать. Не знает, чем закончится вся эта история. Жизнь – не книга и не видеокассета, где можно пролистать страницы или промотать пленку, чтобы узнать, что будет в конце. И существует ли этот предопределенный конец или человек своими поступками может менять сюжет? Он подумал, что у человека есть свобода выбора. Он укрыл ее одеялом и на цыпочках вышел в коридор, решил выйти на улицу освежиться, привести в порядок мысли и чувства.

Повстанцы начали активные действия. Булавин остановил на Хопре плоты, шедшие в Азов, велел казнить начальника, а 200 загонщиков включил в свое войско. Продолжаются нападения повстанцев на помещичьи и дворцовые деревни Тамбовского, Козловского, Борисоглебского уездов, по реке Битюгу. Они действуют у Саратова, планируют походы на Тамбов, Козлов, Пензу, Инсар, Верхний и Нижний Ломовы, Азов, Троицкий и другие города.

Только в коридоре он почувствовал, до какой степени пьян. Ему показалось, что пол под ним то поднимается, то опускается. Голова раскалывалась от боли. Чертово шампанское! Он повернулся назад к номеру, но движение оказалось слишком резким, закружилась голова, и он схватился за стенку. И тут же услышал ироничный смешок.

Местные и центральные власти, черкасская старшина ведут частую переписку, принимают меры по охране морского флота, городов, которым угрожают восставшие, собирают силы для борьбы с ними. Лукьян Максимов и старшина послали войско во главе с Зерщиковым против «бунтовщиков», которые подняли восстание в Обливенской, Герасимовой, Беловодской станицах, «для искоренения их». Острогожский полковник И. Тевяшов шлет донесения: в Бахмуте пойман атаман Щербаков, товарищ Булавина; они встречались на речке Лугани; у первого было 200 казаков с Медведицы, у второго — 150 запорожских казаков. Булавин звал Щербакова в верховые городки, то есть, очевидно, в Пристанский городок.

— Ну, и как вам было?

В тамбовских местах повстанцы — казаки, калмыки, татары и черкасы («называютца запороцкими казаки») — «с великим собранием з знамены и с копьи и со многим огненным боем» разорили помещичьи, монастырские и дворцовые деревни Большую и Малую Грибановки, Кара-чан, Русскую Поляну, Самодаровку, Катасопово. Возглавлял восставших казак Иван Самойлов; «а говорят, чтоб им в сей неделе быть к Болаве (Булавину. — В. Б.) к крестному целованию в готовности. А у готовности корабельных лесов и устроения будар работным людем и работать не велели. Да они ж... говорят, что им в тех деревнях стоять, покамест им здастца город Борисоглебск; и как город Борисоглебск им здастца, и им иттить бунтом пот Танбов и под Козлов и под иные украинские городы».

В раскрытых дверях соседнего номера стояла Любаша, она смотрела на него в упор и улыбалась. Выглядела она трезвой и свежей. Казалось, что количество выпитого шампанского на ней совершенно не отразилось. Вопрос ему не понравился, он не хотел, чтобы в этот момент его кто-то видел. Он опустил голову и ничего не ответил. Внезапно на него навалилась ужасная слабость.

— Тебе хорошо? – спросила она.

Волконский из Козлова в доношении царевичу Алексею Петровичу, который повелением отца остался в Москве ведать всякие дела, пересказывает тревожные вести о событиях на Дону. Восставшие, по его словам, призывают к себе тамбовцев и жителей новопоселенных деревень Тамбовского и Козловского уездов. Многие тамбовцы пристали к ним, другие ушли по домам, не готовят лесные припасы для строительства флота; «а иных деревень жители говорят, что они донскова суда», то есть заявили о своем подчинении не царским и вотчинным властям, а донским, повстанческим.

На ней был тонкий, полупрозрачный халатик. Черный. Очень короткий. Распахнутый на груди. Туфли она сняла. На пальцах босых ног – ярко-красный лак.

О планах Булавина из той же отписки, со ссылкой на слова архиерейского крестьянина, царевичу стало известно: Булавин собирается идти на низ до устья Медведицы конницею берегом, а пехота — водою; «и суды у них у всех учинены были, и у тарговых у всех обрали и спустили на реку. А итить им до Черкаского, чтоб побить всех старых казаков. А как старых казаков побьют, то пойдут к Москве». Повстанцы пошли «с Пристани» по суше и воде, «судов з 10, ...а перевозились они... через реку Хопер на плотах трои сутки».

— Мне нормально! – хрипло выдавил он.

Волконского, который снова просит подкреплений для защиты от восставших, очень беспокоит, что ему могут прислать полки из рекрутов, собранных из волостных и помещичьих крестьян, к тому же — из тамошних краев (из мест, охваченных уже восстанием или близких к ним) и «не в давных временех». Такие солдаты, продолжает он, «к отпору их, изменников, будут ненадежны для того, государь (царевич Алексей. — В. Б.): обносится у нас слово, что нынешней бунт и начался от таковых беглых крестьян, которые бегают из волостей и из-за помещиков, а паче от взятья в рекруты. И от иных здешних крестьян есть в бунтовщиках братья или детей и свойственники. И чаю я, холоп твой, что прелесные письма... и в иные городы от них, воров, тайно разосланы». Если в Тамбове и Козлове полками простой народ «не охранить и не удержать», то их воровское намерение умножится. Жители меншиковских деревень Грибановки и Корочана, что на реке Вороне, «к их воровству склонились и выбрали меж себя они, танбовцы, ис тамошних жителей атаманов и есаулов, что быть им к воровскому войску послушным, а присланных ис Танбова посыльных побивать до смерти и расправу (управление. — В.Б..), меж собою чинить по их войсковому против казачей обыкности».

— Может, еще? – вид у нее был вызывающий.

Булавин, говорит далее Волконский, послал для «возмущения к бунту» в ряд украинных городов семь станиц, по 260 человек в каждой (всего, таким образом, более полутора тысяч повстанцев). И такие же казаки и калмыки гонят от Тамбова «немалое число» конских табунов и стад скота. «Их воровской злой замысл и бунт, — подытоживает воевода, — множитца и кроме их, казаков», поскольку многие жители деревень — Корочана, Грибановки, Ключей, Такая (Козловский уезд) и других — «уже к воровскому согласию согласились всеконечно и выбрали, в пративность Вашей государской воли, отаманов и ясаулов».

Он мрачно посмотрел на нее.

Поскольку повстанцы действовали и под Борисоглебском, власти очень тревожились в связи с тем, что больше десяти тысяч работных людей в тех местах были заняты на заготовке леса, сгонке плотов, перегонке лошадей и др.

— Я что-то не так сказала?

