Кроме перечисленных творческих удач, достойна внимания задумка монументалиста Дядина, решившего высечь из гранита древнего гиганта в натуральную величину. Эта работа должна была продолжаться несколько лет, после чего собирались установить скульптуру при въезде в Утиноозерск.



Большую популярность приобрели в городе лекции доцента Крутицкого, который доказывал неземное происхождение утиноозерского ящера. Согласно его гипотезе, когда-то Землю посетили пришельцы. С помощью направленного взрыва они создали озеро и вывели в нем плезиозавров. Утиноозерцам была приятна сама идея о десанте инопланетян не куда-нибудь, а именно в тот район, где позже вырос славный город. Кое-кому, чего скрывать, иногда приходила в голову дерзкая мысль, что и они, жители Утиноозерска, возможно, тоже неземного происхождения. Поверить в это было нелегко, но как знать, как знать…

Не следует препятствовать попыткам самозачистки со стороны антикоммунистических или антисемитских элементов в районах, которые предстоит оккупировать. Напротив, их следует поощрять, однако так, чтобы не оставлять никаких следов, чтобы впоследствии самочинные каратели не могли утверждать, что кто-то отдавал им приказы или предлагал политические уступки⁹⁵⁸.




В такой обстановке интерес к очевидцу Жгульеву нарастал с каждым днем. Со всех сторон сыпались приглашения и просьбы рассказать о встрече с ящером. Очередное выступление Евгения Ивановича состоялось в клубе кондитерской фабрики. Зал был полон. В первом ряду сидела Зоя Мироновна, просматривая записки, адресованные мужу. На доске висела огромная фотография ящера. Фигура Альбины была заклеена одиноким деревом. Был еще плакат с изображением древнего животного и автомобиля «Москвич» — для сравнения.

Однако эти факторы, конечно, не могут полностью объяснить размах вершившихся зверств, потому что они не учитывают роль той лютой ненависти, которой многие жители Прибалтики и других аннексированных территорий прониклись к НКВД и вообще к Советскому Союзу. Конечно, большинство сотрудников НКВД и прочих представителей советской власти, и даже просто коммунистов, наверняка успели бежать к тому времени, однако из-за давнего расхожего мнения о крепкой связи евреев с коммунистическим движением в России вся мощь народного гнева неизбежно обрушилась на местных евреев.

Очевидец водил указкой по плакату и уверенно сообщал размеры: «Приблизительная длина, включая хвост, двенадцать метров. Ширина в районе брюха — порядка семи метров. Высота от лап до холки — пять с половиной метров. Окраска болотная типа «хаки».

Жгульев подошел к столику, куда супруга складывала записки.

Вторгаясь в Советский Союз, нацисты всячески способствовали распространению этого клише. Пускай связь еврейства и коммунизма была всего лишь вымыслом – это мало кого интересовало. Хотя некоторые из местных евреев действительно приветствовали приход Красной армии, в целом их общины никак не выиграли от присоединения этих территорий к Советскому Союзу, а, напротив, непропорционально сильно пострадали от последовавших волн арестов и депортаций. Например, в Латвии евреи составляли около 5 % от общего населения, но среди тех, кого советская власть отобрала для депортации в 1941 году, они составили уже 12 %⁹⁵⁹. И, несмотря на это, извращенная идеология и представления о косвенной виновности евреев привели к тому, что именно им пришлось расплачиваться за все преступления советской власти.

— Не заметили ли вы попытки ящера установить с вами контакт? — прочитал он первый вопрос и задумался. В зале стояла тишина. — Попытка, товарищи, действительно наблюдалась…

Поэтому во многих местах новые оккупанты сознательно старались внушить местному населению мысль о преступном соучастии евреев, возложить на них вину за все убийства, совершенные НКВД. Они заставляли евреев эксгумировать жертв, расстрелянных энкавэдэшниками, и старались набирать в местные вспомогательные отряды тех, у кого Советы убили или выслали родственников⁹⁶⁰. Впрочем, нацисты наверняка догадывались, что здесь они ломятся в открытую дверь. Например, рассказывали, что у каунасского палача по прозвищу Смертонос, хотя имя его так и не называлось[23], всего за два дня до описанного события расстрельная команда НКВД убила родителей⁹⁶¹. А в соседней Латвии полицейский вспоминал о публичной эксгумации, организованной немцами:

Публика взволнованно загудела.



— Животное кивнуло мне несколько раз и что-то прошипело. — Очевидец развел руками. — Я пытался ответить но, к сожалению, оно меня не поняло…

День был жаркий, а трупы пролежали под землей не меньше недели и невыносимо смердели. Я никогда – ни раньше, ни потом – не видел подобного ужаса. Меня немедленно стошнило от вони и от кошмарного зрелища. Цель этого показа состояла в том, чтобы внушить ненависть к коммунистам, но латыши совсем не нуждались в подобных стимулах⁹⁶².


Жгульев огласил следующий вопрос: «Расскажите о себе. Готовили ли вы себя ко встрече с ящером или все получилось случайно?»



Он взглянул на супругу, откашлялся.

До коллективной травмы, полученной Латвией в 1939–1940 годах, там, пожалуй, не существовало антисемитизма. Напротив, туда как в безопасное место даже устремлялась часть евреев, бежавших из Третьего рейха, – в их числе был, например, историк и публицист Семен Дубнов, родившийся в царской России. Однако в 1941 году и позже в Латвии (как и в соседних прибалтийских землях) разыгрались самые чудовищные трагедии, в которых значительная роль принадлежала местным карательным отрядам вроде печально знаменитой «Команды Арайса». Представляется бесспорным, что советская оккупация – с ее осведомителями, коллаборационистами, с ее доносительством и массовыми репрессиями – смертельно отравила и без того шаткие межэтнические отношения внутри местных общин, так что даже безо всякого понукания со стороны нацистов кровавый самосуд был, увы, неизбежен. Весьма показателен пример Эстонии. В 1941 году там оставалось совсем малочисленное еврейское население – менее тысячи человек, и едва только пришли немцы, как все евреи были быстро уничтожены. Однако местный «комитет самообороны» ликвидировал и 5000 эстонцев, неевреев, которых подозревали в сотрудничестве с советским режимом⁹⁶³. Значит, по крайней мере, в некоторых местах жестокие расправы того лета были вызваны не только антисемитизмом, но и антисоветскими настроениями.



— Ну что сказать о себе? Происхождение, как говорится, рядовое и безупречное. Папаша всю жизнь строил зубные мосты. Мать растила детей. Я был четвертым ребенком в этой бедной, но дружной семье. Естественно, нелегкое босоногое детство, школа, первая любовь, первая зарплата — все, как обычно… Конечно же, на ящера меня никто не натаскивал. Но случайной эту встречу назвать нельзя. Случайность, как вы знаете, есть проявление закономерности!

План «Барбаросса», искалечивший большую часть Восточной Европы, где словно ожили видения из нижних кругов ада, в самой Германии, напротив, возвестил о возвращении к нормальной жизни (или ее подобию). Пожалуй, нетрудно понять, что Гитлер и Геббельс наверняка испытывали облегчение, наконец начав войну со сталинским Советским Союзом, но несколько странно, что их чувства, по-видимому, разделяли многие простые немцы. Очевидно, они устали от политических козней, от гнетущей атмосферы и нескончаемых слухов. Вот что рассказывал корреспондент радио CBS в Берлине Генри Флэннери:



«Какие качества в человеке вы цените больше всего?» — прочитал вслух Евгений Иванович и, не задумываясь, отчеканил: — Честность! И порядочность!

Аудитория зааплодировала. Он взял в руки очередную записку: «Женечка, встречаемся в семь вечера, в «Чуде-юде». Целую. Твоя лисичка».

Война против России стала первой популярной кампанией из всех начатых. Никто из немцев не мог понять, зачем заключать договор с Советами: ведь с 1933 года они оставались главным объектом поношения. Теперь они испытали облегчение – наконец-то они поняли, что происходит. Я слушал, о чем они говорят возле газетных киосков и в вагонах метро. С некоторыми я сам поговорил. Впервые люди радовались войне. «Вот теперь-то мы воюем с нашим настоящим врагом», – говорили они⁹⁶⁴.




Очевидец вздрогнул, обвел глазами зал и наткнулся на Альбину. Она подмигнула ему из девятого ряда, Жгульев поспешно уставился на жену. Бесстрастное лицо Зои Мироновны грозило высшей мерой.

— На глупости не отвечаю! — громко объявил Евгений Иванович, демонстративно разрывая записку…

Писатель Виктор Клемперер согласился бы с этим. Вечером 22 июня, прогуливаясь по Дрездену, он заметил среди горожан «общее веселье» и «ликование». «В здании Заставы – танцы, – записал он в дневнике, – повсюду радостные лица. Новое развлечение, ожидание новых сенсаций: война против России – новый источник гордости для людей. Они позабыли свое вчерашнее ворчанье»⁹⁶⁵.

Под занавес кондитеры вручили очевидцу шоколадного ящера с ликером внутри. Гремели аплодисменты, а он стоял на сцене, держа над головой ящера, и преданно смотрел на супругу.

Однако за этим радостным фасадом, конечно же, скрывались и тревоги. Многих потрясла новость о войне – особенно же тех, кто поверил в слухи, распространившиеся на предыдущей неделе, о том, будто сам Сталин едет в Берлин на переговоры. «Мы знали, что это произойдет, – записала в дневнике жительница Берлина, русская княжна Мария («Мисси») Васильчикова. – И все же нас как громом поразило»⁹⁶⁶. Других пугал сам размах новой авантюры. Один берлинец мрачно заметил, что «Россия никогда не подходила для молниеносных войн», а потом добавил: «И зачем нам доходить до Урала? Они же будут продолжать биться за Уралом. Нет, такой большой кусок нам не проглотить»⁹⁶⁷. Даже 12-летняя дочь Гиммлера Гудрун была настроена на пессимистичный лад. В письме от 22 июня она укоряла отца: «Это ужасно, что мы теперь воюем с Россией: ведь русские были нашими союзниками… И вообще, Россия такааая огромная! Если даже мы завоюем всю Россию, это будет очень трудная битва»⁹⁶⁸.

— Кто такая лисичка? — сурово спросила Зоя Мироновна, когда они покинули клуб.

Однако если отвлечься от забот, то было ощущение, что жизнь идет своим чередом. Например, финал кубка по футболу, который должен был состояться 22 июня в Берлине, прошел, как и планировалось, и ведущий матча лишь коротко упомянул о титанической борьбе, разворачивавшейся в те самые минуты в семистах километрах к востоку от германской столицы. Как вспоминал позднее полузащитник венского футбольного клуба «Рапид» Леопольд Гернхардт, в тот день никто из игроков почти не думал о «Барбароссе»: все были слишком сосредоточены на игре⁹⁶⁹. Тех зрителей, которые отвлекались на события в дальних краях, во всяком случае, ожидал классический матч: «Рапид» нагнал противника и обыграл «Шальке» со счетом 4:3.

— Если бы я знал! — с жаром воскликнул Жгульев. — Морду надо бить за такие шуточки! Просто в душу наплевали!

Таким образом, когда вторжение в Советский Союз только началось, многие немцы еще не сознавали всей значимости и непоправимости этого события. Хотя почти у всех кто-то ушел воевать – будь то отец, сын, брат или сосед, – они уже примирились с тем, что война станет кровавым фоном, на котором отныне будет протекать их повседневная жизнь. Вторжение в СССР стало лишь очередным актом в давно длившейся драме. Как отметила в дневнике Рут Андреас-Фридрих, появилось четкое ощущение преемственности событий. «Наша пропаганда может продолжать прямо с того места, на котором она так внезапно прервалась в сентябре 1939 года, – насмешливо написала она. – Сплотимся против большевизма! Защитим Европу от советской угрозы!»⁹⁷⁰

— Аморальное животное, — тихо клеймила его жена. — Почему тебе пишут гадости?

— Откуда я знаю! — с обидой и горечью ответил Жгульев. — Думаешь, раньше не было таких записок? Мало ли на свете пакостников!

Между тем немецкие коммунисты испытали огромное облегчение. «Барбаросса» положила конец той идеологической акробатике, которой им против воли пришлось так долго заниматься, и заодно покончила с вынужденной приостановкой их деятельности. После того как нацисты напали на оплот пролетарской революции, можно было снова встать на защиту Сталина и мирового коммунизма, как того и требовал долг. Для этого следовало пробудить по всей стране «спящие ячейки», чтобы давно замолчавшие агитаторы вновь вступили в борьбу. «Империалистическая» война, якобы развязанная Британией и Францией, в одночасье превратилась в идейный праведный поход против «фашистской агрессии». С того лета компартия Германии (КПГ) начала выпускать свой листок Informationsdienst («Информационная служба»), где давались советы, какими способами лучше подрывать военную экономику нацистов, а на стенах домов в больших городах вскоре стали красоваться коммунистические лозунги и грубые, от руки написанные плакаты. В одном только июле 1941 года количество нелегально распространенных листовок, конфискованных гестаповцами по всей Германии, подскочило почти до четырех тысяч, увеличившись в десять раз по сравнению с предыдущим месяцем⁹⁷¹. Неофициальное перемирие, которое соблюдали коммунисты, оставшиеся в Германии, подошло к концу. Наконец-то они снова ринулись в бой.