В конце марта в село Боровское на реке Битюг приехали более сотни восставших, «конные с ружьем, да у них было три бунчюка»... Они арестовали приказного человека дворцовой Битюгской волости, подьячего, взяли казну и лошадей, а «указы и всякие приказные письма и задрали и кабацкого голову пытали и многие домы разоряли. А колодников распустили, а иных взяли с собою». Повстанцы читали в кругу местным жителям прелестное письмо. Их атаман Лукьян Михайлов (Хохлач) призывал боровчан:

— Бесстыжая, – пробормотал он, понимая, что выглядит в данный момент совершенно нелепо.

— Бесстыжая!? – расхохоталась она. – А по-моему, в машине, когда я сказала про секс втроем, ты был не против. Или я ошибаюсь?

— Кто похочет с нами итти волею, приходите к нам в соединение. А сами вы, битюцкие жители, выбирайте меж себя атаманов и есаулов, по казачьему обыкновению. Решайте все дела собою, а приказных и воевод не слушайте. И еще: на великого государя чтоб вы хлеб не сеяли, а пахали б на себя.

— Вы подруги или я ошибаюсь? – в тон ей ответил он. – Лика говорила, что вы дружите с детства.

Два дня провели повстанцы в том селе. И оба дня «били смертным боем» приказного человека, возглавлявшего управление Битюгской волостью. Крестьяне с одобрением наблюдали за расправой. Один из них, Роман Желтопятый, говорил повстанцам:

Она опять рассмеялась, но на этот раз совсем беззлобно, по-детски. «А может, стоит попробовать?», – подумал он. Пошатываясь, он подошел к ней и прижался всем телом, поцеловал. Она извивалась в его объятиях, пытаясь оттолкнуть. Ну не станет же она кричать? Еще несколько секунд – и ей надоест сопротивляться, и она сделает то же, что подруга.

— Для чево вы не убьете ево до смерти? Буде вы мне дадите хотя рубль, я не только одного ево, но и трех человек убью до смерти.

Вдруг он почувствовал боль. Она резко ударила ему локтем в нос. Он отшатнулся, из носу хлынула кровь. Удар был неожиданный и достаточно сильный. Кровь на лице оказалась обжигающе горячей.

Важные для властей известия сообщил в Воронеже острогожский казак, которого посылали «на Хопер тайно для проведыванья Булавина»:

Любаша извлекла из кармана своего полупрозрачного черного халатика такой же черный из очень мягкого материала носовой платок и подала ему.

— Булавин по Хопру и Бузулуку все городки возмутил, и все с ним пошли на Усть-Хопер. А со всякого городка с ним идут по половине, а другая половина остается в городках. Идут сухим путем и плавною. И в вербное воскресенье пришел к Дону на Усть-Хоперское. И по Дону многие городки ему поддаются, и с Медведицы к нему идут.

— Прости, но ты сам виноват, – голос ее звучал ровно и спокойно.

Но не все станицы и казаки присоединяются к восстанию:

— Я виноват!? По-моему, виновата ты! – начал он, пытаясь остановить кровь с помощью дамского носового платочка.

— А Поротовской (Правоторовской? — В. Б.) станицы и Донецкой городок, Казанка, Микулин, Тишанской Старой и Новой городки к нему не поддались и поддаваться не хотят, и оберегают пушки и ядра, кои в Донецком лежат.

Он умолк, глядя в ее широко раскрытые глаза. Стыд обжег его горячей волной. Видимо, они действительно слишком много выпили, достаточно, чтобы потерять рассудок. Но ведь она начала первая, фактически предложив себя. Он помнил, что в делах об изнасиловании это квалифицируется как «провоцирующее поведение жертвы».

Цель Булавина — идти в Черкасск «побить стариков». Работных людей, которые готовили государев лес по Хопру, он «распустил, а начальника их посадил в воду» (утопил).

Она его спровоцировала, а он поддался, а только что говорил высокие слова о высоких отношениях. Какой дурак!

Князь Волконский называет (в новом доношении царевичу Алексею) имена атаманов, избранных жителями сел и деревень, приставшими к восстанию: в Грибановке — тамбовец Гаврила Викулин, в Никольском — Алексей Скрылев.

— Да, я скотина, – он мешком опустился на пол возле стены. Кровь еще продолжала сочиться из носа.

Тамбовцы Трофим Мещеряков и Кузьма Платицын известили козловского воеводу: как они были в Пристанском городке, то приезжали к Булавину 10 правоторовских казаков, кланялись ему:

— Расслабься, – Любаша сделала успокаивающий жест рукой. – Это так, психологическая обкатка. Проверка на предмет того – «все ли мужики козлы». Лика – моя подруга. И к сексу втроем у меня отношение отрицательное. Я имею в виду в жизни, а не на работе…

— Прости нас, Кондрат Афанасьевич!

— Так ты все-таки это самое… – он не договорил.

— За что простить?

— Да, – спокойно ответила она. – Я как раз «это самое». Есть много всяких слов и названий для «этого самого».

— Я знаю, – пробормотал он.

— Прошлой осенью присылал ты в нашу Правоторскую станицу своих казаков, чтоб склонить нас в свое согласие. А мы тех твоих посланных посажали в воду, а иных, оковав, отослали в Войско (Черкасск. — В. Б.) и в Москву.

— Эти слова все знают, но давай сегодня без них, – предложила она. – Если ты подождешь минуту, я накину что-нибудь более приличное и мы выйдем на крыльцо покурить, а заодно и поговорить. Если ты не против. Вставай, – она протянула ему руку.

— Ты совсем не выглядишь пьяной, – заметил он, когда они сидели на крыльце.

— Помню сие дело. Плохо вы, казаки, то сделали.

Все стало на свои места. Было просто и хорошо. Сейчас ему даже трудно было представить, что еще пару минут назад он домогался этой женщины в коридоре. А она правильно сделала, что дала ему в нос – пустила дурную кровь. Ее нельзя было домогаться. Это подруга.

— Плохо, господин атаман. Сами знаем. Прости нас, дураков!

Дождь кончился. На темном бархатном небе сияли звезды. Да, такое небо можно увидеть только здесь, на Кавказе, – высокое небо, полное ярких звезд. Когда смотришь в такое небо, действительно слышишь, как «звезда с звездою говорит».

— А что ты понял из своей тюремной жизни?

— Ну, ин так и быть. Для нынешнего великого дела вас прощаю. Идите со мной в поход на Черкаской бить старшин-изменников.

— Я вывел для себя правило: «Жаловаться бесполезно, от этого станет хуже!»

— Тебя били?

— Пойдем с радостью, Кондрат Афанасьевич.

— В камере – нет. Странно, да? Ведь по идее должны были. А менты – да. Все потому, что я объявил голодовку.

— А почему ты объявил голодовку?

— Ну, с богом.

— Потому что я был невиновен. Я не сделал ничего из того, в чем меня обвиняли. Я объявил голодовку в знак протеста.

— Тебе что-нибудь удалось доказать таким способом?