Сказано это было столь убедительно, что не поверить было трудно. Зоя Мироновна, подумав, взяла мужа под руку…

И все же идти на свидание с Альбиной Евгению Ивановичу не следовало. Он это понимал, боролся с собой, но страсть была сильней.

Перемены, наступившие с началом войны для их товарищей в столице СССР, были не столь явными. Подавляющее большинство советских людей новость о войне глубоко потрясла. Одни плакали, не в силах поверить своим ушам, другие пылали идейным и патриотическим рвением. Еще, конечно же, народный гнев был направлен на немцев: простые москвичи обвиняли их в том, что они подло предали Сталина и нарушили договор о ненападении. Другие ругали сам пакт. «Как же можно было верить этому ироду Гитлеру?» – негодовал кто-то⁹⁷². Впрочем, другие не спешили обвинять весь немецкий народ. Да и Молотов в своем обращении задал определенный тон, заявив: «Эта война навязана нам не германским народом… а кликой кровожадных фашистских правителей Германии», и его слова нашли отклик в сердцах многих людей. Вероятно, здесь сказалось влияние той позитивной пропаганды, которая вот уже два года старалась всячески обелить партнеров Москвы по пакту. Поначалу многим казалась дикой мысль о том, что теперь рядовые немецкие солдаты превратились в смертельных врагов СССР. «Да чего нам бояться? – сказал один человек соседу. – Немцы – люди культурные»⁹⁷³. Но такие настроения продержались недолго.

Ресторан «Чудо-юдо» привлекал посетителей не столько блюдами, сколько интерьером в стиле «подводного царства». Официантки были наряжены в тугие чешуйчатые платья и волочили за собой небольшие русалочьи хвосты. В стенах были устроены аквариумы, в которых плавали диковинные рыбы. Светильники имели форму осьминогов. Кресла напоминали створки раковин. Оркестр наяривал на спине загадочного существа, похожего на двугорбую черепаху. И хотя посетители чувствовали себя здесь в некотором смысле утопленниками, попасть вечером в это заведение было сложно. Впрочем, для Жгульева двери ресторана были всегда открыты.

Паранойя, давно воцарившаяся в сталинском Советском Союзе, естественно, лишь усилилась. Освобождая места в тюрьмах НКВД для допроса тех, кого арестовали после санкционированного Берией завинчивания гаек в столице, власти наскоро сослали в лагеря заключенных, посаженных еще раньше. Новички, попадавшие в Москву, быстро замечали нервозную обстановку. Представителей британской военной миссии, прибывших в столицу в незнакомой для москвичей форме, быстро обступила недружелюбная толпа – после того, как кто-то предположил, что это «парашютисты». Один иностранный журналист вспоминал, что разговоры на любом языке, кроме русского, сразу же возбуждали подозрение прохожих. Другой иностранец растерялся, когда милиционерша велела ему потушить сигарету: по-видимому, она заподозрила, что он таким образом подает сигналы немецким самолетам⁹⁷⁴.

Очевидец сидел за столиком с Альбиной, много пил, много говорил, и жизнь казалась ему праздником. Ощущение это усилилось, когда джаз-бандит объявил: «Для нашего дорогого Евгения Ивановича Жгульева исполняется его любимая песня «Плывет ящер»!

Жгульев с достоинством и трудом поднялся, хотел произнести речь, но грянула музыка. Публика, на ходу дожевывая пищу, бросилась плясать. Певица, облизнув губы, закричала в микрофон:

Другие перемены оказались более глубокими. Произошел стихийный всплеск патриотизма – многие преисполнились упрямой уверенности в том, что Россия-матушка обязательно победит захватчиков. А еще многие люди ощутили прилив искренней привязанности к Сталину. Если раньше «культ личности» Сталина носил скорее формальный характер и к тому же из-за страха перед репрессиями его пятнал налет страха, то с началом германского вторжения многие советские люди вдруг поняли, что у них есть вождь, внушающий уважение. Если речь Молотова, с которой тот выступил в первый день войны, была пресной, то обращение Сталина отличалось большей силой и напористостью. Оно вселило в перепуганных, сбитых с толку людей новую надежду, дало им ощущение, что они сами способны приблизить пускай еще далекую, но неизбежную победу. По словам журналиста Александра Верта, это была «великая мотивационная речь, призывавшая людей собраться и, не жалея себя, бросить все силы на достижение заветной цели», и сравниться с ней могли лишь выступления Черчилля в военное время⁹⁷⁵. «Отец народов», о котором так долго твердила советская пропаганда, похоже, наконец материализовался.



Солнце встанет над моей рекой.
Я к любимой прикоснусь рукой.
Ящер приплывет. Ящер приплывет!
И большое счастье принесет





Жгульев и Альбина тоже вышли «в круг». Танцевали они экономно, практически не шевелясь. Альбина прижимала к груди размякшего кавалера и чуть улыбалась.

Для Черчилля, который утром 22 июня смаковал праздничную сигару в Чекерсе, «Барбаросса» открывал совсем другие перспективы. Разумеется, раз внимание Гитлера обратилось в новую сторону, нападение Германии на СССР сулило Британии жизненно важную передышку, что и отмечал генерал Алан Брук:

— Требуется кристальная чистота… — пьяненько бормотал Евгений Иванович. — И хрустальная репутация… Иначе в историю не впишут…



— Дурачок, — шептала Альбина, покусывая его ухо, — дурачок…

Пока немцы были заняты завоеванием России, не могло быть и речи о том, что они вторгнутся на наши острова. Теперь все зависело от того, как долго продержится Россия и какое сопротивление она сможет оказать… [но] безусловно складывалось впечатление, что Германия не сможет напасть на Англию до октября, а к тому времени погода испортится, зима помешает вторжению. Поэтому возникло ощущение, что в течение 1941 года нападение нам не грозит⁹⁷⁶.


Праздник жизни, как обычно, оборвался внезапно. В дверях ресторана карающей богиней возникла Зоя Мироновна. Решительно отодвинув швейцара, она вошла в колыхавшуюся толпу, как нож в масло, и настигла мужа на месте преступления. Зоя Мироновна с отвращением сбросила с его плеч руки соперницы и приказала: «За мной!»



Жгульев покорно побрел за женой, трезвея с каждой секундой.

И все же «Барбаросса» ставил Британию перед определенной дилеммой: она должна была выбрать тот или иной способ действий. По словам члена парламента Гарольда Николсона, новость о нападении на СССР вызывала у людей смешанные чувства. «Большинство в Англии обрадуется», – записал он в дневнике, имея в виду, что появление нового союзника всегда приветствуется. Но возникли и некоторые опасения. «Это плохо подействует на Америку, – отметил Николсон, – где многие влиятельные люди не хотят, чтобы в них видели союзников большевиков, [и] плохо подействует на мнение здешних консерваторов и католиков»⁹⁷⁷. Были и другие оговорки. Некоторые находили довольно поэтичным то обстоятельство, что после долгого периода, когда, по выражению Черчилля, Советы «хотели плевать на всех, кроме самих себя», им вдруг срочно потребовалась помощь капиталистических стран. Как едко заметил министр иностранных дел Британии Энтони Иден, теперь Москва больше всего боится «того, что мы будем безучастно наблюдать, как она борется за жизнь, – точно так же, как она раньше наблюдала за нами»⁹⁷⁸.

ЧЕЛОВЕК, ПОЖЕЛАВШИЙ ВОЙТИ В ИСТОРИЮ

В первых числах августа в редакцию журнала «Наука и мы» пришло письмо, которое тут же передали Бандуилову.

Кроме того, многие считали, что Советский Союз не сможет долго сопротивляться Гитлеру. По мнению Николсона, Советы были «настолько несостоятельны и эгоистичны, что их сшибут с ног одним ударом», а по более взвешенному суждению генерала Брука, они должны были продержаться «от трех до четырех месяцев или, возможно, чуть дольше»⁹⁷⁹. Примечательно, что последнее мнение звучало довольно оптимистично, по меркам британского военного истеблишмента. Например, в середине июня начальники штабов пришли к заключению, что Красная армия страдает от «изначальных недостатков» и устаревшего оборудования, и ее готовность к наступательным операциям низкая. Помня об этих изъянах и о недавних неудачах в ходе Зимней войны с Финляндией, британцы ожидали, что СССР скоро потерпит поражение. По некоторым прогнозам, немцы должны были захватить Москву и Украину не позднее чем через шесть недель после начала вторжения⁹⁸⁰.

«Уважаемые товарищи, — читал Алексей. — Сообщаем, что 27 июля сего года, примерно в половине третьего (по-местному времени), мы, то есть: прораб Харченко Ю. А., автослесарь Силков И. Н. и завмаг Сафьянов В. Д., то есть я, проводя уик-энд на берегу Утиного озера, наблюдали трех доисторических ящеров. Первым заметил упомянутое животное автослесарь Силков И. Н. Примерно через пятнадцать минут завмаг Сафьянов В. Д., то есть я, объявил, что тоже видит ящера, но другого калибра. Прораб Харченко Ю. А. вначале отрицал и смеялся, но позже вынужден был признать, что наблюдает третье неизвестное чудовище. Чтобы исключить оптический обман, мы втроем вошли в воду, рискуя жизнями. В ответ на это ящеры отплыли подальше, как бы не доверяя человеку. Мы двинулись за ними.

Многие в Британии по-прежнему питали к СССР большое недоверие. Старания сэра Стэффорда Криппса достичь какого-либо соглашения с Москвой пропали даром – в равной мере из-за бессилия Британии и из-за несговорчивости Москвы, – а в остальном британское правительство и военные круги с прежним подозрением относились к мотивам Сталина, и многие упорствовали в убеждении, что СССР скорее потенциальный враг, нежели потенциальный союзник. Никто не забыл о том, как Советы вторглись в земли Восточной Польши и в Прибалтику и аннексировали их, не забыли и про Зимнюю войну с отважными финнами или про совсем недавний провал всех попыток предупредить Москву об агрессивных намерениях Гитлера. В самый канун вторжения Черчилль, уже славившийся умением находить очень сочные эпитеты для СССР, породил еще одно сравнение, в котором довольно точно отразилось неоднозначное отношение Британии к этой стране. Россия, по его словам, походила на «грозного крокодила»:

Сначала нам было по колено. Затем рельеф дна резко изменился, некоторое время нам пришлось идти под водой. Как позже выяснилось, мы сбились с маршрута и вновь оказались на берегу, но уже без Силкова И. Н. Поиски товарища были безуспешными, хотя и активными. Потеряв практически надежду, мы вдруг увидели тело автослесаря Силкова И. Н., которое двигалось по воде без признаков жизни, подталкиваемое кем-то снизу…



Подвергнув его искусственному дыханию, мы вернули ему восприятие жизни, но он ничего не помнил. Невольно встает вопрос: кто же спас автослесаря Силкова И. Н.? Поскольку дельфины в Утином озере не водятся, есть лишь одно материалистическое объяснение — ящеры! Это они протянули лапу помощи утопающему и доставили его на берег.

Если крокодил подплывет сбоку к нашей лодке и уравновесит ее – что ж, тем лучше. Но никогда не знаешь, чего ожидать от России. Можно изо всей силы пнуть крокодила – а он начнет ластиться. Можно погладить его – а он откусит тебе ногу. Мы испробовали оба метода – и ничего не добились⁹⁸¹.


Если этот случай Вас заинтересует, готовы встретиться и поделиться впечатлениями.»



Потому-то Черчиллю необходимо было очень точно выбирать уравновешивающее решение. Он должен был действовать так, чтобы не оттолкнуть тех среди британских правых, кому была ненавистна мысль о любом взаимодействии с коммунистами, и в то же время тех среди левых, кто мечтал о полноценном союзе со Сталиным. К тому же он хотел хорошенько приободрить советских людей, чтобы те продолжали яростно драться, так как понимал, что каждый месяц военных действий на Восточном фронте существенно продлевает жизненно необходимую отсрочку войны против самой Британии. А еще – и, пожалуй, прежде всего – ему нужно было подумать о США, союз с которыми Черчилль ценил гораздо выше, чем союз со Сталиным, – однако опасался, что американские политики (да и общество в целом) не пожелают связывать себя никакими твердыми обязательствами с СССР.

Дальше шли три подписи и телефон Сафьянова В. Д.

Судя по рассказу самого Черчилля о событиях утра 22 июня, его реакция на новость о вторжении была более или менее спонтанной. «Я провел день, обдумывая свое выступление, – написал он. – Времени совещаться с Военным кабинетом не оставалось, да в этом и не было необходимости». Однако впечатление спонтанности, которое Черчилль пытается внушить читателю, – просто видимость. За несколько предыдущих дней Черчилль успел выработать британскую позицию и заручиться жизненно важной поддержкой Криппса, чтобы безошибочно проложить опасный курс между всеми сталкивающимися интересами. Результатом стал великолепный образец знаменитой черчиллевской риторики.

Из любопытства Бандуилов набрал указанный номер. К его удивлению, трубку действительно взял Сафьянов Владимир Дмитриевич. Они договорились о встрече в редакции.

В радиообращении, которое прозвучало в эфире в тот же вечер, маститый антибольшевик высказался в поддержку Сталина и Советского Союза. Нападение Гитлера на СССР, заявил Черчилль, ознаменовало четвертое «критическое событие», четвертый «важный переломный момент» в ходе войны. Гитлер – «злобное чудовище» и «кровожадный беспризорник» – рвется теперь «усеять трупами и разорить» обширные просторы России и Азии, «перемолоть человеческие жизни и растоптать жилища и права сотен миллионов людей». Эта человеческая катастрофа, сказал Черчилль, превосходит все мыслимые ужасы:



Гость пришел минута в минуту. У завмага было мужественное лицо горнолыжника и манеры жизнерадостного итальянца. Меньше всего он походил на деятеля прилавка. О ящерах Сафьянов рассказывал слишком красочно и подробно. «Врет», — с тоской подумал журналист и стал задавать вопросы «на засыпку».

Нацистский режим неотличим от худших проявлений коммунизма. Он лишен всяких основ и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству. Он преуспел во всех видах человеческой гнусности, изощренной жестокости и яростной агрессии. В последние двадцать пять лет не было более последовательного противника коммунизма, чем я. И я не собираюсь отказываться ни от одного слова, сказанного о нем за все эти годы. Но все это тускнеет рядом с картиной, которая разворачивается сейчас. Прошлое с его преступлениями, его глупостями и трагедиями быстро уносится прочь.


Сафьянов начал путаться и противоречить тому, что рассказал раньше. В одном случае он указывал на длинный хвост, в другом — утверждал, что хвоста у ящера не было. Окончательно запутавшись, Владимир Дмитриевич весело признался, что на озере не был и никаких ящеров не видел… После этого он напрямик изложил цель своей странной затеи.



Затем, впав в лирический тон, Черчилль дал своим слушателям понять, что нападению подвергся не коммунизм – а сама Россия-матушка:



— Надо учесть мое особое положение, — рассуждал Сафьянов. — Магазин у меня рыбный, фирменный. Возможности, сами понимаете, богатейшие. Любой дефицит, какой пожелаю. Как говорится, город мною схвачен крепко. Имею связи от и до! — он вздохнул. — Вроде все есть, и в то же время чего-то не хватает. Раньше, скажем, купец мог купить дворянский титул или бароном стать. Только не подумайте, что меня в бароны потянуло. А вот связать свое имя с каким-нибудь историческим событием — этого захотелось. Врать не буду! Сегодня, понятно, Сафьянова в городе знают, а умри я завтра — ни одна собака не вспомнит. Правильно?

Бандуилов промолчал.

Я вижу, как русские солдаты стоят на пороге своей родной земли и стерегут поля, которые с незапамятных времен обрабатывали их предки. Я вижу, как они стерегут свои дома, где их матери и жены молятся – да, ибо бывают такие времена, когда все молятся, – о том, чтобы их родные и близкие остались живы, чтобы вернулся домой их кормилец и защитник. Я вижу десять тысяч русских деревень, где средства к существованию даются тяжким трудом на земле, но где еще сохранились первородные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это чудовищно и неумолимо надвигается нацистская военная машина, а в ней бряцают оружием и щелкают каблуками щеголеватые прусские офицеры и коварные ловкие агенты, совсем недавно запугавшие и лишившие свободы десятки стран. А еще я вижу унылые зверские полчища вымуштрованной, послушной гуннской солдатни, прущие вперед, подобно рою ползучей саранчи.


— Обидно… — продолжал Владимир Дмитриевич. — Хочется фигурировать в истории и после некролога. Вот я прикинул: ящер шуму наделает на века, и всех очевидцев зарегистрируют для грядущих поколений, — завмаг вдруг тихо засмеялся. — Вы ведь, наверное, писать будете о ящере?



— Собираюсь…

Британская политика проста, продолжал Черчилль со своей характерной цветистостью речи:



— Уделите мне пару строк, для вас это пара пустяков. Не пожалеете, честное слово. Благодарить я умею! Дачу построить, лучшего хирурга достать, в институт устроить, путевку любую, место на кладбище, среди академиков лежать будете — все, что пожелаете! Кстати, мебельный гарнитурчик для вас организовал я, а не Жгульев…

У нас одно намерение и одна-единственная неотвратимая цель. Мы решительно намереваемся уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. С этого пути нас ничто не заставит свернуть. Мы не собираемся ввязываться ни в какие дискуссии, мы никогда не пойдем на переговоры с Гитлером или с кем-нибудь из его шайки. Мы будем бить его на суше, мы будем бить его на море, мы будем бить его в воздухе, пока, наконец, с Божьей помощью не избавим землю от его тени и не освободим народы от его ига. Любой человек и любое государство, которые сражаются против нацизма, получат нашу помощь⁹⁸².




— Вон! — прервал его Бандуилов.

Вышла очень волнующая речь – какой она и задумывалась. Гарольд Николсон назвал ее «шедевром»⁹⁸³. Черчилль обозначил решительную линию – морально обосновал поддержку СССР, но пока не стал высказываться за альянс с ним, – и это должно было удовлетворить не только британскую публику, но и потенциально брыкливый кабинет министров и, самое главное, его американских союзников. В частных беседах он выражался менее изящно, но смысл его высказываний оставался тем же. «Если бы Гитлер напал на Ад, – говорил он Джоку Колвиллу, – то я бы непременно благожелательно отозвался о Дьяволе!»⁹⁸⁴

— То есть? — не понял Сафьянов.

Если цель Черчилля заключалась в том, чтобы сплотить страну вокруг его туманного предложения – протянуть руку помощи сталинскому Советскому Союзу, – то он ее добился. Многие хвалили его речь, в которой премьер-министр так ловко справился с щекотливой ситуацией. Похоже, лишь некоторые выражали сомнения в его искренности или укоряли его в предполагаемом лицемерии⁹⁸⁵. Даже британские коммунисты, хотя их никак нельзя было отнести к сторонникам Черчилля, остались довольны. Как отметил Уилли Галлахер, единственный представитель компартии в парламенте, выступление Черчилля «приятно удивило» его, и хотя премьер и не стал заходить достаточно далеко, все же «зашел дальше, чем [Галлахер] ожидал»⁹⁸⁶.

— Вон отсюда! — крикнул журналист, багровея.

В самом деле, британским коммунистам это выступление сослужило огромную службу. Если раньше им приходилось занимать довольно неудобную и непопулярную позицию – выступать против войны и оставаться на политической обочине, – то теперь их взгляды наконец совпали с новыми веяниями. Они шагали почти нога в ногу с самим Черчиллем. В Лондоне ЦК компартии Британии заявил, что «империалистический заговор против рабочего класса» привел к «мировому походу против фашизма». Теперь лояльные делегаты рабочих получали распоряжения запрещать, а не провоцировать забастовки. Вскоре Гарри Поллит оставил работу на судоверфи «Поплар» и вновь сделался генеральным секретарем компартии. Принципиальная позиция, которую он отстаивал в 1939 году, наконец-то получила оправдание, а если он и не примирился окончательно с Раджани Палмом Даттом, то, по крайней мере, прежние распри были забыты. Компартия Британии вернула себе достойное положение и выработала ясную, четкую, хорошо обоснованную линию: «рука об руку с Советским Союзом» сражаться против фашизма⁹⁸⁷. Идеологической гимнастике, которая вгоняла коммунистов в краску на протяжении последних двух лет, пришел конец, и уже вскоре число членов КПБ поднялось до рекордного уровня.

— Не надо нервничать, — гость улыбался, показывая, что ему плевать на гнев Бандуилова. — Я прошу меньше, чем даю. Подумайте на досуге. Вот мои телефоны…

Несколько сложнее оказалось переманить на свою сторону американцев. Рузвельт давно боролся с изоляционистскими инстинктами Америки и стремился достичь равновесия между уровнем народной поддержки его как президента и собственным убеждением в необходимости вступить в войну против Гитлера. Поэтому, хотя в октябре 1940 года он и обещал американским матерям: «Ваших мальчиков не пошлют воевать в чужие страны», – он тем не менее неуклонно подталкивал общественное мнение к одобрению прямого вмешательства. К лету 1941 года он уже сделал большие шаги: в марте был подписан закон о Ленд-лизе, благодаря которому США сделались самопровозглашенным «арсеналом демократии», а месяцем позже американские войска оккупировали Гренландию, чтобы защитить атлантические пути сообщения. В июне были массово выдворены из США чиновники германского консульства, обвиненные в шпионаже.

Он положил на угол стола визитную карточку и удалился, уверенный в себе, как Ален Делон.

Но если в Лондоне нападение Германии на Советский Союз помогло привнести ясность в ситуацию, то в Вашингтоне ничего подобного не произошло – напротив, там вспыхнули жаркие споры и склоки. Если сторонники вмешательства в войну, группировавшиеся вокруг Рузвельта, увидели возможность решительно обогнать Черчилля и первыми выступить против Гитлера, другие яростно противились им, делая упор на то, что это значило бы помогать Сталину. Например, будущий президент Гарри Трумэн – в ту пору он был сенатором от штата Миссури – выступил с несколько макиавеллиевским предложением: «Если мы увидим, что побеждает Германия, нужно помогать России, а если будет побеждать Россия, то нужно помогать Германии, – и таким образом пусть обе перебьют как можно больше»⁹⁸⁸. Несмотря на высокопарную риторику Черчилля, понукания Рузвельта и ужасающую бойню, происходившую на новом Восточном фронте, американцы все еще не признавали, что Вторая мировая война касается и их тоже. Лишь после внезапного нападения японцев на Перл-Харбор в декабре 1941 года они наконец поступятся своими изоляционистскими принципами.



Бандуилов швырнул визитную карточку в корзину и мрачно уставился в чистый лист бумаги. В голову лезли гнетущие мысли о проклятом гарнитуре, о прохвосте Жгульеве и о прочих неприятностях. Но главная причина его раздражения заключалась в другом: роман не получался…

Пятого июля 1941 года в Уайтхолле, в министерстве иностранных дел Британии, состоялась очень необычная встреча. Поскольку дело было крайне щекотливое, то потребовались посредники, и нарочно была выбрана нейтральная территория. Известно даже, что один из участников заранее дал понять, что прибудет на встречу ровно на три минуты позже, чем его партнер по переговорам, чтобы наглядно продемонстрировать разницу в их рангах⁹⁸⁹. Однако речь шла не просто о столкновении самолюбий и не о желании разворошить накопившиеся исторические обиды, которые вызвали напряжение, – хотя и эти два мотива тоже присутствовали, – все же главная причина заключалась в другом: совсем недавно правительство одного из участников встречи намеревалось стереть с политической карты страну второго. Но радикальные перемены, которые произошли из-за операции «Барбаросса», заставили Советский Союз и правительство Польши в изгнании восстановить теперь хотя бы подобие дипломатических отношений.

По вечерам Алексей оставался в редакции и пытался писать. Он придумал сюжет, составил подробный план по главам. Он даже знал, чем закончился будущий роман: в финале, когда отчаявшиеся ученые так и не смогут найти животное, ящер вдруг сам выйдет на берег, и все, кто окажется вблизи, побегут прочь. Лишь пятилетний мальчик останется на месте, не испытывая страха. Он протянет ящеру свое яблоко, и древний гигант будет есть его прямо из рук ребенка…

Советский Союз переживал самый тяжелый кризис за все время своего существования. Гитлеровские войска в то лето неудержимо рвались вперед, и казалось, что сам СССР ждут поражение и крах. К той первой неделе июля, когда два дипломата уселись за стол переговоров в безопасном Лондоне, почти вся западная часть Советского Союза полыхала. За две первые недели войны сталинская Красная армия понесла ужасающие потери: более 10 тысяч танков, 19 тысяч орудий, 4 тысячи боевых самолетов и не менее 750 тысяч солдат. Кроме того, почти все территории, присоединенные по условиям сговора с Германией – Восточная Польша, Латвия, Литва и Бессарабия, – были уже утрачены, и только Эстонию красноармейцы еще удерживали. Что еще важнее, немцы успели оккупировать Белоруссию и изрядную часть Украины и уже на 600 километров продвинулись на восток вдоль «дороги на Москву»⁹⁹⁰. Тем, кто находился в ту пору в Лондоне, вполне простительно было сомневаться: а будет ли еще существовать СССР к тому времени, когда завершатся переговоры?