Восстание, ширившееся и нараставшее, как снежный ком, охватывало все новые места по Дону, соседним русским и украинским уездам и полкам. Везде находилось много недовольных, которые шли к Булавину. Но делали это не все — ряд казачьих станиц, а также деревень и тем более городов по соседнему пограничью не захотели включиться в восстание. Более того, в пределах отдельных станиц и селений происходил раскол: одни переходили на сторону повстанцев, другие выступали против них, скрывались в лесах.

— Нет, они только обозлились. Пытались насильно кормить через специальный зонд. Продолжали бить. Один раз били так, что я мешком свалился на пол и, несмотря на удары сапогами, уже не поднимался. Потом прибежали врачи и под руки затащили меня в кабинет, положили на кровать. Как я узнал потом от доктора, у меня просто остановилось сердце. Я пришел в сознание и увидел перед собой человека в белом халате. Потом мне кололи что-то в вену, давали нюхать нашатырь и били по щекам. Затем пришел начальник медчасти и спросил, буду ли я продолжать голодовку. Услышав «нет», приказал: «Все, в больницу его». Желудок уже отказывался принимать любую пищу. И только на уколах глюкозы кое-как поддерживалось общее состояние. Потом меня выписали из госпиталя в общую камеру. Мою вину не доказали. Сломали, но не опустили. Погоняло, правда, сокамерники придумали отвратительное – «Медуза». Разве я похож на медузу?

Те же два тамбовца наблюдали в Пристанском городке, уже после ухода из него Булавина с войском, как идут туда крестьяне разных новопоселенных деревень Тамбовского, Козловского уездов — из тех же Ключей, Корочана и других. Встречались им по пути отряды крестьян в 20, 30 человек, иные с ружьями, «едут в Пристанский городок в их казацкое согласие».

— Не думай об этом. – Она докурила сигарету, но не затушила ее, и уже начал гореть фильтр.

Тамбовец Тимофей Кокорев, посланный офицером Игнатьевым с девятью другими станичниками из Царицына в Козлов с лошадьми, купленными для нужд государевой артиллерии, встретился в Алексеевском городке, недалеко от впадения Бузулука в Хопер, с Булавиным и его войском.

— Сейчас пальцы обгорят. – Он забрал у нее окурок и бросил в решетчатую пепельницу, стоящую у двери.

Двор блестел под высокой луной. Он легко и аппетитно вздохнул. Только сейчас он почувствовал необычайную чистоту ночного воздуха.

— С ним, Булавиным, казаков тысячи с четыре или больше, конницы с бунчуками; а позади их обоз, идут в восемь рядов.

Любаша сделала неопределенный жест рукой, как будто звезда эстрады, небрежно приветствующая надоедливых, но постоянных и верных поклонников. «Нет, все же она основательно пьяна, – отметил он про себя. – Просто хорошо держится. С такой профессией, когда пьешь каждый день, от устойчивости к алкоголю до алкоголизма один шаг. Сначала пьет, пьет – и вроде бы ни в одном глазу. Все говорят: «умеет пить». А потом в один момент – хлоп. И все – алкоголичка».

— Значит, из своей тюремной жизни ты понял, что нельзя жаловаться. А что ты понял из своей ментовской жизни?

— Что сделал, — спросил Кокорева Волконский, — тот вор Булавин?

— Из ментовской? – он задумался. – Что нельзя трепать языком, потому что созданы целые сети, даже паутины «стукачества» и сплетничества. «Шестерки» есть в каждой службе и каждом отделе. В милиции этого много. Особенно трудно приходится молодым сотрудникам. С первых дней работы молодой сотрудник должен показать себя. Эти дни решают все. Во-первых, выяснится, будут потом на тебе возить воду или нет. Легко стать обычным винтиком, который будут крутить во все стороны. Еще ни в коем случае нельзя выделяться среди остальных – это не поможет продвинуться наверх по служебной лестнице. Чем лучше будешь работать, тем больше будут сваливать на тебя. При этом в кабинетах бывают ночные застолья с большим количеством водки, где во главе стола может находиться известный всем преступник, хорошо знакомый с уголовным розыском… Уголовный розыск – самая привилегированная служба. Обычно сотрудники этой службы являются любимчиками начальства – молодые люди спортивного телосложения, которые всегда, кроме дежурств, одеты в штатскую одежду. В этом отделе нет случайных людей. Если такие и попадают сюда, то быстро «вылетают». Работе оперативников содействуют целые сети осведомителей и «стукачей». Оперативники имеют доступ к разным уликам и секретным базам данных. Задействован также тайный – негласный – слуховой контроль и контроль телефонных переговоров. Оперативники не гнушаются использовать и физическую силу. «Ласточки», «темные», выкручивание рук и ног и другие приемы добывания нужной информации – их «оружие». Человек, задержанный по подозрению в совершении преступления, перед тем, как попасть в руки к следователю, пройдет по кругу через все кабинеты оперативников. К следователю он попадет уже обработанным и хорошо подготовленным к допросу. При допросе оперативники всегда интересуются по телефону у следователя, как подозреваемый дает свои показания. Если он «начинает идти в отказ» и допрос идет без адвоката, то вызывается оперативник, а следователь выходит за дверь. Через несколько минут будет все в порядке…

— Остановил свое войско и собрал круг. Отнял у меня письма Артемия Игнатьева о государевых и всяких иных делах, и те, которые имели красные печати, те печати переломав, чли перед ним, вором Булавиным. И он, Булавин, те письма передрал.

– И какие выводы ты сделал для себя? – она роняла эти отрывочные вопросы почти машинально, совсем не слушая ответы.

— Так. Еще что было?

Но для него было важно выговориться. Когда-то это надо было сделать. Он устал держать все в себе. С годами ноша стала невыносимой. Так что выговориться надо было в любом случае. Почему бы не здесь и не сейчас – под высокой луной, перед женщиной, – доброжелательной, готовой выслушать. Поэтому он продолжал говорить. А ведь еще пару дней назад невозможно было даже представить, что он так запросто будет говорить о том, о чем и думать не хотелось.

— Тот Кондрашка Булавин взял меня и привел к воде реки Бузулука и, вынув наголо саблю, спрашивал с пристрастием: зачем тот офицер Артемий Игнатьев повез в орду (к татарам под Астрахань. — В. Б.) три воза стрельев, да два воза огненного ружья, да три пушки под рогожами? Для того, чтоб ту орду наговорить — стоять против нас, казаков?

Он прерывисто вздохнул и произнес, чуть понизив голос:

— Что ты ему сказал в ответ?

— Понимаешь, выводы для себя я сделал слишком поздно… К сожалению. Мне не место было ни там, ни там. Я не должен был сидеть в тюрьме, но я и не должен был работать в милиции. И я не должен делать то, что делаю сейчас.

— Сказал ему, что с Артемьем такого ружья нет, едет он в Астрахань для покупки лошадей, а не для наговору орды.