Если с сюжетом особых проблем не было, то с «художественным воплощением» дело обстояло гораздо хуже. Алексея преследовали расхожие штампы и лоснящиеся от частого употребления слова. Он считал, что язык задуманной вещи должен быть ярким и необычным, ибо в самом появлении ящера было нечто фантастическое. Но сравнения у него выходили громоздкими, неестественными. Кроме того, он постоянно сбивался на привычный стиль, которым писал свои журнальные очерки, а это его никак не устраивало.

Будущее Польши тоже оказалось под вопросом. Ее правительство находилось в изгнании в Британии, сама Польша была теперь полностью оккупирована немцами и вела призрачное существование, которое можно было бы счесть ее последними днями – если бы не коллективная память о ста двадцати трех годах жизни под иностранным игом до 1918 года. Конечно, поляки могли порадоваться началу войны между двумя державами, которые напали на их страну и поделили ее между собой в 1939 году, – хотя бы потому, что забрезжила надежда на то, что их страдания, быть может, наконец-то закончатся. Но положение этой страны было гораздо сложнее. В отличие от британцев, поляки считали, что находятся в состоянии войны с обеими странами – и с гитлеровской Германией, и со сталинским Советским Союзом – еще до июня 1941 года, и потому мало кому казалась привлекательной перспектива о чем-то договариваться с СССР. Кроме того, и сама Польша отнюдь не оставалась вдали от боев. В ходе советской и германской оккупации беззащитное польское население подвергалось беспримерно жестокому обращению со стороны захватчиков, и польские политики, и военачальники, находившиеся в изгнании в Британии, остро сознавали, что конфликт на бывших польских восточных территориях недавно перешел в новую фазу. Многим из них эти земли были хорошо знакомы. Таким образом, «польская Голгофа» отнюдь не приближалась к концу – в ее истории просто открывались новые страницы.

— Послушай, — говорил он жене, — как тебе такое предложение: «Шайтанов проснулся тогда, когда первая птица бросила в форточку мажорную трель»?

Поэтому, когда советский посол в Лондоне Иван Майский встречался в британском МИДе с польским премьер-министром в изгнании, генералом Владиславом Сикорским, оба ощущали сильное напряжение. Полный, покровительственно-добродушный Майский и строгий, тщеславный Сикорский являли собой полную противоположность. Как с явной насмешливостью рассказывал позднее Майский в своих мемуарах, Сикорский прибыл в Уайтхолл в сопровождении целой свиты адъютантов, которые «вбежали в здание… и понеслись по коридорам, расталкивая встречных и громко выкрикивая: «Генерал идет! Генерал идет!»». Войдя в кабинет, Сикорский – он был «в полной парадной форме со всеми орденами и знаками отличия» – поглядел на Майского, и «по его лицу пробежала легкая гримаса удивления, почти негодования». Майский счел, что генерала шокировало «легкомыслие» его «летне-обеденного костюма»⁹⁹¹. Однако надменный взгляд Сикорского, скорее всего, объяснялся отнюдь не мыслями о неподобающей одежде его визави.

— Ничего, — как-то неопределенно отзывалась Рита. — А почему бы не сказать проще: «Шайтанов проснулся очень рано»?

Бандуилов снисходительно объяснял супруге, что такая примитивная фраза — первое, что приходит в голову, и потому она не годится.

Это холодное презрение и задало тон для последовавших переговоров. Сикорский полагал, что, учитывая крайне затруднительное положение, в которое попал Советский Союз, Польша вправе ожидать, что Сталин аннулирует нацистско-советский пакт⁹⁹². Его задело то, что двумя неделями ранее Черчилль сам не потребовал какой-то компенсации в этом роде, прежде чем обещать Москве британскую помощь. В этих обстоятельствах Сикорский считал своим долгом не только попытаться исправить то зло, которое за два года причинили его народу советская оккупация, преследования и депортация, но и добиться какой-то гарантии будущего самостоятельного существования Польши. Эти цели и лежали в основе первых требований, которые Сикорский предъявил Майскому: Советский Союз должен официально расторгнуть нацистско-советский пакт и освободить всех польских заключенных – военных и гражданских, – которые продолжали находиться в советских тюрьмах и лагерях. Взамен Польша согласится на восстановление нормальных дипломатических отношений между двумя странами, и тогда он, Сикорский, даже разрешит создать целую армию из тех трехсот тысяч польских солдат, которые, как тогда еще считалось, содержатся в советской неволе⁹⁹³.

Хуже всего обстояло дело с главным героем. Бандуилов крутил его, как кубик Рубика, пытаясь сконструировать сложный противоречивый характер, но вместо живого человека получалась холодная конструкция.

Переговоры оказались предсказуемо трудными. Сикорский не удержался от упреков. «Вы ненавидите немцев не меньше, чем мы, – сказал он Майскому в ходе той первой встречи, – вам ни за что нельзя было заключать с ними договор в 1939 году». Майский в ответ только нервно рассмеялся и возразил: «Все это – дело прошлое»⁹⁹⁴. Задачу переговорщиков осложняли и организационные проблемы, сопутствовавшие их дискуссиям в Лондоне: Майский должен был отчитаться перед Сталиным, и потребовалось ждать несколько дней, пока сообщения шли в Москву и обратно. Сикорскому тоже предстояло отчитаться перед своим кабинетом (при мысли об этом ему наверняка делалось не по себе). По этой причине они провели в июле всего две встречи в Лондоне, после чего общались уже через Энтони Идена, и потому нисколько не приблизились к договоренностям, тогда как в Москве 12 июля сэр Стэффорд Криппс и Молотов подписали соглашение между правительствами Великобритании и СССР о совместных действиях в войне против Гитлера.

Фамилию герою Алексей придумал тяжелую и угловатую — Гломов. Затем он начал подбирать ему внешность, последовательно втискивая своего героя в различные телесные оболочки. Был Гломов и коренастым, и толстым, и лысым, и кучерявым, и рыжим, и брюнетом, и близоруким, и даже одноглазым. В конце концов Бандуилов остановился на худом, слегка сутулом человеке сорока пяти лет. У него были длинные руки, крупный подбородок, впалые щеки, высокий лоб, темные горящие глаза и вздыбленные, с проседью, волосы. Ходил Гломов постоянно в свитере, дешевых брюках и в туристских ботинках. Алексей наградил его упрямством, бескомпромиссностью, требовательностью к себе и к окружающим. Гломов, разумеется, был чертовски талантлив. Он давно уже мог защитить диссертацию, но не хотел терять времени. Он был одержим работой и сидел в лаборатории даже по ночам. Из-за этого от него ушла жена. Другие женщины были от Гломова без ума, но он сторонился их, опасаясь, что они отвлекут его от научных поисков. Гломов говорил только то, что думал, резал правду-матку в глаза, невзирая на чины и звания. У него было много недругов, но это его не беспокоило. Единственное, что мучило Гломова, — боязнь, что он не успеет осуществить при жизни задуманное: он спешил создать принципиально новый аппарат для подводных исследований. Понятно, что этот аппарат должен был сыграть решающую роль в поисках ящера…

Главным камнем преткновения на переговорах в Лондоне стал вопрос о границах Польши. Разумеется, у двух сторон были собственные представления о будущей – пока еще весьма гипотетической – географической протяженности Польши. Сикорский высказал мысль о том, что, учитывая отмену нацистско-советского пакта, восточная граница Польши должна пройти ровно там, где она проходила в августе 1939 года. Майский же получил из Москвы указания, согласно которым польское государство следовало рассматривать в его «национальных границах», а это понятие подразумевало как раз те границы, которые определили Молотов с Риббентропом. Хотя в итоге стороны и пришли к компромиссной позиции, фактически отложив решение вопроса о границах на неопределенное время, эта проблема продолжала омрачать дальнейшие переговоры, став своего рода пробным камнем для ограниченного (по понятным причинам) доверия Польши к ее новому советскому партнеру.

Постепенно Алексей привык к Гломову и даже полюбил его, как мать любит самое трудное дитя. Но иногда, засиживаясь за столом допоздна, до тех пор, пока не начинало плыть перед глазами, видел вдруг Бандуилов в углу живого Гломова, который смотрел на него с укором.

Вторым препятствием стало то обстоятельство, что многие поляки – и гражданские, и военные – по-прежнему находились в местах заключения в Советском Союзе. Сикорский требовал освобождения всех поляков – военнопленных и депортированных в СССР – в качестве обязательного условия любого соглашения. Однако это требование ставило Майского в трудное положение: ведь освободить этих узников значило бы признать, что их арест и высылка были незаконными, а еще это неизбежно представило бы в очень сомнительном свете советскую оккупацию Восточной Польши. Поэтому посол возразил, что не видит никакой причины, почему советская власть должна освобождать поляка, осужденного за какое-либо преступление. На это Сикорский коротко ответил, что советская власть записала всех поляков в преступники лишь за то, что они были гражданами Польши, и добавил, что для него отказаться от требования выпустить их – значит признать за Москвой право вершить над ними суд. Поняв, в какой безнадежный тупик зашли переговоры, возглавлявший встречу Иден постарался отложить принятие решения до тех пор, пока не будут определены более широкие дипломатические рамки, как уже поступили с вопросом о границах, однако ни одна из сторон не желала идти на уступки⁹⁹⁵.

«Что ты со мной делаешь? — жалобно спрашивал Гломов. — Зачем ты развел меня с женой? Зачем держишь меня по ночам в лаборатории, заставляешь грубить людям и наживать ежедневно врагов? Я хочу жить нормально. Слышишь, отпусти меня…»

Тогда Бандуилов вздыхал, как бы давая понять, что он сочувствует своему герою, но изменить его судьбу не может, прекращал работу и отправлялся домой…

На этой стадии переговоры грозили кончиться полным крахом. Сикорский столкнулся с бунтом внутри собственного кабинета: 25 июля три министра подали в отставку, протестуя против того, как премьер-министр ведет переговоры⁹⁹⁶. Британцы же с нетерпением ждали соглашения и изо всех сил подбадривали обе стороны, одновременно уговаривая их отложить обсуждение всех спорных вопросов на какое-нибудь неопределенное время. Британское правительство, как вспоминал позднее Черчилль, оказалось перед серьезной дилеммой. Вступив в войну для защиты Польши, писал он, «мы связали себя обязательствами – действовать в интересах нашего первого союзника… [и] не могли признать законность оккупации Россией польских территорий в 1939 году». Однако в водовороте бурных событий лета 1941-го «мы не могли принуждать нашего нового и попавшего в большую беду союзника [СССР] к отказу – пускай даже на бумаге – от тех примыкавших к его границам областей, которые он столетиями считал жизненно важными для собственной безопасности. Выхода не было». А потому, с сожалением продолжал Черчилль, «нам пришлось, скрепя сердце, посоветовать генералу Сикорскому положиться на порядочность советской стороны и повременить пока с окончательным урегулированием российско-польских отношений»⁹⁹⁷. Как хорошо понимал сам Черчилль, фраза про «порядочность советской стороны» едва ли могла вселить в поляков хоть каплю оптимизма.

ПОИСКИ ЯЩЕРА

А 27 июля случился прорыв. Майский в своих мемуарах, конечно же, восхвалил «настойчивость и гибкость, проявленные советским правительством», которые «после долгих споров и острой полемики» привели к успешному завершению переговоров⁹⁹⁸. Иден отдал должное политической дальновидности Сикорского, но одновременно подчеркнул роль Британии, проявившей «терпеливую дипломатичность, к которой примешивалась тревога за будущее поляков»⁹⁹⁹. Криппс же гордился своими расширенными переговорами со Сталиным в Москве и, самое главное, тем, что сумел «убедить его немедленно амнистировать всех польских граждан, содержавшихся в заключении в его стране»¹⁰⁰⁰. Сама идея амнистии была спорной – некоторые даже сочли ее ошибочной, – однако она аккуратно обходила вызывавший ожесточенные споры вопрос о законности советской оккупации и позволяла советской власти выпустить узников и в то же время сохранить лицо. Безусловно, это решение стало выходом из тупика, но больно ранило многих поляков: как можно «амнистировать» тысячи людей, которые не совершали никаких преступлений?

Обычно в августе жизнь в Институте замирала, но на сей раз в связи с поисками ящера Лавр Григорьевич объявил чрезвычайное положение и отменил все отпуска.

«Отдыхать будем потом, — заявил он, — когда разберемся с животным!» И хотя непосредственно на озере работали лишь две лаборатории, всем остальным было приказано находиться в постоянной готовности.

Так, наконец, было достигнуто соглашение. В первую очередь Советский Союз признавал, что советско-германские договоры 1939 года «утратили силу» «касательно территориальных перемен в Польше». Это была не та полная аннуляция пакта, на которой настаивал Сикорский, но нечто очень близкое к ней. Далее, обе страны договорились о том, что восстановят дипломатические отношения и обменяются послами; кроме того, на советской земле будет сформирована польская армия, и командовать ею будет военачальник, которого назначит польское правительство с согласия Москвы. Как обычно, к соглашению Майского – Сикорского прилагались два протокола. Один, публичный, гласил, что «всем польским гражданам, содержащимся ныне в заключении на советской территории», предоставляется амнистия с того момента, когда будут восстановлены дипломатические отношения. Во втором, секретном, говорилось, что рассмотрение всех общественных и частных требований о возмещении убытков откладывается до последующих переговоров¹⁰⁰¹.

Бандуилов мотался между лагерями Притальева и Гужевого, боясь прозевать самое главное — момент обнаружения ящера. Дружина Притальева обосновалась на южном берегу озера. Гужевой со своей командой действовал на северном. О сотрудничестве «южан» и «северян» не могло быть и речи: вражда завлабов была глубокой и окончательной.

Поскольку Притальеву не разрешили использовать аппарат «Посейдон», он вел поиск с помощью ультразвуковых эхолотов. Что касается Василия Степановича, то он, так и не дождавшись дельфинов, применил старинный метод «подсадной утки». По его эскизу было построено чучело ящера, которое таскали по дну озера, Гужевой был уверен, что рано или поздно искомое животное проявит интерес к своему «собрату» и подплывет к нему. Камеры, установленные на чучеле, должны были снять на пленку эту волнующую встречу…

По сути, польско-советское соглашение было классической дипломатической отпиской. Как и нацистско-советский пакт, отмену которого оно возвещало, оно явилось упражнением в реальной политике: стратегической необходимостью, шатким браком по расчету между двумя издавна враждовавшими сторонами, временным договором, в котором наиболее спорные пункты были просто отложены на потом. Британцы поспособствовали заключению альянса между их новейшим союзником и страной, на защиту которой они бросились, вступив в войну; американцы получили такое соглашение, которое можно было спокойно предъявить своему электорату, справедливо опасавшемуся любых намерений СССР; а Сталин восстановил (по крайней мере, частично) свою репутацию порядочного человека в глазах западного мира, при этом практически не пойдя ни на какие реальные уступки. Если же говорить о Сикорском и Польше, то для них это соглашение было, пожалуй, наилучшим вариантом, какого они только могли добиться в тот момент, пускай даже оно оставляло их почти в полной зависимости от благосклонности Сталина (чего и опасался Черчилль).

Тем временем продолжались поиски Каретника. По телевизору показали фотографию Матвея и обратились к населению с просьбой помочь в розысках научного сотрудника. Тут же в милицию позвонила старушка, пожелавшая остаться неизвестной, и сообщила, что у Штучкиной Лизы, улица Гаражная, 8, кв. 41, скрывается такой же бородатый, «вроде цыгана». Сигнал подтвердился наполовину: по указанному адресу действительно нашли бородатого мужчину, который при виде милиционера попытался выпрыгнуть в окно, но к Каретнику он никакого отношения не имел.

Польско-советское соглашение было подписано 30 июля 1941 года в кабинете министра иностранных дел Британии в лондонском здании МИД. Сикорский и Майский сидели на противоположных концах длинного стола, заваленного бумагами, промокашками и чернильницами. На Сикорском была парадная форма, Майский облачился на сей раз в темный костюм в тонкую полоску. Иден и Черчилль сидели по одну сторону стола. Премьер-министр Британии широко улыбался и со смаком курил кубинскую сигару своей любимой марки Romeo y Julieta. По другую сторону стола стояли приглашенные фотографы и корреспонденты, которым предстояло запечатлеть это событие для потомства, а также для союзной пропаганды. За всем происходящим наблюдал белый мраморный бюст Уильяма Питта-младшего, премьер-министра Британии более ранней эпохи; по словам Джока Колвилла, личного секретаря Черчилля, «поглядывал он довольно неодобрительно»¹⁰⁰².

Были и другие звонки. Матвея, якобы, видели в бане, в библиотеке, в гастрономе и других общественных местах. Один из звонивших заявил, что если с фотографии убрать бороду, то выйдет вылитый таксист, который постоянно не дает сдачу пассажирам. Все эти сообщения, разумеется, ничем не могли помочь делу. Лишь один факт заслуживал внимания. Домохозяйка Тягина, разделывая судака, выловленного в озере супругом, обнаружила внутри рыбины часы «Полет» с дарственной надписью: «Матвею Каретнику в день успешной защиты диссертации». Эта находка подтверждала самые печальные предположения о судьбе Матвея…

Четырнадцатого августа датчики Притальева зарегистрировали в озере крупный предмет. Предмет находился на дне, метрах в ста от берега, и был неподвижен, что выглядело сомнительным признаком для живого существа. Но, с другой стороны, можно было предположить, что вспугнутый поисками ящер просто затаился, залег, почуяв опасность…

Эпилог

Жизнь после смерти

Горячин немедленно прибыл в лагерь «южан», чтобы лично руководить операцией. Примчалась машина кинохроники. Женщина-режиссер, покрикивая на помощников в джинсовых костюмах, готовилась к съемкам. Хмурые дядьки, похожие на бурлаков, тянули куда-то толстый, как удав, кабель. На случай самовозгорания приехали пожарники и побежали с рукавами в разные направления. Низко над озером коршуном кружил вертолет. Вызванные на помощь рыбаки срочно расставляли сети, перекрывая ящеру путь к отступлению.

Нацистско-советский пакт оставался предметом большого смущения для обеих подписавших его сторон, и впоследствии они изо всех сил оправдывались, объясняя, зачем его нужно было заключать. 3 октября 1941 года в Берлине Гитлер высказал свое суждение. Его войска готовились к последнему броску на Москву, Красная армия, казалось, была уже раздавлена, и Гитлер уже предвкушал победу над Сталиным и называл Россию «наша Индия»¹⁰⁰³. В тот вечер, выступая в огромном берлинском Дворце спорта, Гитлер, не заглядывая в записи, обратился к собравшейся толпе, и одновременно его речь передавали по радио. «22 июня началась величайшая в мировой истории битва, – заявил он. – С того момента все шло по плану». Далее он сказал:

Бандуилов, не отставая ни на шаг от Горячина, умудрился проскочить за ним на водолазный катер, который направился в район поиска. Лавр Григорьевич, пожав водолазу руку, сказал: «Не подходи к нему близко!», и через несколько минут началось погружение. Все следили за пузырьками, выскакивающими на поверхность. Говорили почему-то шепотом. Вертолет на секунду завис над катером, но на него замахали руками, и он ушел к берегу, где собралась изрядная толпа.



Напряжение нарастало. Даже Горячин стоял молча, изменив своей привычке подгонять и покрикивать. Казалось, вот-вот забурлит вода, и явится взору исполинское животное…

Наконец водолаз поднялся на борт. Он был бледен и заговорил не сразу. Вместо ящера он обнаружил на дне с полсотни гипсовых спортсменок, сваленных в живописную груду. Могучие красавицы, вооружившись веслами, ядрами и копьями, зеленели от времени и обиды, пугая обитателей подводного царства. Одна из них упала, придавив грудью шланг водолаза, и он едва не погиб от удушья.

Мы стоим в тысяче километров от нашей границы. Мы стоим восточнее Смоленска, мы стоим у Ленинграда и у Черного моря. Мы стоим у Крыма, а не русские – на Рейне… Число советских военнопленных выросло примерно до 2,5 миллиона русских. Число захваченных или уничтоженных нами орудий достигло приблизительно двадцати двух тысяч. Число захваченных или уничтоженных нами орудий составляет более восемнадцати тысяч. Число уничтоженных или сбитых самолетов превышает четырнадцать с половиной тысяч. За нашей линией фронта простирается русская территория, которая по площади в два раза больше Германского рейха… и в четыре раза больше Англии.




Находка эта заинтересовала лишь археологов, предположивших, что обнаружены произведения древних мастеров. Впрочем, гипотеза не подтвердилась. Удалось установить, что лет тридцать назад девушки- спортсменки украшали парки Утиноозерска. Каким образом они оказались на дне озера — до сих пор остается загадкой…

«Враг уже сломлен, – заверил Гитлер своих слушателей, – и уже никогда не поднимется».

Неудача Притальева вдохновила его противника на творческий порыв. Устав ждать, пока ящер подплывет к «подсадному собрату», Гужевой нашел остроумное решение, простое, как все гениальные мысли.

«Предположим, что ящер питается рыбешкой, — рассуждал Василий Степанович. — Тогда он пойдет туда, куда пойдет рыбешка. А рыбешке хорошо там, где хорошо кормят. А хорошо кормить ее будем мы!»

В таких обстоятельствах самое время было поразмышлять о причинах, побудивших его заключить пакт со Сталиным. Это решение далось ему трудно, признал Гитлер, назвав его «самым горестным триумфом над [его] чувствами». Но его ждало предательство:



И «северяне» приступили к делу. Они закупали крупы мешками, согласно списку, составленному Гужевым, и везли их в свой лагерь. Там, на берегу священнодействовал над котлами сам Василий Степанович. Он не просто варил каши — он творил! У Бандуилова, наблюдавшего за его одухотворенным лицом, возникло даже подозрение, что в Гужевом гибнет великий кулинар. В специальных бутылочках и баночках он хранил всевозможные приправы и специи: от пахучей мексиканской травки «куагильос» до таинственных пепельных зерен «гвонго-гвонго», похожих на маленькие сердечки. Все это смешивалось лишь ему одному известным способом. От котлов шел такой дух, что к стану «северян» со всех сторон потянулись туристы и бродячие собаки.

Вы сами знаете, как добросовестно мы выполняли все обязательства. Ни в нашей печати, ни на наших встречах не говорилось ни слова о России. Ни слова о большевизме. К сожалению, другая сторона с самого начала стала нарушать обязательства. Это соглашение обернулось предательством, которое в первую очередь ликвидировало всю Северо-Восточную Европу. Вы сами помните, как тяжело нам было молча наблюдать за удушением финского народа, а потом за уничтожением Прибалтийских государств¹⁰⁰⁴.


Готовый продукт на лодках и катерах доставлялся в заданный район. Это было грандиозное зрелище! Прикорм разбрасывался на площади в четыре квадратных километра. Пир для обитателей озера удался на славу. Подводные кинокамеры бесстрастно снимали пространство, кишевшее рыбой, и если бы кадры эти могли видеть браконьеры, из груди их, наверняка, вырвался бы тяжкий стон. Тем не менее, замысел Гужевого оправдался лишь частично: он сумел собрать, пожалуй, всю рыбу в зоне прикорма, но осторожный ящер за ней не последовал…



Лавр Григорьевич, недовольный деятельностью Притальева и Гужевого, устроил им разнос, предупредив, что дает им на поиски еще месяц, после чего, если животное не будет обнаружено, отстранит их от задания и отберет лаборатории. Хотя отобрать лаборатории до перевыборов на Ученом Совете он не мог, Юрий Валентинович и Василий Степанович заволновались и попытались вступить в переговоры с целью объединить усилия. Они встретились в «нейтральных» водах, подплыв друг к другу на лодках, и в течение получаса беседовали с глазу на глаз. Содержание их разговора осталось неизвестным, но, судя по их лицам и плохому настроению при возвращении, договориться им так и не удалось.

В частных разговорах и переписке Гитлер выражался еще откровеннее. В письме к Муссолини, написанном накануне «Барбароссы», он привел стратегическое обоснование предстоящего нападения и объяснил, почему решил положить конец «лицемерной игре» с Кремлем. «Партнерство с Советским Союзом… часто очень раздражало меня, – писал он, – потому что мне казалось, что так или иначе оно означало разрыв с моими истоками, с моими принципами, с моими прежними обязательствами. И теперь я счастлив, что освободил себя от этих душевных терзаний»¹⁰⁰⁵. Итак, для Гитлера нацистско-советский пакт был уродливой стратегической необходимостью, которую навязали ему страны Запада, решившие изолировать Германию. А последующее предательство Сталина, утверждал Гитлер, сделало крах этого вынужденного договора неизбежным.

Многие утиноозерцы считали, что ученые бьют на озере баклуши вместо того, чтобы работать как следует. Не случайно, когда городская газета объявила конкурс на лучший проект поиска ящера, в редакцию пришли сотни писем. У нас нет возможности пересказывать все идеи, поэтому ограничимся лишь проектом, получившим первую премию. Служащий Крохальский предложил опустить в озеро мощный сепаратор, который бы заставил вращаться всю массу воды. Тогда, по законам физики, самые крупные предметы, в том числе и ящер, двигались бы рядом с берегом. Мысль, безусловно, была интересная, но к сожалению, технически неосуществимая…

Советская сторона, разумеется, толковала все совершенно иначе. Как мы уже упоминали, Сталин, выступая с обращением к народу вскоре после нападения Германии, отозвался о самом пакте положительно. Он заявил, что его подписание не было ошибкой и что Советское правительство не могло отклонить предложение Гитлера. Кроме того, он утверждал, что тем самым Советский Союз обеспечил себе полтора года мира и «возможность» все это время перевооружаться. Это логическое обоснование, которое Сталин выдвинул в 1941 году почти в качестве запоздалого раздумья, очень скоро сделалось главной советской трактовкой.