— А знаешь, что я тебе скажу, – произнесла Любаша, глядя в пространство, – везде есть хорошие люди.

— Не врешь? — спрашивал Булавин.

— Что!? – он помотал головой, словно пытаясь освободиться от наваждения.

— Ей-ей, не вру; вот те крест святой, что правду говорю.

Жантом бессильно поднял руки.

— Все можно изменить. Прошлое не имеет значения. Будущее – вот что главное, – проговорила она задумчиво, глядя на крупные искристые звезды на бархатном южном небе.

— Ну, ладно. Хочешь ты и твои товарищи с нами итти, бить воров-старшин в Черкаском? Если хотите, — Булавин обратился ко всем спутникам Кокорева, — идите собою. Я не неволю.

— Будущее, – повторил он, и тут же крупная холодная капля, сорвавшись с карниза, угодила ему прямо за шиворот. И от этого холода под рубашкой стало необычайно приятно. Он почувствовал, что он жив, что прошлое не имеет значения и что все будет так, как он захочет!

Один из станичников остался с Булавиным, а Кокорев и семь других не захотели, ушли своей дорогой. Волынский выслушал его слова с одобрением, спросил:

— Согласен, — проговорил он. — Вы, вероятно, правы. Я сумасшедший. Нет, не возражайте. Это слово меня не шокирует. Но кто пользуется моим безумием? Кто его подпитывает? А? Как я могу излечиться, пока рядом со мной находится некто, пьющий мои соки, использующий то, что я храню в самой глубине души? Некто дьявольски хитрый, по вашим словам. А почему он не может быть таким же сумасшедшим, как и я? Может, мы — двое сумасшедших в состоянии симбиоза, и безумие одного распаляет безумие другого. Ну, подумайте сами. Я сохранил воспоминание о том, как мать грозила расправиться с котом. А тот, кто читает мои мысли, воспринял эту угрозу всерьез. Но он пошел дальше. Он перещеголял меня в безумии. Что тогда? Как я могу лечиться, пока рядом ходит неуловимая личность, словно вышедшая из меня самого?

День получился очень длинный, а ночь еще длинней.

— Что те воры говорят о своем походе?

Бриюэн подошел к Жантому и, взяв его за плечи, осторожно усадил в кресло.

— Говорят, что идут они, Булавин с товарищи, на низ до Черкаского старшин побить за то, что они ево, Булавиной, станицы товарищей многих переказнили, и побили, и городки разорили и пожгли за убивство посланных с Москвы розыщиков Долгорукого и иных.

— Посидите, передохните… Мое дело — объяснять, а не решать. Знаете, что я вам посоветую… настоятельно… Обратитесь в полицию.

— А лошадей, которые с тобой были, не тронули?

— Невозможно, доктор. Меня же арестуют. Это очевидно. Я же для них — идеальный преступник.

— Отняли, господин полковник. И государевых артиллерных, и наши, станичниковы.

— Я имел в виду частного полицейского. Среди них есть очень хорошие, черт побери.

Кокорев сказал и о действиях Хохлача: отгоне лошадей с тамбовского драгунского двора, разорении воронежских сел и деревень по Битюгу. А Пристанского городка поп с «воровскими казаками», по его словам, поехали в город Борисоглебск «для разоренья», хотели взять в нем «пушки и всякий полковой снаряд; а борисоглебский воевода... ушол», то есть бежал, бросив город.

— Одного я знаю. Агентство Рюффена. Я вам о нем не говорил, потому что… Не знаю… Помешал какой-то стыд. Но о чем, по-вашему, я должен его попросить?

Глава 11

Тамбовский солдат Иван Шишкин, тоже побывавший в Пристанском городке, видел, как казаки пригнали из Тамбова лошадей, разделили их — по две лошади на каждого из 180 повстанцев; «а иных и продавали».

— Просто чтобы он понаблюдал за вами, поискал в вашем окружении. Ведь очевидно, что в какие-то моменты вы общаетесь с тем, кто вас преследует. Если это не так, мне придется поменять профессию. Попросите его, чтобы при случае он зашел ко мне. Встреча может оказаться полезной. Вы согласны? Ладно. Я поговорил с вами как мужчина с мужчиной. Теперь уступаю место врачу. Разговор — это хорошо, но лекарства тоже приносят пользу. — С этими словами он выписал рецепт. — Вот. Приходите послезавтра, и мы продолжим разговор. Вам не хватает общения. Могли бы завести подружку… Не хотите! Я не призываю вас изменять жене, но в вашем положении такой аскетизм делу не помогает. Желаю удачи, дорогой друг.

— Говорят, что ты иногда представляешься как специалист по альтернативному разрешению конфликтов. Это правда? – спросил, позевывая, Паша.

Козловцы Дементий Сушков и Тимофей Кусов «посланы были в хоперские городки тайным обычаем, шпионами, для подлинного уведомления про бунт и всякое злое дело тамошних хоперских казаков Булавина с товарищи». Они подтвердили сведения о его выступлении в поход в Черкасск «для истребительства войскового атамана и старшин, бутто за их неправду»; с ним пошли казаки изо всех хоперских, бузулукских, медведицких и иных речек городков, из каждого — по половине, «а бурлаки все»; тамбовцы-плотовщики «с ними соединились».

Жантом медленно шел от Бриюэна. «Почему врач не любит Хайда? Как только речь заходит о мистере Хайде, он сразу начинает раздражаться, как будто речь идет о сопернике, о некой личности, неизменно стоящей между мною и миром реального. Он не хочет понять, что мистер Хайд помогает мне переносить себя. Если его убрать, остается только…»

— Правда.

Сушкова и Кусова козловский воевода тоже спрашивал о планах Булавина. Те ответили:

Он остановился возле большого оружейного магазина на площади Сен-Мишель. В витрине искусно выставлено всевозможное оружие, от пистолетика, который можно спрятать в ладонь, до громадного револьвера. Там и сям пучки ножей, блестящие лезвия, разложенные розетками, звездами, вся эта бижутерия смерти. Жантом посмотрел на свое отражение, наложившееся на пирамиду карабинов. Так просто войти, показать на любое из этих ружей и сказать:

— А почему?

— Хочу его купить.

— Хотят они, взяв Черкаской, итить разорять Азов, а потом до Москвы. А в Азове и на Москве и во всех городах вывесть им бояр, да прибыльщиков, да немцев.

«По кочану», – хотел ответить Абзац, но передумал хамить так примитивно, вместо этого он сказал:

— Зачем?

Те же шпионы по хоперским и иным городкам не раз слышали разговоры среди казаков, которые сами называли «прелестью», то есть прельщением: выдавая желаемое за действительное, повстанцы и их сторонники, сочувствующие, передавали из уст в уста, будто в Козлове и Тамбове «побили до смерти» воевод Волконского и Данилова, а жители обоих городов сдались и все с восставшими заодно. А по ним, булавинцам, «пушка ни одна в Козлове и в Танбове не разродилась (не разрядилась, не выстрелила. — В. Б.), но только де с полки схватывало». Все эти слухи — не что иное, как рождающаяся на глазах народная легенда, наподобие тех, которые появились при Разине, в бурные, грозовые дни второй Крестьянской войны (Разина ни пуля не берет, ни ядро не тронет). В дни третьей крестьянской войны, а восстание становилось, и чем дальше, тем больше, именно такой войной, поскольку в нее включались массы крестьян, горожан, работных людей и других простых людей, происходило то же самое — опоэтизирование в глазах народа действий и мыслей его защитников — повстанцев, их образа.

— Чтобы застрелиться.

— Потому что я и есть специалист по альтернативному разрешению конфликтов.

Очень интересны сообщения Сушкова и Кусова о «письмах», которые слал Булавин «из походу» к Хохлачу и его казакам, оставшимся на Хопре:

Смешно! И все же… Он не посмел подать Бриюэну мысль, что серия убийств, вероятно, не закончилась. После баронессы де Вирмон последуют другие жертвы… по его вине. Пока его посещают кошмары — не только змеи, крысы, пауки или летучие мыши, все эти мерзкие обитатели мельницы, — угрозе подвергаются несчастные старушки. И ни Бриюэн, ни комиссар Маркетти, ни Рюффен никогда не узнают почему. Потому что объяснения нет. Потому что я лишний. Потому что никогда не напишу шедевр, который ношу в себе.

Паша хмыкнул.

— Чтоб вы ныне хлеба не сеяли и не пахали и из городков никуда не отлучались, а были б в собрании и к службе в готовности. А пришлых с Руси беглецов примали со всяким прилежанием, а против прежней обыкности с них, беглецов, деньгами, и животами (имуществом. — В. Б.), и вином не брали для того, чтоб больше к нам в хоперские городки беглецов шло.

Жантом посмотрел на руки. Скоро они покроются шерстью, как у несчастного доктора Джекила, когда демон украл его душу.

— Что ты фыркаешь? Знаешь, что такое АСРК?

— А новые беглецы, — спросил Волконский, — к ним идут?

— Ужас какой-то…

Жантом купил не все газеты — не стоит навлекать на себя подозрения, — только главные, те, что специализируются на выявлении и смаковании происшествий, интересующих публику. Судя по бодрым заголовкам, ясно, что следствие топчется на месте, и замечательно, ведь журналисты в погоне за материалом могут использовать любую деталь. Один из них заметил, сравнивая три дела, что в них есть что-то общее. В первом — зловещий обряд со свечками, во втором нелепое боа, в третьем — непонятная смерть кота. Их объединяют проявления черного юмора. «Все выглядит так, — писал журналист, — как будто убийца хочет извлечь из этих преступлений какое-то эстетическое наслаждение». Эта фраза поразила Жантома в самое сердце. В другой газете сообщалось, что кота не силой затолкали в крысоловку и что хвост у него до этого был защемлен пружиной мышеловки, из чего газета делала вывод, что преступник, убив старуху, потом просто поразвлекся. «Более того, — добавлял автор статьи, — следует признать, что он все спланировал заранее и принес крысоловку с собой». А в заключение он писал: «Над полицией просто издеваются. И этого опасного маньяка не поймать, просеивая квартал частой гребенкой». За этим следовало интервью известного психиатра с пустопорожними разглагольствованиями в духе фрейдизма. Из всего этого вороха Жантом вынес только слова «эстетическое наслаждение». Как хорошо сказано!

— Идут многое число с Руси по разным дорогам. Мы их встречали неединожды. И таковых беглецов они, хоперские казаки, по половине посылают к нему, Булавину, вслед.

— Это альтернативные способы разрешения конфликтов, – пояснил Абзац.

Знаток понял и оценил его! Бессмысленно говорить:

— А как ныне в Пристанском и других хоперских городках?

— Что это за способы?

— Посылают от себя воровские партии, которые призывают к себе жителей городков и русских сел и деревень. Человек с 300 казаков, а имянно один из них — козловец Микишка Беляев, которой из Козлова обежал, приехав в новопостроенный город Бобров, что на реке Бетюке (Битюге. — В. Б.), тамошнего воеводу и подьячих и бурмистров били и грабили, и пытали, и лошадей государевых отогнали, и колодников роспустили. А Козловского уезда такайских трех селищ жители к их воровскому делу склонились и выбрали против козацкой обыкности атамана и есаулов. А на такое злое дело их возмутили и к вере в то зло приводили козаки, а имянно Беляевского городка Зиновьев сын Борыбина, а как зовут — не знают, с товарыщи.

«Это не обо мне, это о другом», все равно он принимает комплимент на свой счет. Но в то же время он ищет, ищет не переставая, кому он мог рассказать о коте. В этом Бриюэн прав. Кто-то знает. Если эта уверенность его покинет, ему придет конец. И напротив,?если он найдет связующее звено, то сможет продолжить свой автобиографический рассказ. Размышляя, он осознал то, на что раньше никогда не обращал внимания: великолепные постановки убийцы становятся все более точными, как будто он все более настойчиво обращается к нему. Свечи у изголовья кровати — это еще можно было представить себе как какую-то фантазию… а вот боа уже — да, это как бы условный знак. Ну а кот в крысоловке — это уже без всякой игры означает подпись: «Жантом». А в следующий раз его назовут уже по имени. А зачем? Ответ напрашивается сам собой. Чтобы его арестовать и бросить в тюрьму. Чтобы помешать ему рассказать то, что он когда-то видел. Прием простой. Его опять охватывает дрожь. Неужели задуманная им книга настолько компрометирующая, что ему во что бы то ни было хотят заткнуть рот? Внимание! Он должен упредить удар!

Известия о приходе восставших в Бобров подтвердил воевода города Доброго Федор Ляпунов в отписке Волконскому: в конце марта человек 200 восставших вошли в бобровский острог (крепость), били и грабили воеводу, попа, подьячих, бурмистра. Многие тамошние жители по наговору «воровских казаков» пошли с ними. Повстанцы взяли государеву казну, лошадей, выпустили колодников из тюрьмы.

Прежде всего надо поговорить с Мириам. Он позвонил ей. Она в гневе.

— Их много, но я признаю только три…

В начале апреля Волконский приехал в Тамбов. Здесь явился к нему Григорий Курепонов — станичник из села Кузьминой Гати Тамбовского уезда. Поведал князю немало нового и важного о булавинцах:

— Знаете, кто только что от меня вышел?.. Легавый, вот так. Пришел спросить меня, знала ли я баронессу де Вирмон. Старуху, которую на днях удушили. И в чем же я замешана!.. Видишь ли, полиция обнаружила книгу «Тело с сердцем», которую я ей посвятила. Но я ведь пишу посвящения кому угодно. Как выяснилось, я Написала: «Одинокой женщине от такой же. С любовью». Сами понимаете, ни к чему не обязывающая фраза. Я всегда пишу примерно такие слова, чтобы побыстрее отделаться. И из-за этого попала в переплет. Идиот полицейский увидел в этом какую-то между нами связь. Да, уж с вами такого никогда не произойдет. Вам везет.

— Был я 1 апреля на Хопре в Пристанском городке для покупки соли. И того городка казак Тимофей Верещагин с товарищи сказывали мне, что их городка коренные все казаки пошли с Кондрашкою Буловиным с товарищи в Черкаской убить атамана Лукьяна Максимова для того, что он, Лукьян, взял с бояр 7000 рублей за то, что им с реки Хопра и с иных их речек выдовать казаков за 15 лет (тех, кто бежал на Дон за 15 лет до начала восстания, т. е.. примерно до азовских походов, что соответствует действительности. — В. Б.).

— Мириам, вы позволите?.. Хотелось бы переговорить. Можно спуститься?

— А именно?

— Если только быстро. Я и так опаздываю.

— Что еще говорили тебе казаки?

И она смеет говорить: опаздываю. Куда? Когда монашка опаздывает к заутрене, это понятно. Но ведь у нее-то впереди целый пустой день… Тем не менее Жантом поторопился. Она ждет его, усевшись на своем артистическом стуле. Перед ней — предмет труда, одновременно стол, пианино и верстак. Она курит, а это не очень хороший признак.

— Сказали, что посланные от него, Булавина, воровские казаки отгонных лошадей ис Танбова и пограбленные котлы, приехав, под Пристанским городком на степи розделили.

— У вас что-то срочное? — спросила она.

Далее Курепонов рассказал о походах повстанцев на Битюг, Борисоглебск. По дороге на Хопер, на речке Исапе, встретились ему два казака, сказались — из Михайловского городка, ездили в деревню Коростелеву «для отъему лошадей, чтоб им к Кондрашке Буловину было на чем ехать». Еще более интересной оказалась встреча с другим казаком, которого какой-то подводчик вез до той же деревни Коростылевой:

— И да и нет. Дело вот в чем. Я вам когда-нибудь рассказывал о своем детстве?.. О моих кошмарах, кризисах вы, конечно, в курсе. А вот о родительской мельнице…

— Первый – убийство, второй самоубийство…

— Те двое казаков из Михайловского городка, — продолжал говорить Курепонов Волконскому, — сказали о том казаке, что он послан от Кондрашки Булавина с письмами в Суздаль к царевне Софье Алексеевне для того, что от нее к ним, Кондрашке и к воровским казакам, письма были ж. И велели он, Кондрашка, с воровскими казаками тому казаку до Суздаля с письмами пройтить с иконою, чтоб ему и письмам траты какой не учинилось. А о каком деле те письма, про то я не ведаю.

— Возможно, не обращала внимания.

— А о пожаре?.. Я вам никогда рассказывал о пожаре? Меня теперь мучат воспоминания.

Память о царевне Софье Алексеевне, как видно, жила в народе еще со времен восстаний в Москве 1682 года и под Москвой 1698 года, когда их участники смотрели на нее как на «добрую» правительницу. И теперь, в пору нового взрыва недовольства против «плохих» правителей — бояр, снова вспомнили о ней. Правда, Софья умерла года за четыре до описываемых событий. Но булавинцы то ли не знали об этом, то ли скорее их это особенно и не интересовало; главное здесь — посылка писем к «заступнице» простых, обиженных людей, которая сама пострадала от «плохих бояр», оказалась в заточении (имя Петра, естественно, в этой связи дипломатично не упоминалось); разговоры о такой посылке велись среди народа, а это — тоже немаловажно: для мобилизации сил, привлечения симпатии к делу повстанцев, монархистов по убеждению, глубокому и неистребимому.

— Так обратитесь к врачу.

Между тем войско Булавина двигалось вниз по Дону к Черкасску. Навстречу ему вышло войско во главе с Лукьяном Максимовым. Войсковой атаман вел с собой конницу, пушки со всякими припасами. За день до выхода из Черкасска устроил круг — участники похода целовали крест и евангелие, обещались великому «государю служить верно «и против тех воров (булавинцев. — В. Б.) стоять». СтаршИна определила, чтобы всему донскому войску собраться на реке Кагальнике, в двух днях езды от Черкасского городка.

— А третий?

— Не надо. Не так быстро. Я ведь наверняка рассказывал вам об этой ужасной ночи. Неужели между нами никогда не возникало искреннего общения, откровенности?

Назревала решительная схватка булавинского повстанческого войска и старшинского. Она должна была определить ход дальнейших событий, судьбу Черкасска и разгоравшегося восстания.

Мириам от окурка прикурила новую сигарету, покачала головой, как бы взвешивая «за» и «против».



— Третий – избегание.

— Бедняжка, — проговорила она наконец, — из всего, что вы мне наговорили, как можно различить, что правда, а что вымысел? Память — вот ваш лучший роман.

— Вот и поговорили, – Паша откинулся на спинку сиденья.

— Спасибо. Но я вынужден проявить настойчивость. Изредка вы разговариваете обо мне с Клер. Я знаю, что все обсуждают меня за спиной. Так что же вы ей говорите?

— Что это ты вбил себе в голову, бедный Рене? Как будто весь мир вращается только вокруг тебя? Извини. Уверяю, на тебя не обращают особого внимания. Хватит! Оставь меня! Я занята.

Абзац вел машину, всю ту же бежевую «копейку», которую непременно надо было вернуть хозяину, – чем быстрее, тем лучше. Абзац знал, что он это сделает, обязательно сделает. Он не бросит эту машину на дороге, он вернет ее во двор за зелеными крепкими воротами, где растет грецкий орех, где стоит дом, в котором он целую ночь чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя просто и легко, как в детстве. Абзац вспомнил, как Николай рассказывал ему про пьяного ежика на спиртзаводе. Ему показалось, что он слышит спокойный голос Николая: «Ежик лежал как-то неприлично, непристойно выставив брюхо вверх, развернутый. Седоватая шерстка, которая под колючками на пузе, вся видна. Я думаю: «Сдох, что ли?» Потрогал его: нет, шевелится». Абзац представил пьяного ежика и невольно улыбнулся, хотя по сути история была печальная… Ведь ежик – неразумное и безобидное существо, а люди смеха ради приучили его к спирту. Невесело. Вдруг он вспомнил, как еж расправляется со змеями, вспомнил его острые мелкие зубки и алый язычок между ними. Да, насчет неразумности и безобидности ежа он поторопился. Но пьяный еж – не боец, он опускается, жрет кильку из банки и забывает, для чего его создала природа. Пьяный еж становится уязвим.

Она склонилась над столом, и ручка сразу же забегала, как сороконожка. Жантом посмотрел на нее с отвращением. Нет, конечно же этой женщине он не мог доверить воспоминания, излить свою душу. Но кому же тогда? Вот уже многие годы подряд он общается с себе подобными. Сама профессия обязывает его встречаться с разными людьми, выпивать с ними, болтать, обмениваться шутками, говорить на обязательные темы, но не более того.

Он бесшумно вышел, приветливо махнул рукой Клер, печатавшей в своем углу, и вернулся к себе. Впрочем, у него есть ориентир. Когда же начались галлюцинации? С того момента, когда Дельпоццо предложил ему написать фантастический роман. Начав копаться в глубине памяти, он вызвал к жизни духов и всю эту гниль. Значит, это длится всего несколько недель. И именно тех недель, когда он жил уединенно. Поэтому не составит труда определить, с кем он общался. Кто же они, его собеседники, если не считать Бриюэна? И Рюффена. У Жантома ничего не получается. Он вспомнил, что Рюффен должен представить ему отчет. Вдруг его охватило желание узнать содержание этого отчета. Он схватился за телефон.

Абзац почувствовал себя старым пьяным ежом, потерявшим бодрость и боевые качества. Вот так бы лечь брюхом кверху и лежать… А нельзя, вмиг подкрадутся и возьмут за брюхо.

— Это Жантом. Я уже начал волноваться.

ПОХОД НА ЧЕРКАССК



— Извините, — ответил Рюффен. — Много работы. Отчет получите завтра.

Абзац искоса взглянул на Пашу, который сосредоточенно молчал, сидя рядом с ним на переднем сиденье. И это тот человек, который собирается его убивать?! Интересно, каким образом? Ведь он не умеет! Главное – зачем? Какой смысл в этом убийстве? Это наказание за то, что он не справился с заданием? Но о не исполненной работе рано говорить. Да, не все так быстро и гладко, как хотелось бы. Да, в первый же вечер после его прибытия на Кавказ погиб Одиссей, который должен был передать пистолет. Но это местные разборки. Абзац здесь ни при чем. Он не попытался «соскочить», не собирался присваивать пистолет. Он даже не воспринимал эту работу всерьез.

— Если в нескольких словах, вы нашли что-нибудь интересное?

Еще будучи в Пристанском городке и после выхода из него Булавин рассылает по Дону и Северскому Донцу с их притоками грамоты, призывает всех казаков соединяться с его войском для похода на Черкасск. Такие же прелестные письма получали крестьяне и прочие жители Козловского, Тамбовского, Воронежского уездов, Слободской Украины. Воеводы внимательно следили за продвижением повстанческого войска, посылали по следам Булавина шпионов, одного за другим. Наибольшую активность проявлял Г. И. Волконский, драгунский полковник и козловский воевода. Некоторые люди, случайно оказавшиеся в районе действий Булавина и его сподвижников, тоже доносили обо всем виденном и слышанном князю, другим воеводам.

— Практически ничего нового. Заключение вашего отца в тюрьму вызвало у вашей матери серьезную нервную депрессию. Как и вас, ее лечил доктор Лермье, а он считался отличным психиатром. Но однажды она покончила с собой, вскрыв вены. Медсестры недосмотрели. Не заметили у нее бритву. Так уж случается, знаете.

Абзац вспомнил, как говорил ему про пистолет Одиссей: «Люблю его рассматривать». Это он говорил за несколько минут до гибели. И тот второй парень – Вася, который выхватил пистолет и убежал. Недолго же ему пришлось бегать!

Один из осведомителей, козловец Кузьма Анцыфоров, рассказывал полковнику:

— А в загоне для животных у тетки?

Зачем им всем пистолет убийцы Мартынова? Сама история с дуэлью – нелепая по своей сути. Как и выстрел, который прозвучал после слов Лермонтова «Я в этого дурака стрелять не буду».

— По отпуску из Козлова поехал я в хоперские казачьи городки для своего промыслу ныне прошедшего великого поста на второй неделе в воскресенье.

— Короткое замыкание. Простейший случай. Но, конечно, он вас потряс. Алло! Вы слышите меня, мсье Жантом? Алло!

Похоже, что в день дуэли никто никого убивать не собирался.

— В Пристанском городке был?

— Да, да. Прекрасно слышу. Я просто размышляю. Не могли бы зайти ко мне?.. Да, как можно быстрей.

И сами слова Лермонтова «Я в этого дурака стрелять не буду» могут быть восприняты по-разному. Со стороны произнесшего их острого на язык поэта это могло звучать как «все, хватит, поехали домой». Для человека, который не особо осторожен в высказываниях, «дурак» не несет оскорбительную нагрузку. Ведь, когда Лермонтов хотел обидеть кого-то, он был более изобретателен. Никакого, ровно никакого смысла не вкладывал он в слово «дурак» в тот роковой день. Это легко доказывается. Стоит только представить произнесенную фразу без слова «дурак». Что получается? Получается: «Я в этого стрелять не буду». Фактически демонстрация мирных намерений. И сразу же выстрел. Ну, вылетело это слово «дурак». Вылетело некстати. А вслед за ним вылетела пуля. Тоже некстати. Ой как некстати. До сих пор отзывается. А сказал бы он эту фразу без слова «дурак». Может, все сложилось бы по-иному? Ну, баловала излишне своего единственного внука Мишу бабушка, не привык он следить за своими словами, фильтровать сказанное. Так иначе не был бы он поэтом!

— Был. Приехал в тот городок на той же неделе в субботу. Из него поехал в разные хоперские и медведицкие городки.

— Сегодня утром, если вас устроит. У меня как раз дело в вашем районе.

А сколько раз приходилось Михаилу Лермонтову быть на грани? Как-то ему довелось вместе с тремя офицерами ехать в нанятой повозке до Георгиевска. Вот обстоятельства ссоры и несостоявшейся дуэли в пересказе Бороздина: «Он сумел со всеми тремя попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое сделали ему вызов. Он вынужден был наконец вылезти из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли – троих против одного, считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем очень холодным».

— Для чего?

— Прекрасно. Жду вас. Расскажу вам удивительные вещи.

Своими высказываниями Лермонтов доводил до отчаяния не только мужчин, но и женщин. Среди них была и Эмилия Александровна Клингенберг (впоследствии Шан-Гирей). Эмилия была настолько красива, что ее прозвали «Роза Кавказа». Эмилия благосклонно относилась и к поклонению Николая Мартынова, и к ухаживаниям Лермонтова. Лермонтов был опьянен ее мелодичным контральто.

— Скупал для себя животину.

Жантом положил трубку и принялся наводить в квартире подобие порядка. Увидел, что кровать не разобрана. В середине небольшая вмятина. След лежавшего тела, черт побери. Значит, из-за жары он спал просто на покрывале… Или же… Посмотрим. Жантом пытается вспомнить. Когда он проснулся, на нем была пижама или верхняя одежда? Конечно же пижама. И все же в ужасном смятении он принялся шарить по карманам брюк, пиджака… Ключи, бумажник, носовой платок, почти полная пачка сигарет, зажигалка, ничего больше. А что еще он думал там найти? Сам не знает, но ему стало страшно. Подошел к книжному шкафу. Он уже давно приобрел небольшой медицинский справочник. Не то чтобы он принадлежал к тем маньякам, которым кажется, что они подвержены всем мыслимым болезням, просто это нечто вроде какого-то защитного средства, прикрытия, как аптечка первой помощи. Он принялся лихорадочно листать: «Шизофрения». Хоть Бриюэн и утверждает, что она ему сейчас не грозит, но из-за неразобранной кровати он хочет убедиться сам.

Эмилия вспоминала: «В мае месяце 1841 года Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи. Он нисколько не ухаживал за мной, а находил особенное удовольствие дразнить меня. Я отделывалась как могла – то шуткою, то молчанием. Ему же крепко хотелось меня рассердить; я долго не поддавалась, наконец это мне надоело, и я однажды сказала Лермонтову, что не буду с ним говорить и прошу его оставить меня в покое. Но, по-видимому, игра эта его забавляла… и он не переставал меня злить. Однажды он довел меня почти до слез: я вспылила и сказала, что, ежели бы я была мужчина, я бы не вызвала его на дуэль, а убила бы его из-за угла в упор. Он как будто остался доволен, что наконец вывел меня из терпения, просил прощенья, и мы помирились, конечно ненадолго… Лермонтов и Мартынов постоянно пикировались, хотя были между собой на «ты»: Лермонтов называл его обыкновенно «Мартышкой» и иными кличками».

— Кого там видел? Что слышал?

Иные клички были по-настоящему обидными – Горец, Кинжал, Дикарь.

Статья очень длинная. Жантом пробежал ее глазами по диагонали.

— Когда был на третьей неделе великого поста в Усть-Бузулуцком городке, и того городка казак Ефим Сергеев мне сказал: ты со своей скупной животиной убирайся в верхние городки для того, что Булавин со своими казаками собирается на речке Серебрянке для всякого воровства.

Но не может человек постоянно балансировать на грани. Всегда найдется другой человек, который поставит точку. Найдется пистолет, из которого будет сделан роковой выстрел.

«Наблюдается распад целостной личности… Больной впадает в полную апатию… Происходят физические и моральные изменения личности…»

— Видел того вора?

И кому понадобилось теперь ворошить прошлое? Для чего в наше время может понадобиться дуэльный пистолет? Для удовлетворения инстинкта коллекционирования? Или для того, чтобы в прямом смысле вызвать на дуэль политического оппонента или конкурента по бизнесу? Символично. Но нереально.

Жантом резко захлопнул книгу. Порылся в бумажнике. Рецепт Бриюэна… Галоперидол. Вот! Он так и знал. «Транквилизатор, применяемый при галлюцинациях и т. п. Побочные действия: импотенция, фригидность и т. п.».

— Видел. Те провожатые со мной доехали его, Булавина, в хоперском городке Кулмыге.

Время дуэлей прошло.

— Что я и говорил! — воскликнул Жантом.

— Сколько с ним было войска?

Дуэль по правилам – это честный поединок, за соблюдение условий которого отвечают и дуэлянты, и, конечно, секунданты.

— Казаков конницею и водою тысячи две или три или больше. Сколько подлинно, того не ведаю.

Он упал в кресло. Бриюэн обманул его. Болезнь у него гораздо серьезнее. На самом деле он страдает раздвоением личности. Бриюэн не решился произнести это слово, но ведь… Доказательство налицо. Он не ночевал дома или просто прилег ненадолго. Где же он тогда был? Где был Хайд? Теперь это уже не игра в прятки. Из лунатика он превратился в оборотня.

— Что было потом?

Он закрыл лицо руками. Надо сделать, да, он знает, что надо сделать. Он поговорит об этом с Риффеном. Но прежде всего, чтобы его убедить, следует предъявить ему улики: рецепты Бриюэна. Они красноречивы. И потом, стоит щедро ему заплатить, чтобы он оставался как бы в его распоряжении по меньшей мере неделю. В случае необходимости он может ночевать в кабинете. Главное — чтобы не покидал свой пост.

— Привели меня к Булавину. И он меня спрашивает: твой брат Федор Анцыфоров куда послан из Козлова? Для чего? Я ему сказал, что брат мой послан при офицере Артемье Игнатьеве для покупки в Астрахани в драгунские полки лошадей.

Дуэлянты защищают свое оскорбленное достоинство. Мартынов понимал, что Лермонтов – великий поэт, но оскорбленное самолюбие победило. На момент дуэли Мартынов видел в Лермонтове не знаменитого поэта и своего приятеля, а врага, опозорившего его в присутствии дам. А Лермонтов в силу своего нервного характера позволял себе оскорбительные насмешки, не задумываясь о последствиях. Лермонтов оскорблял Мартынова, не желая дуэли. Он не собирался умирать.

Жантом позвонил в банк. Сколько у него на счету? Всего-то! Маловато. А если попросить денег у Мириам? Она не откажет. Такое уж случалось. Но сколько ему придется выслушать саркастических замечаний! И ведь никак не объяснишь, зачем Жантому понадобились деньги. Дура, она не понимает, что сама находится в опасности и что красный свет у нее под дверью не помешает однажды ночью сумасшедшему войти, если его подтолкнут к этому бредовые образы… Что сказал Бриюэн? Что дважды два — четыре. Конечно, бывает и так, если правильно считать. А если вообще не считать? Или, вернее, если считать по-своему… Тогда сразу же получается, что дважды два — двадцать два. Что?.. Ах да, звонят. Наконец-то пришел Рюффен.

— Поверил он тебе?

Жантом мгновенно становится другим человеком, приветливым, любезным, здраво разбирающимся в своих проблемах. Он усадил частного сыщика в кресло, предложил рюмку мутного портвейна со дна бутылки.

— Лжешь, говорит.

Теперь все называют Мартынова убийцей. А если бы Лермонтов убил Мартынова? Можно было бы назвать Лермонтова убийцей?

— Алкоголь не употребляю, — отказался Рюффен.

— Рассказывай дальше. Что тот вор сделал?

Лермонтова застрелили потому, что он был из тех людей, которые умеют прямо высказывать свои мысли. А он не мог отвыкнуть говорить откровенно. Это очень трудно.

— Я тоже, — сказал Жантом.

— Булавин велел поставить меня в Усть-Хоперском городке: там-де будет вся река (все казаки из хоперских городков. — В. Б.) в съезде; и что всею рекою тебе приговорят, — казнь ли тебе учинят или освободят, то я и сделаю.

— Повезли тебя в Усть-Хоперский?

Предельно ясно, не стесняясь, он принялся объяснять, почему попал в руки психиатра. Показал рецепты.