Притальев, обеспокоенный своей судьбой, обратился к Горячину с просьбой: дать разрешение на использование аппарата «Посейдон». Лавр Григорьевич, поколебавшись, просьбу удовлетворил. Злополучную машину доставили на берег озера и эксперимент начался.

Никто не знал, какие именно сигналы заставят ящера выйти из воды. Первый же пуск дал неожиданный эффект. Через минуту после того, как установка заработала в режиме излучения, к «Посейдону», отчаянно мяукая, сбежались со стороны города легионы котов с наглыми прохиндейскими физиономиями. Они орали до тех пор, пока инженеры не выключили установку. От дальнейших попыток использовать «Посейдон» отказались.

В последующие месяцы и годы пакт отошел на второй план – его заслонили более насущные повседневные заботы: ведение самого дорогостоящего и смертоубийственного конфликта за всю мировую историю. Лишь когда война закончилась, о нем вспомнили снова. В конце 1945 года начал работу Нюрнбергский международный военный трибунал, призванный судить выживших лидеров нацистской Германии, и в ходе процесса внимание судей привлекли, в числе прочего, пакт и его последствия. Обвинители в Нюрнберге прекрасно понимали, что защита подсудимых будет отчасти опираться на принцип апелляции к ханжеству: tu quoque (лат. «ты тоже [так делал]»). Такая защита считалась недопустимой (на спортивной площадке она была бы еще уместна, а в суде – нет), однако она могла серьезно навредить СССР, чья территориальная экспансия, совершенная в 1939–1940 годах в соответствии с условиями пакта, попрала многие из принципов, в нарушении которых западные союзники сейчас и намеревались обвинить бывшие власти Германии. Как предсказывал один из советников из британского МИДа, адвокаты нацистов непременно попытаются «вытащить на свет божий как можно больше русского грязного белья, чтобы свалить его в одну кучу с собственным»¹⁰⁰⁶. А поскольку обвинители, представлявшие союзные страны, не желали дискредитировать своего советского союзника, предмет, казалось бы, возглавлявший список самых важных вопросов для обсуждения – нацистско-советский пакт, – вообще почти не упоминался во вступительном слове при открытии Нюрнбергского процесса.

В это напряженное время в Институт пришла телеграмма. Знаменитый Жан-Жак Дебре, исследователь морей и океанов, единственный в мире человек, побывавший на дне Марианской впадины, изъявил желание участвовать в поисках ящера. Он готов был прибыть в Утиноозерск без промедления вместе с десятью помощниками и своим замечательным батискафом.

В дальнейшем советские юристы отчаянно боролись за то, чтобы пакт – и в особенности злополучный «секретный протокол» – ни в коем случае не фигурировали на процессе в качестве свидетельства. Типичная перебранка на эту тему произошла 12 мая 1946 года, когда адвокат защиты Рудольфа Гесса попытался обратиться к протоколу, но натолкнулся на протесты со стороны советского главного обвинителя, генерала Романа Руденко, который прокричал: «Мы здесь рассматриваем преступления главных германских военных преступников! Мы не расследуем внешнюю политику других государств». И в любом случае, продолжал Руденко, этот протокол – «сфабрикованный документ», не имеющий никакой ценности¹⁰⁰⁷. Вопрос о самом пакте был для Москвы чуть менее чувствительным. Советский судья Иона Никитченко насмешливо назвал его «несущественным» документом, «обычной пропагандой», а больше всего советскую команду юристов задело вскользь высказанное предположение о том, что Сталин подписал этот пакт, возможно, поддавшись на немецкий обман или хитрость. Напротив, возразили они, СССР с самого начала отдавал себе отчет в подлых намерениях Германии. Сталин явно предпочитал, чтобы его обвиняли скорее в цинизме, нежели в излишней доверчивости¹⁰⁰⁸.

Нельзя сказать, что эта телеграмма обрадовала Лавра Григорьевича: делить славу ему не совсем хотелось. Но, с другой стороны, он надавал столько обещаний и обязательств обнаружить ящера до наступления зимы, что отказываться от услуг многоопытного Дебре было бы просто неразумно. Именно поэтому Жан-Жаку ответили согласием.

Но приехать Жан-Жак не успел…

Это была неслыханная наглость, и превзошли ее сами советские обвинители, когда начали настаивать на том, что к официальным обвинениям в адрес нацистов следует добавить Катынский расстрел. Они заявили, что эти убийства стали «одним из самых важных преступных деяний, за которые несут ответственность главные военные преступники». Поднаторев в постановке «показательных процессов» над политическими противниками у себя в стране, они потребовали, чтобы трибунал без колебаний и сомнений принял результаты советского расследования этого дела, и даже не постеснялись привлечь болгарского патологоанатома, который подтвердил, что данные судебной экспертизы позволяют датировать убийства осенью 1941 года – то есть временем, когда Катынь находилась в зоне немецкой оккупации. Надо отдать должное британским и американским судьям: они отклонили это обвинение, так как советская сторона не могла сколько-нибудь убедительно приписать это преступление кому-либо из ответчиков, находившихся на скамье подсудимых¹⁰⁰⁹.

АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ, ПЕРВОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

После того, как вопрос о пакте был затронут на Нюрнбергском процессе коротко и поверхностно, сталинские пропагандисты и обвинители могли бы поздравить себя с тем, что успешно справились с задачей – ограничить ущерб для СССР. Однако в 1948 году в Америке вышел сборник дипломатических документов «Нацистско-советские связи в 1939–1941 годах», который наверняка пошатнул их самоуспокоенность. Этот сборник, опубликованный госдепартаментом США, содержал расшифровки сотен документов, захваченных в конце войны из германских источников, – включая переписку, дискуссии и переговоры, а также тексты торговых соглашений, самого пакта и прилагавшегося к нему секретного протокола. Так отношения между Москвой и Берлином впервые оказались выведены из тени на свет и преданы широкой общественной огласке¹⁰¹⁰.

Ах, как хотелось бы нам описать торжественный момент прибытия Жан-Жака в Утиноозерск, первое погружение его батискафа, длительные поиски, полные риска, и, наконец, долгожданную встречу с неуловимым динозавром. В нашем воображении столько раз возникала эта волнующая картина, что перо само тянется к бумаге, опережая события…

Советский Союз не замедлил с ответом. В том же году вышла в свет брошюра «Фальсификаторы истории» в защиту Москвы. Отредактированная лично Сталиным (он же придумал провокационное название), эта брошюра была составлена из ряда статей, публиковавшихся в «Правде», а впоследствии ее перевели на разные языки и начали распространять по всему миру. Событие это примечательно тем, что впервые с 1941 года в Советском Союзе официально заговорили о пакте с Германией. Памфлет был написан в очень запальчивом тоне. Раздражительность авторов подстегивалась еще и тем, что в ту пору уже вовсю назревала холодная война. Потому в «Фальсификаторах истории» идейный удар нацеливался на новых врагов Советского Союза, и на Запад сыпались обвинения в том, что он сам был причастен к нацистской агрессии, так как не остановил ее еще до 1939 года. Американцы обвинялись в том, что цель их публикации – «исказить действительную картину событий, оболгать Советский Союз, оклеветать его». Авторы памфлета даже не постеснялись пнуть несчастных финнов за то, что в ходе Зимней войны 1940 года «финские руководящие круги состоя[ли] в союзе с гитлеровцами»¹⁰¹¹. А еще там приводилось сталинское запоздалое оправдание пакта. Оно сводилось к проискам Запада – к желанию политиков в Париже и Лондоне умиротворить Гитлера и направить его армию на восток, а также к жажде вашингтонских «миллиардеров» нажиться на чужой войне¹⁰¹². «В августе 1939 года, – говорилось в брошюре, – Советский Союз ни на минуту не сомневался, что рано или поздно Гитлер нападет на СССР». И далее:

Почти у самого дна медленно ползет батискаф, похожий на блюдце, накрытое блюдцем. Внутри — двое мужественных акванавтов. Луч прожектора выхватывает из безмолвного мрака мигом захлопнувшиеся створки раковины, узкую рыбешку, блеснувшую, точно лезвие, бревноподобного сома, потерявшего счет прожитым годам и впавшего в детство, торчащее из ила горлышко бутылки, в которой кто-то успел поселиться. Прижавшись лицом к иллюминатору, так что нос его слегка сплюснут, вторые сутки подряд вглядывается Жан-Жак в подводный мир Утиного озера. И вдруг вдали возникают очертания какого-то холма. В предчувствии необыкновенного пульс исследователя подскакивает до ста двадцати ударов в минуту. Интуиция подсказывает ему, что ЭТО свершится сейчас. Холм все ближе и ближе, и вот уже ясно, что это никакой не холм, а именно он — древний гигант! Ящер, по-видимому, отдыхает, небрежно развалясь на подводном пастбище. Возможно, он спит и потому подпускает к себе батискаф так близко. Пятьдесят… сорок… тридцать… двадцать метров разделяют акванавтов и животное. Луч прожектора и стрекот кинокамер, вероятно, будят ящера. Глаза его медленно приоткрываются и удивленно смотрят на батискаф. Взгляды Жан-Жака и динозавра встречаются. Крупным планом — большие и печальные глаза животного. Крупным планом — умные, не мигающие глаза человека. И вот уже первая ниточка взаимопонимания протягивается между ними… Здесь мы вынуждены решительно себя одернуть, ибо ничего этого не произошло, хотя и могло произойти.



Увы, читатель, нелепая случайность вмешалась в описываемые события, оборвав наше повествование, как обрывает жизнь грузовик, внезапно вылетевший на тротуар…

Поэтому первая задача Советского правительства состояла в том, чтобы создать «восточный» фронт против гитлеровской агрессии, построить линию обороны у западных границ белорусских и украинских земель и организовать таким образом барьер против беспрепятственного продвижения немецких войск на Восток.




«Понятно, — поморщится читатель, чувствуя себя обманутым. — Сначала насочиняют с три короба, а после не знают, как связать концы с концами. Вот и зовут на помощь «нелепую случайность!»

Постой, читатель, не торопись с поспешными суждениями. Разве не почувствовал ты, что мы ничего не сочиняли, а лишь следовали за реальными событиями? Разве не понял ты, что нам гораздо приятней и легче было бы довести эту историю до логической развязки и точно ответить на вопрос о ящере, чем ограничивать себя неожиданным финалом? И все же мы предпочитаем куцый, раздражающий глаз финал, ибо считаем, что автор не должен жертвовать истиной ради своего или читательского интереса.

Для осуществления этой задачи, объясняли авторы памфлета, Советскому Союзу требовалось ввести войска в земли Восточной Польши и подписать «пакты о взаимопомощи» с Прибалтийскими государствами. «Таким образом был создан фундамент «восточного» фронта»¹⁰¹³. Очевидно, Москва хотела, чтобы весь мир услышал: подписывая пакт о ненападении с Гитлером, Сталин руководствовался исключительно оборонительными мотивами.

Да и само понятие «нелепая случайность», если копнуть поглубже, не очень-то верное. Если вернуться, скажем, к примеру с грузовиком, вылетевшим на тротуар, то надо учесть, что за рулем его сидел крепко выпивший водитель. Следовательно, эпизод этот отражает конкретное зло, называемое пьянством, и потому считать его случайным было бы неверно.

Так Москва обозначила свою официальную позицию в отношении нацистско-советского пакта, но все равно эта тема оставалась запретной: ее не смел касаться ни один советский историк. Однако к 1960-м годам положение начало меняться. Москва, которой не давали покоя все новые «фальсификации», появлявшиеся на Западе, затеяла пропагандистскую кампанию с целью лишить своих идейных врагов права на воспоминания о Второй мировой войне. Один видный комментатор назвал эту кампанию «одной из самых дерзких попыток советской пропагандистской машины затоптать правду»¹⁰¹⁴. Примечательно, что эти попытки привели даже к обсуждению самого нацистско-советского пакта, хотя до тех пор эта тема долгое время оставалась строжайшим табу. Поэтому в новых советских учебниках истории, опубликованных в 1960-х годах, несколько страниц уделялось разбору пакта о ненападении, пускай с неизбежными умолчаниями, обиняками и оправданиями. Например, там утверждалось, будто Сталин принял предложение Гитлера лишь потому, что увидел в нем крайнее средство – потому что иначе война с Германией была бы неизбежна – и что заключение пакта обернулось для СССР многочисленными преимуществами¹⁰¹⁵.

Вот почему, решительно наступив на горло собственной песне, мы приступаем к самой последней и самой короткой главе.

Эту версию подхватил и попугайски повторял даже Хрущев, в 1956 году громогласно разоблачивший Сталина перед всем миром. Через много лет после окончания войны, работая над мемуарами, он все равно упорно цеплялся за старую официальную линию: «Мы не обманывали себя. Мы знали, что в конце концов нас втянут в войну, хотя, я догадываюсь, Сталин надеялся, что вначале англичане и французы измотают Гитлера». Пакт, по его словам, был «выгоден Советскому Союзу. Это похоже на гамбит в шахматах: если бы мы не сделали тот ход, война началась бы раньше и нам было бы намного хуже. А так мы получили отсрочку»¹⁰¹⁶.

СТИХИЯ ЕСТЬ СТИХИЯ

Ночь с девятнадцатого на двадцатое августа выдалась ясная и безветренная. Свежая прохлада, вползая в открытые окна, способствовала безмятежным снам. Набегавшиеся за день, усталые от жары и колготни утиноозерцы замерли в своих постелях, тихо плывя сквозь сюрреалистические миры.

Молотов, на всю жизнь оставшийся преданным коммунистом, держался той же линии. Спустя годы он решительно отвергал предположение о том, что Сталин мог всерьез поверить Гитлеру. «Наивный такой Сталин? Нет. Сталин очень хорошо и правильно понимал это дело. Сталин поверил Гитлеру? Он своим-то далеко не всем доверял!.. Гитлер обманул Сталина? Но в результате этого обмана он вынужден был отравиться, а Сталин стал во главе половины земного шара!» Далее он объяснял, зачем же заключался пакт: «Нам нужно было оттянуть нападение Германии, поэтому мы старались иметь с ними дела хозяйственные: экспорт-импорт… Было желание оттянуть войну хотя бы на полгода еще и еще»¹⁰¹⁷.

Город спал. Спал Алексей Бандуилов, измученный конструированием главного героя. Ритмично похрапывал на вдохе его шеф Устюгин. Кротко улыбался Рудольф Семенович Томилов, увидевший себя в военной форме на Сумской улице в городе Харькове. Вздрагивал во сне часовой мастер Жгульев, почтительно прислонившись к супруге. Плотно сжав губы, чтобы не сболтнуть лишнего, спал осторожный Спартак Заборов. В деревне Ключи, перехитрив в очередной раз инопланетян, скрипел во сне зубами Федор Иванович Шацкий. Набирался сил перед решительным штурмом озера Лавр Григорьевич Горячин. На двух высоких подушках, почти сидя, спал Роман Петрович Рыбин, и ни одна муха не осмеливалась спуститься на его лицо. Спали на противоположных берегах озера Притальев и Гужевой, повернувшись спинами друг к другу. Словом, спали все, кому было положено…

Итак, Советский Союз выработал свою послевоенную трактовку нацистско-советского пакта: это было вынужденное соглашение, на которое Сталин пошел в силу сложных обстоятельств. Советский лидер не стал обольщаться лживыми посулами Гитлера, но, что важно, сумел отсрочить неизбежное нападение нацистов и тем самым спас СССР от еще горшей судьбы. Конечно, эту почти безоблачную картину не позволялось портить упоминанием о судьбе миллионов репрессированных, убитых и депортированных советской властью жителей бывшей Восточной Польши, Прибалтики и Бессарабии. Эти территории Красная армия отвоевала в 1944–1945 годах, и они снова были крепко прижаты к груди советского государства, несмотря на активность отдельных «националистов» и «террористов», которые недолгое время возмущали спокойствие в Pax Sovietica в первое послевоенное десятилетие. Историки и журналисты, писавшие об этих регионах, не могли свободно выражать свои мнения. Пакт оставался запретной темой – его упорно обходили молчанием, отодвигали на задний план, и даже при самом косвенном упоминании о нем не разрешалось ни на йоту отклоняться от официальной линии, установленной Москвой.

В шестом часу утра во всех сервантах Утиноозерска вдруг коротко задребезжала посуда. Легкие предметы, лежавшие на краях столов, упали на пол. Тонко звякнули люстры. Колебание, пробежавшее по городу, было столь слабым, что практически никто не проснулся. Но уже в следующий момент раздался странный гул, словно где- то за городом бежала горная река. Гул продолжался почти четверть часа, затем стал стихать, но тишина прежняя не наступила. Минут через десять возник долгий, протяжный звук, напоминающий стон бессловесных существ. Ощущение было такое, что стон зарождался глубоко под землей, и, исторгнутый самой природой, медленно накатывался на город. Внезапно звук оборвался. Установилась мертвая тишь.

А вот на секретном протоколе к пакту лежало абсолютное табу. Хотя оригинал этого документа, предположительно, был уничтожен в Берлине во время войны, с него была снята микрофотокопия, и вот она-то уже после войны попала в американские руки. После этого о протоколе вскользь упоминали на Нюрнбергском процессе, а впервые опубликовали его в 1948 году. Однако, учитывая исчезновение оригинала – не говоря уж о компрометирующем содержании протокола, – Советский Союз официально отрицал его существование, а копию, которая получила хождение на Западе, он решительно называл подделкой, клеветой на СССР и очередной «фальсификацией истории».

Понятно, что разбуженные утиноозерцы уже не могли заснуть вновь. Часть из них продолжала оставаться в постелях, гадая, что стряслось. Другие же, наиболее решительные, оделись и, покинув квартиры, устремились к озеру. Вскоре на берегу собралось несколько тысяч человек. Прямо на их глазах поверхность озера покрывалась рыбами, всплывавшими брюхом кверху. Их становилось все больше и больше. Сама же вода приобрела желтовато-коричневый цвет. Ясное утро, поднимающееся солнце, зеленые берега — вся эта идиллия лишь усиливала тягостное зрелище. Никто из собравшихся не произносил вслух слово «ящер», но многие, вероятно, думали в эти минуты о его печальной судьбе. Утиноозерцы ждали, что вот-вот всплывет его мертвая туша, но ничего похожего из воды не появилось. Впрочем, он мог всплыть в противоположном конце озера или так и остаться на дне…

Когда Вячеслава Молотова спросили в 1983 году о «секретном соглашении», подписанном с немцами в 1939 году, он категорически заявил, что никакого секретного соглашения не было. Когда журналист все-таки уточнил: «Не было?» – Молотов повторил: «Не было. Нет, абсурдно». Журналист продолжал настаивать: «Сейчас уже, наверно, можно об этом говорить». На что Молотов сказал:

Надежда, что ящер уцелел, растаяла, как только стала известна причина гибели рыбы. На химкомбинате случилось ЧП: по неизвестной причине на площадях, занятых очистными сооружениями, вдруг образовались глубокие трещины, по которым сточные воды хлынули прямо в озеро.



Посыпались комиссии, началось расследование. Удалось установить, что комбинат в аварии не виноват. Дело в том, что в ночь с девятнадцатого на двадцатое августа в отрогах далекого Джерсан-Джунгара произошло землетрясение. Слабая сейсмическая волна, докатившаяся до Утиноозерска, никакого ущерба городу не причинила, но вызвала осадочные явления в районе химкомбината, именно там, где располагались очистные сооружения…

Конечно, тут нет никаких секретов. По-моему, нарочно распускают слухи, чтобы как-нибудь, так сказать, подмочить. Нет, нет, по-моему, тут все-таки очень чисто и ничего похожего на такое соглашение не могло быть. Я-то стоял к этому очень близко, фактически занимался этим делом, могу твердо сказать, что это, безусловно, выдумка¹⁰¹⁸.


Вывод авторитетных экспертов в какой-то мере утешил утиноозерцев. «Стихия есть стихия, — вздыхали горожане, — вулканы, цунами, тайфуны… Еще хорошо, что так кончилось!» Правда, задним числом нашлось немало пророков, утверждавших, что они все это предвидели. Но на самом деле, разумеется, никто ничего не предвидел, иначе беду можно было бы предотвратить.



Молотов действительно «стоял к этому очень близко» – ведь именно он подписывал протокол. И все же, сходя в могилу в 1986 году, он продолжал уверять, что никакого протокола не было.

Что же касается ящера, то продолжать поиски теперь было бессмысленно, и работы на озере были прекращены. Все, кто связывал будущее города с редким животным, испытывали на первых порах разочарование. Впрочем, утиноозерцев всегда выручало их умение находить положительное даже в неприятностях. Постепенно они пришли к мысли, что, может, даже и лучше, что так получилось, ибо неизвестно еще, сколько хлопот доставил бы этот ящер. Началось бы паломничество туристов, город стал бы бурно расти, а хорошо ли это — вопрос сложный. Как говорится, маленький город — маленькие проблемы, большой город — большие проблемы. Более того, многие граждане, прозрев, критично восклицали: «А был ли ящер?!» И чем чаще они задавали этот вопрос, тем сомнительней выглядела история с доисторическим животным. Очевидцы уже не вызывали доверия, поскольку один из них был после опьянения, а другой предварительно подвергался голоданию, что, безусловно, искажало нормальное восприятие. Оставался один аргумент — фотография дамы, заслонившей собой какой-то предмет в воде. Этого было явно недостаточно, чтобы делать выводы о существовании загадочного динозавра. Утиноозерцев даже удивила собственная доверчивость и легкость, с которой они поверили в обитателя озера.

Однако не все в СССР желали столь же верно придерживаться сталинской линии в этом вопросе. Через три года после смерти Молотова, летом 1989 года, по всем трем Прибалтийсикм республикам прокатилась волна протестов, продемонстрировавшая, что существует потребность в восстановлении исторической правды. Приняв за чистую монету призывы Горбачева к гласности и перестройке, многие жители Прибалтики к тому времени уже открыто выступали против советского режима. При поддержке эмигрантов и других единомышленников, которые уже назвали 23 августа «Днем черной ленты» и провели ряд митингов в Нью-Йорке, Лондоне и других городах в знак протеста против нарушения прав человека в СССР, прибалтийские активисты уже начали сбор подписей и обратились с официальными петициями в международные организации, требуя признать, что с ними поступили несправедливо. Но на 23 августа 1989 года – 50-ю годовщину подписания пакта – они запланировали протестную акцию беспрецедентного масштаба.

Будучи людьми чистосердечными, они шарахнулись в другую крайность и теперь поднимали на смех каждого, кто осмеливался всерьез говорить о ящере. Предметом всеобщих насмешек стал Институт Прикладных Проблем, потративший время и средства на поиски животного. Сотрудников Института повсюду встречали неизменной шуткой: «Ну что? Поймали большое и зеленое?». Впрочем, посмеивались над учеными снисходительно, помня, что и сами дали маху…

В тот день вдоль главных шоссе и дорог, проходивших через все три Прибалтийские республики, выстроилась «живая цепь» из двух миллионов человек. Она связала между собой все три столицы – Таллин, Ригу и Вильнюс – и протянулась более чем на 500 километров. В семь часов вечера все выстроившиеся в цепочку люди взялись за руки и образовали «Балтийский путь». Это была самая масштабная акция народного протеста, когда-либо проходившая в Советском Союзе. В других местах проводились пикеты, церковные богослужения и местные митинги. В центр Вильнюса пришло 5000 человек, чтобы вместе спеть патриотические песни и зажечь свечи. Участники акции держали в руках довоенные национальные флаги, а к одежде у них были приколоты черные ленточки в память о жертвах сталинского террора¹⁰¹⁹.

Больше всего, конечно, утиноозерцев волновала судьба озера. Страшно было подумать, что оно погибло навсегда. Но специалисты, изучив всесторонне эту проблему, заверили население в том, что природа все равно залечит эту рану и что через три-четыре года флора и фауна озера будут восстановлены. Тем более, что было решено срочно начать очистку водоема биологическими, химическими и механическими способами.

Словом, утиноозерцы успокоились. Постепенно эта история перестала их интересовать. Об ящере они вспоминали все реже и реже, к зиме забыли окончательно, и жизнь в городе благополучно потекла дальше.

Во всех трех республиках люди выступали против нарушения прав человека, против советской оккупации и за национальную независимость. Однако главным предметом их жалоб оставался нацистско-советский пакт. Например, в литовском Шяуляе на демонстрации несли три гроба, завернутые во флаги довоенных Прибалтийских республик, а рядом с ними – знамена со свастикой и с серпом и молотом, связанные друг с другом черной лентой. Между тем в Эстонии и Латвии демонстранты несли транспаранты, объявлявшие советскую оккупацию незаконной, или просто таблички с датой: «23 августа 1939». В коммюнике, отправленном в ООН, разъяснялся основной смысл пакта. Там говорилось, что с подписанием нацистско-советского пакта народам аннексированных территорий было нанесено множество ран и «некоторые из тех ран кровоточат по сей день». И далее:



ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Требовательный читатель, как известно, любит, чтобы в конце концов были расставлены точки над «i». Поэтому мы сочли необходимым добавить несколько слов о героях нашего повествования.

Преступный пакт должен быть аннулирован! Суть сговора между Гитлером и Сталиным состояла в империалистическом разделении сфер интересов между двумя великими державами. На основании этой преступной сделки Советский Союз в одностороннем порядке нарушил все три международных договора, заключенных с Прибалтийскими республиками, посягнул на историческое право прибалтийских народов на самоопределение, предъявил Прибалтийским республикам беспощадные ультиматумы, оккупировал их с применением превосходящих вооруженных сил и в условиях военной оккупации и жестокого политического террора осуществил их насильственное присоединение… Пакт Гитлера – Сталина по сей день определяет границы Европы.




Начнем с Алексея Бандуилова. Дальнейшая его судьба сложилась вполне благополучно. Шеф публично поблагодарил Алексея за то, что в сомнительной истории с ящером он проявил выдержку и осторожность, чем спас журнал от поспешной публикации и глупейшего положения. Что же касается романа, то он так и не был написан. Первое время Бандуилов был слишком расстроен неожиданной аварией на комбинате, затем на него навалились новые задания, командировки, что-то в нем перегорело, и постепенно желание возиться с романом исчезло. Иногда, по вечерам, ему становилось тоскливо, словно он сам погасил в себе божью искру, и тогда он спрашивал у супруги:

— Думаешь, я не смог бы написать вещь?

После этой акции советское руководство распорядилось провести несколько символических арестов, посетовало на «антисоветскую» деятельность «националистических экстремистских группировок» и сделало местным властям выговор за неспособность вовремя пресечь протесты¹⁰²⁰. Если не считать нескольких благонамеренных замечаний со стороны международных организаций, мало что изменилось, однако прибалтийские народы осмелели и продолжили дальше решительно бороться за свою независимость.

— Конечно, смог бы! — без колебаний отвечала Рита. Бандуилов успокаивался и даже шутил, что отказался от романа, чтобы не губить гектары леса, который потребуется для издания его произведения…

Помимо очевидной политической проблемы, «Балтийский путь» затронул и интеллектуальный вопрос. После долгих десятилетий, на протяжении которых власти полностью контролировали всю информацию в СССР, с приходом Горбачева наступили новые времена, и в области идеологии появился плюрализм мнений. То же самое относилось к истории, и потому давняя сталинская версия об «оборонительном» характере нацистско-советского пакта все чаще подвергалась сомнению. Сам ход событий подталкивал Москву к более честной переоценке собственного прошлого, и была учреждена официальная комиссия для расследования обстоятельств, в которых заключался нацистско-советский пакт, и, в частности, вопроса о том, существовал ли все-таки секретный протокол¹⁰²¹. В декабре 1989 года комиссия представила результаты своей работы и однозначно подтвердила, что в существовании протокола «не может быть ни малейшего сомнения»¹⁰²². А затем Съезд народных депутатов Советского Союза¹⁰²³ принял постановление о пакте Молотова – Риббентропа, дав ему политическую и правовую оценку.

В Институте Прикладных Проблем произошла очередная смена директоров. Лавр Григорьевич, как говорится, погорел на ящере. Нового директора пока что найти не могут. Дело в том, что Институт приобрел славу гиблого места, где начальство больше четырех лет не держится, и эта недобрая традиция отпугивала претендентов. Но можно не сомневаться, что рано или поздно объявится смельчак, который возглавит несчастный Институт.

Притальев и Гужевой по-прежнему не терпят друг друга. Юрий Валентинович увлекся новой идеей. Он выдвинул гипотезу, согласно которой каждый человек является источником так называемой физиологической энергии. Если мы научимся преобразовывать ее в электрическую, заявил Притальев, то проблема энергетического голода будет решена раз и навсегда.

Последовали и другие откровения. Весной 1990 года, после десятилетий официальных категорических опровержений, Советское государство наконец признало, что ответственность за массовое убийство в Катыни лежит именно на НКВД, и сопроводило это заявление довольно сухим выражением своего «глубокого сожаления»¹⁰²⁴. Советская глыба давала трещины. Той же самой зимой Восточная Европа с ошеломительной внезапностью сбросила с себя оковы советского контроля, и вскоре тот же процесс развернулся внутри самого СССР. В 1991 году, когда Советское государство наконец начало распадаться на части, первыми к выходу ринулись Прибалтийские республики, которых к этому подстегивали в первую очередь несправедливости, совершенные на полвека раньше¹⁰²⁵. Пожалуй, редко высокая политика так тесно переплеталась с мрачной историей.

Василий Степанович Гужевой вновь извлек из стола отвергнутую когда-то докторскую диссертацию, чтобы в очередной раз попытать счастье. Многое будет зависеть от его контактов с новым директором.



Спартак Заборов продолжает бороться с лишним весом, посещая парилку два раза в неделю. После каждого похода в баню он теряет до четырех килограммов, но за ужином набирает до четырех с половиной.

В начале апреля 2009 года Европейский парламент в Брюсселе рассмотрел резолюцию, в которой предлагалось объявить 23 августа «Европейским днем памяти жертв сталинизма и нацизма». Эта резолюция опиралась на «Пражскую декларацию о европейской совести и коммунизме», составленную ранее чешским правительством и подписанную, в числе прочих, бывшим президентом Чехии Вацлавом Гавелом и Иоахимом Гауком, будущим президентом Германии. Резолюция призывала «увековечить память о жертвах массовых депортаций и истреблений». Европарламент принял ее большинством голосов. «Лучше поздно, чем никогда, – сказал в ходе обсуждения один член ЕП и добавил: – Мы в долгу перед нашими родителями и перед их родителями, и сегодня мы, чтя их память, выносим это твердое парламентское постановление»¹⁰²⁶.

Валерий Анатольевич Вулитин выступает на разных симпозиумах с одним и тем же докладом. Лицо его возникло однажды на экранах телевизоров, когда транслировался матч из Канады между ЦСКА и «Монреаль Канадиенс». Вулитин держал в руках шайбу, улетевшую на трибуну, и улыбался.

Роман Петрович Рыбин, как и прежде, неутомим в своих изобретениях. Последнее его новшество — огромное световое табло, на котором вспыхивают фамилии сотрудников, отсутствующих на рабочих местах.

Не все, конечно, держались единого мнения. При голосовании 33 члена Европарламента воздержались, а 44 проголосовали против принятия резолюции. К последней группе принадлежал один греческий коммунист, который пришел в такое негодование, что даже подал страстный письменный протест против «неописуемо грубого» сопоставления нацистского и советского режимов, которое тем самым призывает «оправдать фашизм, оклеветать социализм и снять с империализма бремя вины за преступления, которые он совершил в прошлом и совершает сегодня»¹⁰²⁷. Кое-кто был с ним солидарен. Например, один британский журналист раскритиковал голосование за эту резолюцию как «неприятную попытку со стороны многочисленных прибалтийских и центрально-европейских политиков приравнять сталинизм к нацизму»¹⁰²⁸, но при этом ему в голову не пришла совершенно очевидная мысль: возможно, судить об этом лучше всего могут именно те, кто на собственном опыте испытал ужасы обоих режимов.

Самым неожиданным образом закончилась история с Каретником, который считался утопленником. Спустя месяц после того, как были прекращены поиски ящера, инспектор рыбнадзора, случайно причалив к острову Ракина, обнаружил там бородатого человека в рваной майке и трусах. Человек жевал коренья, сидя на корточках, и смотрел на инспектора равнодушными глазами. На вопросы он не отвечал, в моторку садиться не желал и вообще вел себя крайне подозрительно. Инспектор сообщил о нем в милицию, и в тот же день островитянин был доставлен в Утиноозерск. Личность его установили без особого труда — это был Матвей Каретник. Врачам удалось вывести его из ступора за три недели. Придя в нормальное состояние, он рассказал про свои приключения.

Россия тоже подняла возмущенный шум. Согласно одному опросу общественного мнения, 53 % опрошенных высказались против принятия резолюции и лишь 11 % – за. Согласно результатам другого опроса, российское общественное мнение состояло в том, что Европарламент вынес свое решение с целью «подорвать авторитет России» и «умалить его вклад в победу над фашизмом»¹⁰²⁹. А несколько недель спустя тогдашний российский президент Дмитрий Медведев выпустил указ о создании «Президентской комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России», а также ряд сопутствующих законов, нарушителям которых грозили штрафы или тюремное заключение сроком до пяти лет. Новый государственный орган, по утверждению одного из его представителей, был призван «обеспечить торжество российской точки зрения»¹⁰³⁰. А тревожное ощущение дежавю лишь усиливалось из-за включения в состав комиссии нескольких видных российских военных и сотрудников ФСБ – преемника советских НКВД и КГБ.

Оказалось, в ночь после злополучного банкета Каретник по ошибке выпил стакан чистой воды, от которой почувствовал себя скверно и, чтобы освежиться, высунулся в иллюминатор. Поскольку был он нетрезв, он высунулся слишком далеко и в результате свалился в воду. Спасло Каретника оказавшееся рядом бревно, за которое он и уцепился. Топляки в Утином озере не редкость, так что эта часть рассказа его выглядела весьма убедительно. Но дальше… Вот главный вопрос: каким образом Матвей очутился на острове Ракина, держась за бревно?

В ночь, когда он выпал из иллюминатора, корабль находился в противоположном конце озера, до острова было не меньше пятидесяти километров. К тому же, в Утином озере нет течений. Напрашивался вывод, что бревно, за которое держался Матвей, кем-то подталкивалось…

И тем не менее 23 августа того же 2009 года – в 70-ю годовщину подписания советско-нацистского пакта – в Прибалтийских государствах и в Швеции торжественно отмечался первый Европейский день памяти жертв сталинизма и нацизма. В последующие годы памятные мероприятия охватили и другие страны. Люди возлагали венки, поднимали флаги и читали поминальные молитвы по всей Центральной и Восточной Европе – от Польши до Крыма, от Эстонии до Болгарии. Пожалуй, это была маленькая, но значительная победа. Нацистско-советский пакт вышел из тени. О нем уже не пытались забыть, с него сняли табу. Он стал важной частью истории.

Допустить, что человека спас ящер, — это было бы уже слишком!

Приложение

Сам Каретник на сей счет никаких разумных объяснений не имел и ни на чем не настаивал. В конце концов решили, что в этом деле слишком много тумана и лучше не ломать голову зря. Одним словом, до сих пор остается загадкой, кто доставил Матвея на остров…

Текст нацистско-советского пакта о ненападении

Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом

Двенадцать неотправленных писем





Правительство СССР и Правительство Германии, руководимые желанием укрепления дела мира между СССР и Германией и исходя из основных положений договора о нейтралитете, заключенного между СССР и Германией в апреле 1926 года, пришли к следующему соглашению:

Необходимые пояснения



Примерно полгода назад я приобрел в комиссионном магазине письменный стол старинной работы. На вид ему вполне можно было дать лет сто. Массивный, как бегемот, темный и огромный, он внушал уважение. Я купил его с тайной надеждой, что столь солидное рабочее место будет способствовать рождению не менее солидных произведений.

Статья I

Разговорчивая продавщица сообщила мне, что владелец стола скончался на прошлой неделе от инфаркта, родных и близких у него практически не осталось, прилетела лишь дальняя родственница, которая и сдала мебель в «комиссионку».

Когда громоздкая покупка очутилась в моей квартире, я счел необходимым опрыскать стол «Примой», опасаясь известных насекомых, Вытащив нижний ящик, я неожиданно обнаружил у задней стенки тумбы пачку писем. Очевидно, она каким-то образом вывалилась из ящика и осталась никем не замеченной.

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.



Писем было двенадцать. Судя по датам, они писались в разные годы, причем одним и тем же почерком, напоминающим растянутую спираль электроплитки. После недолгих колебаний я прочитал их. Самым удивительным было то, что все двенадцать писем оказались… неотправленными. Человек, который их писал (автором был, по-видимому, прежний владелец стола), не рассчитывал, что они будут кем-то прочитаны.

Статья II

Не стану строить догадки и высказывать свои впечатления об этой «корреспонденции». Мне кажется, это лучше сделает читатель, когда сам познакомится с письмами. Скажу лишь, что письма публикуются в той последовательности, в какой они были написаны. Изменены лишь фамилии автора и людей, к которым он обращался.

В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Письмо первое. ПЕВИЦЕ



Здравствуйте, уважаемая Марина Садовская!

Статья III

Отчества Вашего, к сожалению, не знаю, так что вынужден обращаться к Вам по имени. Сегодня смотрел по телевизору концерт с Вашим участием и, знаете, ужасно захотелось поговорить с Вами. Только, ради бога, не подумайте, что я из тех зануд, которые учат всех и каждого, как надо жить и работать.

Правительства обеих Договаривающихся Сторон останутся в будущем в контакте друг с другом для консультации, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы.