Захотелось сбежать отсюда, и поездка в магазин за продуктами была вполне достойной причиной. Включая по дороге весь свет, чтобы вернуться потом в освещенный дом, Майлс торопливо выбрался на улицу и быстро запер за собой дверь. Только здесь, на открытом воздухе, избавившись от замкнутого помещения, вызывающего клаустрофобию, он наконец смог свободно вздохнуть и расслабиться.

Он посмотрел на прекрасный закат, созданный дымкой от загрязненной атмосферы Лос-Анджелеса; может, сейчас под этим самым небом где-то шагает отец.

Он приехал к Ральфу, тот самый магазин, где с отцом случился удар,взял большую тележку для продуктов, но на большие закупки не было настроения. Страх улетучился, оставив после себя неприятное чувство меланхолии. Майлс решил купить только самое необходимое на вечер и на утро и побыстрее убраться отсюда.

Со всей доступной скоростью он покатил телегу вдоль заваленных продуктами прилавков. Он взял замороженную пиццу, галлон молока, галлон апельсинового сока, батон хлеба и небольшой кусок ветчины.

К кассам тянулись хвосты очередей, но поскольку у него оказалось менее десяти наименований, можно было воспользоваться экспресс-линией, и Майлс пристроился за пожилой леди в слишком ярком платье, которое, вероятно, ей очень шло, когда покупалось в середине шестидесятых. Взгляд упал на стойку с новыми выпусками таблоидов.

И сердце мучительно сжалось.

МОЙ ДЯДЯ УМЕР... НО ПРОДОЛЖАЕТ ХОДИТЬ!

Схватив газету, он уставился в набранный крупными буквами заголовок. Под ним помещалось крупнозернистое черно-белое фото типичного дома представителя среднего класса. Реклама следующей статьи заявляла, что Большая Нога – потомок древних астронавтов. Руки Майлса тряслись, он даже не заметил, что пожилая дама, стоявшая впереди, давно прошла, и очнулся лишь от намекающего толчка тележки в спину. Он быстро начал выкладывать свои покупки на черную резиновую ленту транспортера, не отрываясь от газеты.

Он развернул ее и быстро перелистал в поисках нужного материала. Статья оказалась размером на целую полосу, с одной некачественной фотографией женщины совершенно оглушенного вида. Читать ее времени не было, поэтому он просто пробежал глазами несколько абзацев. В статье говорилась, что некая женщина из города Сидэр, в штате Юта, однажды вернулась домой с работы и обнаружила, что ее дядя умер, но при этом ходит кругами вокруг дома. Потребовались усилия шестерых мужчин, чтобы задержать его, привязать к носилкам и доставить в морг.

Услышав негромкое покашливание, Майлс поднял голову. Оказывается, кассир, давно уже подсчитавший его покупки, ждал, станет ли он приобретать газету либо отложит ее в сторону и просто расплатится за товары. Майлс расплатился за все и поспешил к выходу, где немедленно плюхнулся на скамейку перед магазином и прочитал всю статью от начала до конца.

А потом – еще раз.

Подробности пережитого этой женщиной до боли совпадали с его собственными впечатлениями. Если этой статье можно было верить, некая Дженет Энгстрем недавно приехала в Сидэр-Сити, чтобы взять на себя уход за ее дядей Джоном, умирающим от рака. Однажды, вернувшись домой с работы, она увидела, что ее дядя, одетый в одни пижамные штаны, ходит вокруг их двухэтажного дома, а соседские мальчишки бросают в него комья грязи. Подбежав к нему, она обнаружила, что дядя мертв. По ее словам, дядя начал ходить ещё дома, за несколько дней до смерти, но она никому не стала сообщать, потому что не знала, что с этим делать. Шестеро мужчин – трое санитаров из офиса коронера, сам коронер и двое полисменов – с трудом смогли уложить мертвого на растяжку и привязать, чтобы доставить в морг. По словам «источника, близкого к расследованию», коронеру еще долгое время не удавалось прекратить движения трупа, чтобы провести аутопсию, и что тело подвергли кремированию, чтобы предотвратить возможность заражения других умерших «болезнью ходячей смерти» в этом районе южной части штата Юта.

Очевидно, Дженет Энгстрем вышла на «Инсайдер», потому что не могла выяснить, что случилось с ее дядей. Офис окружного коронера скорее всего не выдал никакой информации ни ей, ни другим родственникам и категорически отрицал тот факт, что в смерти Джона Энгстрема было что-либо необычное. Так же как и полиция. Даже родители тех мальчишек, которые швырялись комками грязи в ходячий труп, наверняка предпочли удовлетвориться заключением экспертов, нежели свидетельствами очевидцев – собственных детей, и теперь в один голос объясняли Дженет, что она просто страдает от «нервного стресса».

Майлс приехал домой, позвонил в информационную службу Сидэр-Сити и, к его удивлению, номер Дженет Энгстрем оказался в списке. Впрочем, дозвонившись до нее, он услышал в ответ механический голос автоответчика, сообщившего, что абонент недоступен. Возникло подозрение, что телефон отключен сознательно – из опасения получить лавину звонков от психов со всей страны, прочитавших эту газетную статью. В статье не было указано место работы и даже род деятельности, поэтому нельзя было позвонить на службу. Он снова вышел на информацию, попросил номер телефона местной больницы, но, как и ожидалось, там никто не проявил желания сообщить что-либо относительно Дженет или Джона Энгстрем. Офис коронера и местная полиция тоже не проявили ни капли дружелюбия.

Но Майлса уже ничто не могло остановить. Он чувствовал странное возбуждение. Если бы он верил в экстрасенсорное восприятие, он бы сказал, что данная ситуация сама обратилась к нему на этом уровне, что она взывает к нему.

Но верит ли он в экстрасенсорное восприятие?

Он пытается ухватиться за сюжет из таблоида о ходячем трупе, но сомневается в существовании простого экстрасенсорного восприятия?

Несмотря на ужасающие обстоятельства, он рассмеялся и впервые почувствовал некий оптимизм, словно ответы и решения уже находились на расстоянии вытянутой руки.

Он понял, что нужно сделать. Нужно поехать в Сидэр-Сити и поговорить с этой женщиной. Он не думал, что ей угрожает опасность – как он сам, она была свидетельницей, а не участницей, – но было невозможно предугадать, как будут развиваться события дальше. Люди, имеющие отношение к этой ситуации, похоже, мерли как мухи, и ему хотелось услышать ее, пока еще он в состоянии это сделать.

Майлс понятия не имел о величине Сидэр-Сити, но не сомневался, что туда можно добраться на самолете. Включив компьютер, он вышел на сайт бюро путешествий и принялся изучать расписание. Компания «Америкэн эрлайнс» имела прямой рейс до Лас-Вегаса со стыковочным рейсом до Сидэр-Сити, который вылетал из Лос-Анджелеса в шесть утра. Таким образом, он мог попасть в Сидэр-Сити в восемь и даже получить пятнадцатипроцентную скидку в компании «Авис» на аренду автомобиля. Заказав себе билет с помощью номера кредитной карточки «Виза», он зашел на сайт еще раз для подтверждения.

Сделано.

Тут же мелькнула мысль, не следовало бы сначала дождаться Клер и переговорить с ней, не захотела ли бы она поехать с ним, но он убедил себя, что поступил правильно. Она к этому не имеет отношения. Вне зависимости от того, пожелала бы она поехать с ним или нет, он должен сделать это сам, пускай это покажется проявлением тупоголового мачизма – мужчины должны делать мужские дела, —но если экстрасенсорика еще подталкивает его, она и подсказывала, что это путешествие он должен совершить в одиночку.

Ну, может, не в одиночку...

Он позвонил Хеку Тибберту. В рубке прозвучало три гудка, десять, двадцать.

Он положил трубку, убеждая себя в том, что Тибберт вышел в магазин, или в кино, или в лавку Фреда Бродски, но понимая, что старик скорее всего мертв. Возбуждение, которое его охватило, пропало, на его место вернулся привычный ужас, который был его неизменным спутником в течение последних двух месяцев.

Подумав немного, он позвонил в офис коронера. К счастью, Ральф еще не ушел домой, и Майлс рассказал другу о своей находке и о том, что намерен делать. Коронер не проявил особого скептицизма в отношении статьи из таблоида, равно как и ранее, но одновременно и не был убежден, что информации можно доверять стопроцентно.

– Ты уже звонил Грэму? Что он думает?

– Нет, я с ним не разговаривал.

– Если я помню, ты специально предупреждал его, чтобы это не просочилось в газеты?

– Мы говорили про «Уикли Уорлд ньюс». А это «Инсайдер».

– Но ты сообщишь ему об этом?

– Возможно. Когда вернусь.

– Значит, позвонил спросить моего благословения?

– В основном да.

– Ну что ж, – вздохнул Ральф, – поступай так, как считаешь нужным, но будь готов ко всему. Если вдруг в этом что-то есть и ты добудешь какую-нибудь информацию, как только вернешься, немедленно звони мне. В нашем положении буду рад чему угодно.

– Как думаешь, надо ли мне звонить в полицию? Поставить их в известность?

– Погоди, пока не узнаешь, что там на самом деле. А кроме того, если они хоть чуть-чуть шевелятся, у них есть свои детективы, которые отслеживают публикации в бульварной прессе.

– Смеешься?

– Хотел бы.

Клер приехала вскоре после девяти, и Майлс посвятил ее в свой план. Она притихла, но не стала напрашиваться в компанию, и тот факт, что она инстинктивно поняла его желание поехать одному, в очередной раз дал ему понять, насколько счастлив он от того, что она снова возникла в его жизни. Даже спустя столько времени, спустя столько лет жизни врозь они очень хорошо понимали друг друга.

– Будь осторожнее, – сказала она.

– Обещаю, – ответил Майлс.

Возникла пауза. Потом Клер нашла его взгляд.

– Я тебя люблю.

Майлс крепко обнял ее, чувствуя теплую мягкость ее грудей и хрупкую тонкость ключиц под ладонями. Он не мог вспомнить, когда она последний раз произносила эти слова, и, несмотря на ситуацию, расплылся в глупой улыбке.

– Я тоже тебя люблю.

2

Дэн Дэйсон смеялся.

Потому что если бы не смеялся, он бы заорал.

Дэн положил руку на привязанную ногу покойника и почувствовал, как под кожей пульсируют, напрягаясь и расслабляясь, мышцы, от чего обнаженная мошонка трупа слегка подрагивала н качалась из стороны в сторону.

Это было неслыханно. Прошла неделя, а тело Джона Энгстрема все еще пыталось ходить. За все это время не было заметно ни малейшего ослабления усилий, ни секунды передышки. Впрочем, труп также и не начал разлагаться. От плоти не исходило и намека на запах гниения. По всем правилам уже должно было начаться разложение. Конечно, помещение охлаждалось, но процесс бальзамирования не проводили, никаких иных способов консервации тоже не применялось, с телом вообще ничего не делали, за исключением того, что его крепко привязали к анатомическому столу.

Но разложение не начиналось.

И мышцы ног продолжали сокращаться.

Дэн уже десять лет работал окружным патологоанатомом, а до того – восемь лет помощником судебно-медицинского эксперта, но ничего подобного в его практике еще не встречалось. Он уже проштудировал море специальной литературы, пытаясь обнаружить хотя бы отдаленно сходный случай, но тщетно.

Придется все-таки связываться с ФБР и Центром контроля заболеваний, потому что совершенно непонятно, что делать. С тех пор как в начале недели эта история появилась на страницах несчастной газетенки, его офис заполонили телефонные звонки и факсы от всяких психов со всего мира, причем многие из них давали омерзительные советы, как поступать с ожившим трупом. Некоторые даже предсказывали, что это – первый знак грядущего Апокалипсиса.

Слава Богу, в газете написали, что тело кремировали. Ему даже не хотелось думать, какая поднялась бы истерика, если бы публика пронюхала, что тело Джона Энгстрема до сих пор существует и, более того, продолжает ходить.

Или – ходило бы, если бы не было привязано.

Дэн звонил за помощью коронеру Солт-Лейк-Сити, коронеру Лас-Вегаса, звонил своему другу Дэйву Френчу, который читал курс патологии в университете Сидэр-Сити, но никто не мог подсказать ничего путного. Все находились в таком же недоумении, что и он, только ему надо было принимать какое-то решение и какие-то действия. В конце концов, отчаявшись, он связался и с ФБР, и с Центром контроля заболеваний в Атланте. Медикам из ФБР, вероятно, больше, чем кому бы то ни было в мире, приходится иметь дело с неестественными смертями. И хотя он сомневался, что это может быть связано с какой-то болезнью. Центр наверняка пришлет кого-нибудь посмотреть. Дополнительное мнение не повредит.

Дэн отошел от анатомического стола и еще раз принялся проверять, все ли необходимые инструменты на месте и под рукой. Сколь бы неловко ни было в этом признаться, ему было страшно входить в это помещение.

Привыкание не рождало спокойствия, и спустя неделю он испытывал больший страх перед этим трупом, чем в первый день. Он держал постоянно включенным радио, настроенное на волну кантри, потому что при отсутствии посторонних звуков он бы слышал звуки, издаваемые ногами Энгстрема, – легкое потрескивание привязных ремней, аритмичное постукивание напрягающихся мышц о металлический стол.

Свет он тоже постоянно держал включенным. На этой неделе ему неоднократно снились кошмары. Ему снилось, что он приходит на работу, открывает дверь прозекторской, включает свет и обнаруживает, что тело исчезло. Или стоит прямо перед ним, освободившееся от пут, и тянет к нему руки, чтобы убить.

Однако врач из Центра и агент ФБР должны были появиться пять минут назад. Дэн уже собрался уйти и дождаться их снаружи, поскольку совершенно не знал, чем себя занять, и не имел ни малейшего желания продолжать находиться в одном помещении с этим дергающимся трупом, но тут распашные двери прозекторской открылись, и вошли двое – в комбинезонах и хирургических масках.

– Доктор Дэйсон, я полагаю?

Дэн кивнул, не очень поняв, кто из них задал вопрос.

– Я – доктор Ховард из Центра. – Мужчина поменьше ростом кивнул и подошел к столу. – А это доктор Бригэм из Бюро.

Дэн глубоко выдохнул, чувствуя почти физическое облегчение. Он даже не понимал, в каком, оказывается, напряжении все это время находился. Возможность переложить ответственность и уступить власть дала возможность почувствовать себя значительно свободнее.

Все трое обменялись рукопожатиями, и Дэн кратко посвятил их в суть дела. Оба познакомились с докладами и документами, которые он пересылал им по факсу, поэтому сосредоточился преимущественно на событиях последней недели в офисе коронера, на некоторых тестах, которые он проводил, пытаясь понять причину столь упорного и пока необъяснимого возвращения к жизни.

Ховард хотел немедленно приступить к аутопсии, что вызвало у Дэна некоторое замешательство. Он не мог решиться взять в руки скальпель, потому что тело... до сих пор казалось как бы живым.

И это была правда. Даже хирурги работают с неподвижными людьми, находящимися под анестезией, а сам он лично вообще никогда не резал живое тело. Перспектива вскрытия грудной клетки умершего человека, чьи ноги продолжают двигаться, вызывала у него тошнотворную реакцию.

– Я начну, – заявил Ховард.

– Я ассистирую, – кивнул Бригэм.

Из этого следовало, что Дэн останется на подхвате и, возможно, даже не примет участия во вскрытии, останется наблюдателем. Это его очень даже устраивало.

Они вымыли руки, натянули перчатки, включили видеокамеры и магнитофоны. Ховард придвинул поднос с инструментами ближе к столу и, комментируя свои действия, сначала измерил тело, тщательно изучил внешний вид, а потом взял в руку скальпель. Сокращения мышц, похоже, не смущали его. Без малейшего колебания он сделал первый разрез и ввел катетер.

Дэн молча стоял рядом с врачом из Центра; в ушах пульсировала кровь. Руки в латексных перчатках неприятно вспотели.

Кровь откачали, но никакого заметного изменения в движении ног трупа не произошло. Мышцы, удерживаемые ремнями, по-прежнему поочередно напрягались – левая нога, правая нога, левая, правая... Когда грудная клетка уже была вскрыта и Ховард начал извлекать внутренние органы, взвешивать их и упаковывать, неутомимые мышцы нижних конечностей продолжали сокращаться по-прежнему. От этого зрелища по коже Дэна побежали мурашки. Это было самым противоестественным зрелищем, какое он когда-либо видел, и даже в этом залитом светом помещении, в окружении самого современного медицинского оборудования и двух врачей, его охватил страх.

– Мы намерены ампутировать ноги, – под конец произнес Ховард, когда уже был вскрыт череп, а мозг извлечен и также помещен в специальный сосуд. Тело представляло собой не более чем распотрошенную оболочку, но ноги продолжали двигаться.

Некоторое время они обсуждали, что делать с конечностями, кто возьмет их на исследование. Была договоренность, что Ховард и Бригэм возьмут фрагменты от каждого органа, а сами внутренние органы останутся в морозильнике под охраной службы коронера до того момента, пока все три агентства не придут к согласованному мнению относительно ситуации, но ноги – это нечто иное, поэтому Дэн быстро дал понять, что лучшим вариантом будет, если Центр возьмет для исследования одну, а ФБР – другую. Бригэм и Ховард, посовещавшись, согласились с этим предложением, и Дэн извлек из шкафа два герметичных пластиковых мешка величины достаточной, чтобы ноги Энгстрема поместились в них целиком – от ступни до бедра.

В этот момент оба врача наконец-то проявили некоторое волнение. Руки Ховарда, когда он вставлял новое лезвие в дисковую пилу, действовали не столь уверенно, как раньше, а Бригэм, рассматривая ноги и нанося линии разрезов на напряженной коже, выглядел озадаченным.

– Ампутация левой ноги в паху, – произнес Ховард в микрофон, прежде чем включить пилу, в воющем визге которой уже ничего расслышать было нельзя.

Диск пилы прошел кожу, плоть, мышцы, кость. Дэн почти был готов к тому, чтобы услышать крик Энгстрема, увидеть, как тело начнет вырываться из пут или даже порвет их, как Франкенштейн, и вскочит на ноги, но ничего такого не произошло, а неподвязанная челюсть и незашитые глаза оставались такими же открытыми и мертвыми.

Левая нога была отрезана. Ховард отрезал последний слой кожи.

Нога продолжала двигаться.

Столь дикого зрелища Дэну никогда в жизни видеть не приходилось, и первым импульсивным желанием было порубить ампутированную конечность на куски или сжечь ее в кремационной печи. Но тут же возникла картинка мелко порубленных осколков, каждый из которых продолжает двигаться сам по себе, подчиняясь неведомой силе, и обугленных костей, прыгающих среди пепла.

Отделенная от тела, нога выскользнула из-под удерживающих ремней, упала на пол и, лежа на боку, продолжала сгибаться и разгибаться в колене, описывая круг по линолеуму в тщетной попытке ходьбы.

В его обязанность входило запаковать ногу, но лишь втроем им удалось усмирить конечность, поднять и упрятать ее в мешок. Дэн отнес ее в морозильную камеру, где уже находились другие части тела Энгстрема. Нога продолжала биться в пластиковом мешке, и он очень надеялся, что с Божьей помощью мороз как минимум замедлит ее движения, если не прекратит их окончательно.

Потом он вернулся к столу, где производилось вскрытие.

И они повторили всю операцию еще раз.

Лишь почти в три часа дня, спустя шесть часов после того, как в прозекторской появились Ховард и Бригэм, все было закончено, стол вычищен, видеокамеры и магнитофоны выключены. Пока все трое отдыхали в кабинете Дэна, выпивали, обменивались бумагами и обсуждали процесс аутопсии, были сделаны копии видеопленок и аудиозаписей. Ховард признался, что ничего подобного ему видеть не приходилось и что он бессилен объяснить такую посмертную активность. Именно длительная, непрекращающаяся природа этой деятельности, столь четкой и целенаправленной, более всего заинтриговала Бригэма. Он не мог представить, как это могло произойти, но специфичность этой деятельности предполагала причину и цель. При этом в причине смерти Энгстрема никто не сомневался – раковые опухоли были настолько ярко выраженными и метастазирующими, что можно было счесть почти чудом, что тот продержался столько, сколько продержался, – но причина его жизни послесмерти оставалась вне постижения.

Они расстались, так ничего и не решив. Ховард и Бригэм оба пообещали подключить мощные ресурсы своих уважаемых организаций и обменяться мнениями через неделю.

Сотрудник Центра взял одну ногу, сотрудник ФБР – другую. Остальное тело принадлежало ему, и оно было абсолютно и безусловно мертвым. Таким образом, проблема была решена. Дэн напечатал отчет о проведенной аутопсии и разрешил передать то, что осталось от Джона Энгстрема, в морг, определенный семьей покойного.

Он проследил, как работники морга переложили укрытое в мешок тело – или то, что от него осталось, – на растяжку, помещенную на носилки. Рука еще помнила движение сокращающихся мышц. Сегодня утром он, находясь один в прозекторской, смеялся этому ощущению, но сейчас он даже не мог вспомнить, что его так рассмешило.

Его передернуло.

Это было не смешно.

Всё это было совершенно не смешно.

3

Он оказался у него на столе утром в понедельник. Доставленный анонимно, как и предыдущие.

На наклейке было напечатано название: ВОЛЧИЙ КАНЬОН.

Прежде чем вскрыть, Маккормэк некоторое время разглядывал большой конверт из плотной желтой бумаги. Последний раз он получал такой два года назад. В нем было сообщение, что Тодд Голдмэн, его правая рука и связующее звено с местными представителями власти Волчьего Каньона, покончил с собой.

Волчий Каньон.

Именно он возглавлял расследование. Или то, что официальноименовалось «расследованием». Ибо для установления истинных причин происшедшего никаких особых усилий и не предпринималось. Никто не был заинтересован в выяснении того, почему не были эвакуированы жители города или, тем более, кто несет за это ответственность. Главной задачей было сохранение тайны, умолчание о самом факте существования этого поселения и полная гарантия того, что ни одно слово не просочится наружу – тем более в прессу – о том, что правительство Соединенных Штатов не только приютило, но и активно поддерживало целое сообщество колдунов.

Выражение «убедительное опровержение» еще не было высказано, но смысл, стоящий за ним, был актуален определенное время, а это и было их истинной целью – если какая-то информация о Волчьем Каньоне каким-то образом вдруг всё-таки всплывет, сделать так, чтобы все лица, находящиеся выше определенной ступени служебной иерархии, могли и перед судом заявить о своем полном неведении. Суть же была в том, что тогда, в начале «холодной войны», действующий президент никаким образом не мог быть ассоциирован с бандой безбожных колдунов. Хватало одних язычников-комми, ибо поддержка тайного общества любителей заклинаний здесь, дома, на доллары налогоплательщиков, могла вполне стать основой для импичмента.

Операция прошла с полным успехом. Не только никто ничего не узнал про колдунов – даже сами строители плотины, – но и ни пресса, ни широкая публика ничего не узнали про затопление. Никто из имеющих отношение к Волчьему Каньону не выступил с публичными заявлениями и не обладал достаточными сведениями, чтобы представить их на слушания в Конгрессе – за закрытыми дверями или как-то иначе. Этаплотина выдержала.

Но у него самого остались вопросы. Несмотря на то, что он сам возглавлял расследование, Маккормэк так и не смог установить, было затопление случайным или преднамеренным. Их истинной миссией было подавить все слухи, а не докопаться до правды, и они следовали своему предписанию буквально: посещали место события, обследовали трупы, беседовали с рабочими и тихо закрывали папки с делами. Нельзя было исключить, что кто-то где-то из верхних слоев администрации Эйзенхауэра прознал о существовании Волчьего Каньона, проявил политическую благонадежность и решил, что город следует уничтожить, а населению заткнуть рот. Сама по себе идея возведения второй плотины в такой близости от первой была весьма необычной, и хотя доводы выглядели убедительными, он не исключал и наличие высшего мотива в решении, направленном на нейтрализацию того, что могло бы стать политической атомной бомбой в те времена гонений на коммунистов.

А может, тут вообще не обошлось без нечистой силы.

Прошло много времени, и он начал заниматься неофициальными поисками. По мере того как он поднимался по ступеням служебной лестницы, былая осмотрительность уступала место любопытству, и он давал понять некоторым надежным людям из различных агентств, что интересуется всеми новостями, имеющими отношение к Волчьему Каньону.

И вот пришел очередной конверт. Маккормэк сидел и перебирал копии присланных документов. По мере знакомства с материалами настроение портилось. Как и ранее, здесь не было ничего конкретного, но даже косвенное отношение к Волчьему Каньону накладывало на них зловещую тень, которой в ином случае никто бы и не почувствовал.

Он прочитал одно свидетельство о смерти и результаты вскрытия.

Второе.

Честно говоря, он никогда всерьез не верил в колдунов. Нет, он верил, что они сами считают себя колдунами, но что касается магических порошков, мистических ядов и прочих фокусов-покусов мумбо-юмбо, то это, на его взгляд, было полнейшей чушью. Наследие семнадцатого века, а отнюдь не то, к чему можно серьезно относиться в конце второй половины века двадцатого.

По крайней мере он так думал до недавних пор.

Сейчас он в этом уже сомневался.

Несколько недель назад Расс Уинстон, один из заместителей министра министерства внутренних дел, был убит здесь, в округе Колумбия, в своем собственном гараже, весьма «необычным», как было сообщено прессе, способом. На самом деле это было очень мягко сказано. Он был разорван пополам, а его сын и внук рассказали следователям, что на него напало мелкое создание, волосатая зубастая тварь, которая затаилась в ожидании Уинстона и мгновенно исчезла после того, как все произошло.

Монстр.

Монстры и колдуны.

Это персонажи детских сказок, а не явления, которые следует всерьез воспринимать государственному агентству. Но государство отнеслось к этому серьезно и вновь сделало все возможное, чтобы уберечь общество от информации, с которой, по его мнению, его граждане совладать не в состоянии.

Он знал Расса Уинстона по Волчьему Каньону. В ходе расследования он брал у него интервью. Расс был одним из начальников смен и показался ему более сообразительным, более толковым, более наблюдательным, чем многие его коллеги, и неудивительно, что тот постепенно оказался в Вашингтоне. В течение многих лет они поддерживали ни к чему не обязывающие контакты, которые возникают между случайными знакомыми, но никто из них ни разу больше не заговаривал про Волчий Каньон, и сейчас Маккормэк жалел об этом. У него всегда было впечатление, что Расс чувствует себя виноватым за затопление и так и не смог смириться с этим. Это была одна из причин, по которым Маккормэк никогда не затрагивал эту тему при их редких возможностях для общения. Сейчас ему оставалось лишь теряться в догадках – знал ли бывший начальник смены и замминистра больше, чем говорил, и основано ли было его чувство вины скорее на этом знании, нежели на ошибочно взятой на себя ответственности.

Другое сообщение касалось человека из Юты, бухгалтера, умершего от рака. Бухгалтера ничто не связывало с Волчьим Каньоном, но местный коронер обратился к ФБР и Центру контроля заболеваний, потому что человек продолжал ходить после смерти.

Очевидно, тот, кто доставил ему этот конверт, решил, что какая-то связь существует.

Маккормэк тоже так думал, поэтому внимательно прочитал всю информацию, включая две статьи – из местной газеты штата Юта и одного таблоида. Из них следовало, что признаки жизни после смерти проявлялись в ногах. Сейчас их изучением занялись большие люди из Бюро. Южная Юта не так далеко от Аризоны и Волчьего Каньона, и не требовалось большого усилия предположить, что некая связь действительно существует.

Но правда ли всё это?

Постоянно циркулировали слухи о том, что Советы занимаются изучением экстрасенсорики, психокинеза, эффекта Кирлиан и тому подобного. Если подобные психические феномены действительно существуют, возможно, Соединенным Штатам следовало бы пойти в масть. Возможно, надо было бы дать возможность Пентагону проникнуть в Волчий Каньон, использовать тамошних колдунов как дополнительный ресурс, а не уничтожать их самих и все следы их существования под рукотворным озером.

Но было ли это результатом несчастного случая или обдуманных действий – сейчас уже слишком поздно что-либо изменить.

Он позвонил Грегу Росситеру из Бюро. Росситер имел некоторый опыт общения с паранормальными явлениями и так или иначе считал себя специалистом в этом вопросе. Недавно ему удалось выбить из тайных бюджетных источников финансирование на установку новой базы данных, чтобы систематизировать незавершенные дела по основаниям потенциальных сверхъестественных явлений. Росситер мог бы стать посмешищем для всего ФБР, если бы не тот факт, что ему действительно удалось распутать множество нераскрытых убийств за последние несколько десятилетий. Доказав, что все они были совершены одним и тем же убийцей, а убийца этот был вампиром и скрывался в Аризонской пустыне. Он был в составе той группы, которая выезжала по делу о монстре, и хотя тело не было обнаружено, косвенных доказательств и показаний очевидцев было достаточно, чтобы подтвердить его гипотезу. Не все поверили в историю Росситера про вампира, но среди высокопоставленных лиц хватило и других, благодаря чему он перебрался из Феникса в Вашингтон. Маккормэк знал его по многочисленным курсам и семинарам, и хотя Росситер не относился к тем, с кем бы он захотел поделиться своими предположениями по поводу Волчьего Каньона, похоже, настало время посвятить агента в это дело.

Росситер прибыл после ленча. Обменявшись краткими неформальными приветствиями, Маккормэк передал агенту папку и попросил ознакомиться с представленными материалами. Росситер сел и начал листать документы.

– Я знаю этот район, – заметил он, подняв голову. – Аризона. Я там вырос.

– Читайте дальше.

Маккормэк смотрел на потоки машин за окном. Тишину кабинета нарушало лишь негромкое гудение вентиляции, наполняющей комнату теплым воздухом, да периодическое шуршание перелистываемых агентом страниц.

Дочитав до конца, Росситер встал и принялся энергично расхаживать по кабинету, из чего Маккормэк мог сделать вывод, что информация его очень взволновала.

– Какова подоплека всего этого? В чем здесь ваш интерес? Я увидел здесь некоторые документы Бюро, стало быть, у вас есть определенные связи, снабжающие вас подобной информацией, но зачем? И почему вы обратились ко мне?

Маккормэк сделал ему беглый обзор дела под названием «Катастрофа в Волчьем Каньоне», как они собирались назвать его, если какая-то информация просочится в прессу. Он объяснил, каким образом возникло поселение колдунов, где они могли избежать гонений, и каким образом после завершения строительства второй плотины в Волчьем Каньоне город был затоплен, хотя эвакуация была проведена не полностью и погибли шестьдесят три человека. В то время он работал в министерстве юстиции и возглавлял расследование по личному распоряжению Генерального прокурора.

Им удалось полностью избежать утечки информации о том, что произошло, и через две недели расследования он закрыл дело, определив происшествие как несчастный случай. Однако в этой ситуации оставалось немало неясного, и он до сих пор сохранил к ней интерес, все эти годы отслеживая материалы, имеющие отношение к Волчьему Каньону.

– Могу предположить, – заметил Росситер, – что вы по сей день сохранили интерес именно потому, что вам не дали возможности прийти к истинным заключениям. Вашей задачей было не расследование, вашей задачей было скрыть соучастие, подготовить доклад, который бы освободил все ветви государственной власти от обвинений в причастности к этим смертям.

Маккормэк посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Я понимаю, вы не можете этого сказать. Естественно. Вероятно, это и помогло вам оказаться там, где вы находитесь в настоящее время. Но должен отметить, на основании того, что вы мне рассказали и что я вычитал в этой папке, это не просто некий городишко, населенный чудаками, которые считали, что могут летать на метле и общаться с дьяволом. В этом месте была какая-то сила, она до сих пор существует и распространяется. – Росситер покачал головой. – Я знаю, что обо мне думают наверху. Я знаю, что далеко не для всех я являюсь образцом идеального агента. Но я также знаю, что я видел, что испытал на себе лично. Я представляю, что там происходит. Мы с вами живем не в черно-белом мире, и если Бюро не начнет специальную программу, мы окажемся отброшенными назад гораздо дальше, чем в настоящее время. Нам необходимо активно заниматься подобными инцидентами, а не складывать их под сукно и изобретать идиотские объяснения, которые успокоят власть имущих. Нам необходимо разработать стратегию поведения в подобных ситуациях.

– О чем вы говорите?

– Я хочу съездить туда. Я знаком с местными властями, знаком с этим районом. Не знаю, известно вам или нет, но я довольно долго прожил в этой части Аризоны и должен заметить, там происходит много странного. Думаю, мне удастся выяснить то, что вы хотите узнать.

– Блестящая мысль. Честно сказать, я очень надеялся, что вы так скажете. Поэтому я к вам и обратился. Я хотел, чтобы вы познакомились с этим.

– Впрочем, мне потребуется ваша помощь, – скептически посмотрел на него Росситер.

– Моя помощь? Почему?

– Потому что вы можете придать этому делу официальный характер. Вы можете позвонить в Бюро и сделать специальный запрос, чтобы я возглавил специальную комиссию или расследовательскую группу. Если поступит запрос из министерства юстиции, они не откажут.

– Почему вы сами не можете это сделать? – заартачился Маккормэк. – Бюро уже исследует ногу того бухгалтера. Это открытое дело. Подключитесь к нему.

– Во-первых, я не могу просто подключиться. Меня должны подключить. Во-вторых, я не самый уважаемый сотрудник ФБР в этом смысле. Если вы вдруг не обратили внимания, несмотря на мои признанные успехи, несмотря на то, что мне говорят и обещают, в настоящее время я на очень коротком поводке и не могу вот так запросто взять и выписать себе билет.

Он подался вперед, и Маккормэк увидел в глазах молодого человека блеск азарта, смешанного с амбициями.

– Тут вы мне и нужны. Мне нужна легитимность. Мне нужен тот, кто меня подтолкнет. Человек с безупречной репутацией. Уважаемый, властный и влиятельный человек, который будет стоять за моей спиной.

– Я не...

– Что «не»? Не хотите ввязываться? Вы уже ввязались. И если вы хотите когда-нибудь все-таки выяснить, что произошло – что в действительности произошло, – вы поддержите меня. Это редчайшая возможность. В вашем положении это не грозит ни особенным взлетом, ни падением. Победа, поражение или ничья – вы останетесь тем же. Вы находитесь так близко, что ваше восприятие искажено, но, поверьте мне, это не взрыв в Оклахома-Сити. Это не самое крупное дело. Это всего лишь завершенное расследование сорокалетней давности, некоторые из второстепенных участников которого недавно отошли в мир иной. Никто не обратит внимания, если вы тихо распорядитесь начать новое расследование происшедшего на основании этого факта.

– Не знаю, – облизнул Маккормэк внезапно пересохшие губы.

– Да чего тут не знать? Вы позвали меня посоветоваться. Я изложил вам свое мнение. Вы можете воспользоваться своей властью, чтобы открыть новое расследование, совпадающее с делом, которое ведет ФБР, и потребовать назначить меня главным.

– Я... Я не могу взять на себя такую ответственность.

– У меня было предчувствие, что вы так скажете, – кивнул Росситер и, бросив папку на стол, добавил: – Только потом не жалуйтесь мне, что вам так и не удалось узнать правду.

Маккормэк встретился с ним взглядом, но промолчал.

Агент выждал некоторое время, как бы ожидая окончательного ответа, после чего направился к двери.

– Если передумаете – знаете, где меня искать.

Маккормэк хотел что-нибудь сказать, хотел задержать Росситера, но мысленно увидел раздувшиеся от воды тела мужчин и женщин, которых им удалось выловить из озера.

И испугался.

Он смотрел на дверь еще несколько минут после того, как она закрылась.

Возможно, подумалось ему, что он на самом деле не хочет знать правду.

Включив измельчитель бумаг, расположенный рядом со столом, он взял папку и начал вкладывать в машинку листы из нее – один за другим.

Тогда

1

Мир изменился.

Территории стали штатами, тропы, караванные пути и дороги испещрили когда-то девственные земли Дикого Запада. В городах появились технические устройства, называемые телефонами, с помощью которых друзья и родственники могли на огромных расстояниях разговаривать между собой.

Люди больше не боялись чудес.

Наука превратила чудеса в повседневность.

Уильяму не нравился этот новый мир. Появляясь в городах, чтобы продать или купить товары, посещая Феникс, Альбукерк или Солт-Лейк-Сити, он с тяжелым чувством наблюдал обыденное отношение к тому, что ранее вызвало бы вздох изумления. Даже давние обвинения в ереси, богохульстве и сношениях с дьяволом казались предпочтительнее этого скучного неверия, и оставалось лишь сокрушаться по поводу опошления чудодействий.

Наука узурпировала роль колдунов. Люди теперь могли сами творить чудеса. В Денвере он слышал дискуссию об ученом по имени Дарвин, который постулировал «выживание самых приспособленных» и, судя по всему, полагал, что природа сама обеспечивает все, что нужно, и отбрасывает лишнее, и с помощью «естественного отбора» определяет, каким видам животных суждено жить дальше.

Возможно, он сам способствовал вымиранию своего рода тем, что изолировал их, обеспечил безопасное существование в укромном месте. В них больше не было необходимости они больше не несли никакой полезной функции. Они просто существовали и, не имея перед собой большой цели, просто откололись от основного потока жизни на земле, превратились в тихое умирающее болото на берегу великой и могучей реки.

Он лежал в постели, глядя в темноту, испытывая потребность опорожнить кишечник, но не имея ни малейшего желания выходить в укромное место по такому холоду. Подобные сомнения всегда посещали его по ночам, но в последнее время они стали возникать все чаще и чаще.

Такого развития событий он не мог вообразить. Его намерения были благородны, помыслы – чисты, и в те давно минувшие дни, когда его изгнали из последнего города и он направился на Запад в тщетных поисках мира, которого не существовало, ему даже себя удалось убедить в том, что он – великий человек, которому пришла в голову великая идея, которая способна навсегда изменить жизнь его народа.

Однако время показало ложность этой идеи, и теперь он уже думал, что лучше бы ему было никогда не оказаться в этом месте и не предпринимать попытки основать город.

И никогда не встретить Изабеллу.

Да. Об этом он сожалел больше всего. Она оказалась источником всех его проблем, и если бы он никогда с ней не встретился, все могло бы пойти иначе.

Он повернулся на бок, потом сел и поморщился. Ныли и болели все мышцы. Он становился старым и дряхлым. Силами он был крепок как никогда. Более того, с годами они лишь возрастали. Но тело слабело. Он уже не мог ходить без боли, и если не наводил на себя подкрепляющее заклинание, руки тряслись даже тогда, когда он держал предмет не тяжелее ручки для письма.

Изабелла не изменялась.

Он посмотрел на нее, лежащую рядом на старой медной кровати. Она оставалась такой же юной, как всегда, кожа была гладкой, как алебастр, лицо сохраняло ту прежнюю дикую красоту, которая так покорила его на дороге в районе Шайенна много лет назад. Во сне она стянула с себя покрывало, подставив свежему ночному воздуху обнаженные груди – округлые, идеальной формы, с гордо торчащими сосками... Ему до сих пор не приходилось встречать столь удивительно выглядящей, женщины.

Он уже понял, что она не такая, как он. В ней было нечто отличное, нечто большее.

Нечто злое.

Ему потребовалось немало времени, чтобы признать это. Даже после того, как она избавилась от большинства его первой группы, даже после того, как умерли другие, он упорно не хотел возлагать на нее вину. Он любил ее. Или думал, что любит. А вместе с любовью возникало не только инстинктивное желание защитить ее, но и добровольная слепота к ее недостаткам, которая мешала ему увидеть то, что было очевидно для многих других.

И когда нормальные люди попадали в их регион, когда она начинала чистки и гонения, когда она начала устраивать сожжения на костре, он все еще отказывался признавать, что происходит, хотя в ночные часы, которые проводил в одиночестве, без нее, страшно мучился всем этим, теряясь в догадках, является ли та Изабелла, которую он видит, настоящей, или это просто идеализированный образ, который застит ему глаза и не дает признать правду.

Последние десять лет были просто сущим адом. Фермеров и поселенцев, прибывавших осваивать близлежащие территории, систематически убивали или изгоняли прочь, методично терроризировали, с помощью магии или без оной, а он лишь беспомощно стоял в стороне и наблюдал, как Изабелла по всей земле сеет смерть. Многие из колдунов способствовали ей в этом. По крайней мере на первых порах. Они одобряли действия Изабеллы и поддерживали ее. Они сами и их семьи сами подвергались гонениям большую часть жизни, поэтому с легкостью ухватились за возможность отомстить тем, кто в свое время поступал с ними аналогичным образом. Зуб за зуб. Некоторые, впрочем, относились к этому отрицательно, но эти инакомыслящие, кто остался, а не предпочел скрыться из города среди ночи, чтобы поискать счастья где-нибудь в другом месте, хранили молчание, запуганные растущим автократизмом правления Изабеллы.

Он тоже испытывал страх.

Изабелла открыла один глаз, поглядела на него и похотливо подмигнула, словно напоминая о том, чем они занимались вечером, перед сном – за что теперь расплачивалось его больное тело.

– Все в порядке, дорогой? – улыбнулась она.

– Все прекрасно, – заставил себя улыбнуться Уильям и опустил голову на подушку.

* * *

Его отношение менялось постепенно. Каждый новый акт насилия подтачивал его доверие к собственной жене, но лишь на другой день подлинная сущность Изабеллы предстала перед ним во всей полноте.

Все утро он провел один дома, как это часто бывало в последнее время, но когда Изабелла не появилась, чтобы приготовить ленч, и когда еще несколько часов прошло без малейших известий о ней, он решил отправиться на поиски. В душе уже возникло дурное предчувствие, и хотя за все прошедшие годы он так и не смог научиться читать Изабеллу, интуиция его никогда не подводила.

Ее не было ни в баре, ни в торговых рядах, ни в библиотеке, ни у галантерейщика. Ее не было в городе. Он не чувствовал ее присутствия ни в одном из домов, поэтому оседлал лошадь, укрепил усталое тело заклинанием и направился по северной дороге.

Он нашел ее в верховьях каньона, поблизости от первой шахты заброшенного рудника. Она весело потрошила длинным зазубренным ножом маленькую девочку. Девочка молчала – либо потеряв дар речи от ужаса происходящего, либо пораженная молчанием с помощью магии, и лишь дикие судороги и конвульсии ее расчлененного тела выдавали невыносимую боль, которую она испытывала. После последнего рейда, проведенного против поселенца, прошло немало времени, и старые шрамы на лице и ногах девочки убедили его, что Изабелла оставила ребенка в живых, чтобы использовать как игрушку.

Девочка.

Изабелла обернулась, посмотрела на него, улыбнулась, вырвала из груди девочки сердце и впилась в него зубами. Судороги прекратились.

До этого момента он всегда мог найти оправдания ее действиям. Но этот образ Изабеллы, забавляющейся с невинным ребенком, потряс его до глубины души. Она была не просто колдуньей, сверхревностно оберегающей себя и своих людей от возможной беды. Она была монстром.

Нечто злое.

Только сейчас он понял то, что следовало понять гораздо раньше: именно она убила Джеба и иссушила его тело.

Она была вампиром.

Только она была не совсем вампиром. После смерти друга он познакомился с кое-какой литературой на эту тему, и помимо того, что она не старела и, по всей видимости, обладала способностью извлекать флюиды из человеческого тела, она не обладала никакими характерными признаками вампира. Ей не требовалась кровь для поддержания собственного существования, она не была недееспособна днем и не воодушевлялась лишь по ночам. Она не боялась креста и любила чеснок.

Нет, Изабелла была чем-то иным, и самое большее беспокойство вызывало то, что за все эти годы совместной жизни она так и осталась для него полной загадкой.

Насколько он мог понять, она была единственной в своем роде. За всю совместную жизнь она ни разу не упомянула о каких-нибудь людях из своего прошлого – за исключением той истории о борделе в Канзас-Сити, в которую он никогда не верил. Она никогда не показывала, что скучает по семье или какому иному обществу, никогда не показывала, что ожидает появления кого-то другого.

Он вспомнил про монстра, на которого они с Джебом наткнулись в каньоне.

Он вспомнил про Плохие Земли.

Может, она была последней из вымирающей породы. Может, существа, которые населяли эти земли до появления здесь человека, вымерли, а она оказалась единственной, кому удалось выжить благодаря уму.

Опять Дарвин.

Кажется, все в эти дни сводится к Дарвину.

Если бы он обладал достаточной силой, он бы убил ее на месте. Он бы остановил ее сердце или расплавил его, или взорвал ее, но он не обладал ее силой, никогда не обладал ее силой, и она это знала. Она отбросила маленькое растерзанное тельце на камни. Он отвернулся от шахты, чувствуя приступ слабости, и пустил лошадь в галоп в обратную сторону. Вернувшись в город, он спрятался в собственном доме.

Изабелла вернулась много часов спустя – чистая, свежая и явно довольная. Они ни словом не обмолвились о встрече в каньоне, и он понял, что она рассчитывает, что он не станет предпринимать никаких действий.

Они молчали за ужином и после.

Он ушел спать один.

Среди холодной ночи он опять проснулся с непреодолимым желанием облегчиться. Хотя он ушел спать один, Изабелла улучила момент забраться в кровать вместе, и теперь ее голова покоилась на соседней подушке. Одной рукой она мягко обхватила его гениталии. Он сел, посмотрел на нее сверху вниз, и от выражения извращенной удовлетворенности на ее лице у него буквально все перевернулось внутри. Изначально он не собирался ничего предпринимать в связи с тем, что увидел в каньоне. Вернувшись домой, он испытал нечто вроде морального паралича. Но теперь, вспомнив, что она сделала...

что ОНИ сделали

...и увидев ее вот так спящей, забывшей об осторожности, уязвимой, он внезапно обрел силу сделать то, что сделать было необходимо.

Он убил ее во сне.

Он убил ее, но она не умерла.

Он накрыл ей лицо подушкой, прижал и давил до тех пор, пока не заломило руки, а когда снял...

Она дышала по-прежнему и спала по-прежнему.

И улыбалась.

Холод, который охватил его, был не от воздуха с улицы, просачивающегося между щелей оконных ставен, не от ревматизма, постоянно досаждающего его костям. От попятился от кровати. Руки тряслись, во рту пересохло. Он ждал, что вот сейчас она сядет, откроет глаза, оценит его попытку покушения на ее жизнь и отомстит каким-нибудь образом. Но она оставалась недвижной, сонной, и лишь по ехидной улыбке на лице можно было понять, что она знает, что он с ней делает.

Он набросил быстрое заклятие на кровать и все, что в ней, сдерживающее заклятие и принялся метаться по комнате в поисках оружия, решительно намеренный довести до конца начатое дело.

Он отрезал ей голову ее собственным ножом – ножом с длинным зазубренным лезвием, которым она потрошила девочку. Кровь брызнула и хлынула ручьем. Он остановил кровь порошком жабы, отделил голову от тела, но она все равно жила. Глаза мигнули и открылись; рука поднялась и спокойно почесала щеку.

Он понял, что она играет с ним.

Она посмотрела не него и покачала головой – существующая отдельно от тела голова наклонилась из стороны в сторону на подушке, грубо отсеченные артерии болтались в шее, как живые красные черви.

Он был весь в крови, равно как и простыни, одеяло и пол. Никогда в жизни ему еще не было так страшно. Больше всего пугало понимающее выражение ее глаз, ибо он хотел покончить n ней мгновенно, чтобы она не поняла, что случилось, и не успела осознать его предательства.

Но задуманное не получилось, и широко открытые глаза внимательно следили за его суетливыми и неловкими попытками убить ее. Сознание того, что она знает, что происходит, наполнило его совершенно незнакомым и диким страхом, страхом, которого он непереживал никогда в жизни.

С криком он ухватился за край подушки, дернул на себя, и голова скатилась на пол. Затем он расчленил тело надвое, произнес быстрое и грязное заклинание и вывалился на улицу, глубоко дыша, заполняя свои старые усталые легкие чистой свежестью холодного ночного воздуха и стараясь избавиться от вкуса и запаха крови, забившего рот и ноздри.

Он надеялся сохранить ее смерть в тайне, по крайней мере на какое-то время, и потом объяснить ее естественными причинами. Но, видимо, пробой в силе был таким ощутимым, что десятки людей в ночных колпаках и наброшенных на плечи одеялах уже столпились у изгороди. Он оглядел лица присутствующих, ожидая противостоять возмущению тех, кто поддерживал ее в ее «чистках». Но то, что он увидел, наполнило сердце радостью.

Облегчение.

Благодарность.

Они были рады, что ее не стало, благодарны за то, что он убил ее.

Пошатываясь, он сошел с крыльца, пересек маленький дворик, вышел за ворота и попал в объятия Ирмы Кейхорн и Сюзен Джонсон.

К этому моменту глаза его уже были так полны слезами, что он ничего не видел перед собой.

* * *

Они решили не дожидаться утра.

Несколько мужчин вошли с ним в дом. Мэттью, Джошуа, Клетус и Рассел вынесли две половины тела, произнося нараспев заклинания, отгоняющие злобу, и заклинания, защищающие их самих. Уильям нес голову, засыпав ее порошком из костной муки, чтобы предотвратить ее воскрешение. Несмотря на раздирающие его чувства, Уильям не сомневался, что поступил правильно.

К этому времени перед домом собрался уже почти весь город. Жители молча сопровождали мужчин, несущих останки Изабеллы, по всей Главной улице и далее, в сторону каньона. Дорога, ведущая из города в темноту, перешла в тележный тракт, потом – в конскую тропу.

Уильям чувствовал, что ему следовало бы объяснить, что он сделал и почему, но не знал, как это выразить, да и, по правде говоря, слова были здесь ни к чему. Горожане и так что-то поняли, а он, улавливая настроение толпы, не чувствовал ничего, кроме поддержки.

Они продолжали свой путь во мраке.

Пещера находилась в начале каньона, в болотистом районе, поросшем папоротниками.

Он с самого начала намеревался захоронить ее здесь. Пещера была далеко от города, но все же в пределах Волчьего Каньона, и располагалась в достаточно уединенном месте, дающем возможность надеяться, что ее не обнаружат. Его волновало не то, что кто-нибудь сможет причинить ей вред, а то, что она бы не могла причинить вред другим. У него не было никакой уверенности, что смерть привела ее в полностью бессильное состояние, и хотелось быть уверенным, что сделал все возможное для обеспечения выхода ее из строя навечно.

Он шел во главе процессии, с трудом переставляя ноги по грязи, продираясь сквозь кустарники, густо разросшиеся на этом участке реки с относительно слабым течением. Под нависающим выступом скалы, среди густых зарослей папоротника, навсегда укрытых от солнца и питаемых журчащим ручейком, стекающим откуда-то сверху, зиял вход в пещеру – низкое, узкое отверстие, за которым скрывалось достаточно просторное помещение. Они вошли туда один за другим, и кто-то быстро создал песочного цвета огонь для освещения.

– Мы оставим ее здесь, – сказал Уильям. – Положите тело по разным углам.

Тут он ощутил под руками какое-то движение, отталкивающее неестественное шевеление, и от неожиданности выронил голову. Она упала с глухим стуком, покатилась и замерла уставившимися вверх открытыми блестящими глазами. Он почти ожидал чего-то подобного, и тем не менее оказался застигнут врасплох. Он глядел на голову, не имея ни малейшего желания поднимать ее, боясь к ней прикоснуться. Глаза моргнули, лицевые мускулы дернулись, и он понял, что ни костная мука, ни заклятия не в состоянии блокировать ее волю.

Он сделал шаг назад. Мужчины, несшие две половины тела, разложили их по углам и присоединились к остальным, сгрудившимся у огня. Все взгляды были прикованы к нему.

Уильям услышал шепот и увидел, как шевельнулись губы Изабеллы. Глаза посмотрели прямо на него, потом повернулись в сторону толпы. Температура внезапно упала; от леденящего воздуха даже потускнело пламя огня.

Несмотря на отсутствие тела и легких, с губ отрезанной головы послышался громкий и ясный голос Изабеллы:

– Никто из вас не уйдет, когда воды придут. Я проклинаю вас. Я проклинаю вас и ваших потомков, и я пожру души ваши, ибо такова будет месть моя за смерть мою. И горе тому, кто встанет между нами, и горе тем, кто принесет воды...

Она продолжала произносить литанию мрачных обещаний, которым, казалось, не будет конца. Уильям передернул плечами. Холод между лопатками возник не из-за ее проклятий. Скорее, от слов, которые она произносила, и архаичного строя речи. Теперь он на эмоциональном уровне ощутил то, что раньше подсказывало сознание: она была другой, она была не такой, как они. Она была гораздо старше, чем он, и настолько иной по своей структуре, что никто из них этого не мог даже вообразить.

– ...и когда я восстану к жизни от жизней ваших и потомков ваших, я буду сильнее, чем вы можете представить себе. Армии склонятся предо мной. Так было предсказано, и так будет.

Мэри, Ингрид и еще несколько человек уже тихонько пятились из пещеры, стараясь не привлекать к себе внимания. Гробовое молчание всех, кто был свидетелем этой сцены, сказало ему ярче любых слов о том страхе, который они все испытали от проклятий, произносимых головой Изабеллы.

Уильям огляделся, потом нагнулся, поднял большой камень и с размаху опустил его на говорящую голову.

Голос прервался, лишь звук последних слов эхом отдавался в стенах пещеры. Здоровенный обломок песчаника полностью накрыл ее лицо; лишь с одной стороны торчали извивающиеся жилы, а с другой – спутанным комком лежала дикая черная грива волос. Брызнувшая во все стороны кровь булькала и быстро впитывалась в песчаную почву.

Уильям произнес несколько слов, усилив интенсивность огня. Собрав все свои знания и мастерство, накопленные почти за семь десятилетий пребывания на земле, он приковал ее к этому месту, огораживая от вмешательства извне и запирая то, что от нее оставалось, в этой пещере.

– Выходите! – громко приказал он остальным. – Быстро. Ждите меня у реки.

Он присоединился к ним двадцать минут спустя с ощущением полной опустошенности и безумной слабости. Они замуровали гробницу; совместными усилиями вызвали оползень, который накрыл вход в пещеру, и к тому времени, как небо на востоке начало розоветь, они уже тяжело двигались в сторону города.

2

Все годы, которые оставалось ему жить, Уильям пытался забыть об этом инциденте, старался избегать воспоминаний об Изабелле, но это оказалось невозможно. Она слишком глубоко врезалась в его жизнь, слишком тесно оказалась связана с историей этого места, и даже сознательное избегание мест, вызывающих наиболее сильные ассоциации с Изабеллой, вынуждало думать о ней.

Не остался ли ее дух до сих пор здесь, в каньоне, в доме, где она умерла? Уильям не знал этого, потому Что не делал и малейшей попытки войти в контакт с ней. Этого, насколько он знал, не делал и никто другой. Такой контакт мог быть опасен, об этом они все слишком хорошо знали, и даже в Волчьем Каньоне магия, которой ранее пользовались совершенно свободно, стала применяться все реже и реже, поскольку они сознательно наложили на себя эти ограничения, стараясь избежать повторения недавнего прошлого.

Город увядал. Кое-кто покинул его, на их месте появились новые люди. Дни гонений и преследований, казалось, миновали. Волчий Каньон пережил свое основное практическое предназначение. Глядя на него сейчас, глядя объективно, Уильям не мог не признать, что в первую очередь их свел друг с другом страх; страх, а не чувство сообщности или товарищества позволил им создать в дикой местности некое подобие общества. Его мечта об утопическом селении, где он и ему подобные смогут жить мирно и счастливо, вдали от зла и пороков так называемой цивилизации, оказалась именно тем, чем и была, – мечтой. Глупые желания самонадеянного и чрезмерно эмоционального молодого человека.

Однако некоторые остались, у многих родились дети.

Постепенно бегство остановилось и уровень населения стабилизировался.

В окрестностях города селились другие люди, не гнушающиеся тяжкого труда, обзаводились фермами, ранчо. Их никто не прогонял, не терроризировал, к ним относились приветливо, как к соседям. Уильям не имел возможности выяснить, знают они или нет, что население Волчьего Каньона состоит из колдунов. Убив и захоронив Изабеллу, он снял с себя все притязания на власть и даже не принял участие в голосовании, когда город впервые демократическим путем выбирал себе мэра и шерифа.

Он уже слишком долго прожил, и когда здоровье серьезно \"ухудшилось, он испытал только облегчение. Он был более чем готов к уходу.

На смертном одре ему было видение – образ из будущего, который, по словам Изабеллы, она видела довольно часто, но ему не доводилось никогда. Он лежал один. Кто-нибудь из женщин города навещал его ежедневно, приносил по утрам еду, но он ясно дал понять, что в компаньонах не нуждается и желает, чтобы его оставили в покое.

В видении было рукотворное озеро со стеноп из гладкого камня, возвышавшейся на сотни футов над вершинами каньона. Стена эта царила над водной гладью.

Теперь он понял смысл проклятия Изабеллы. Городу суждено исчезнуть под водой. Он понял, что все колдуны, живущие в нем, обречены остаться здесь навсегда, утонуть, в полном соответствии с ее предсказанием. После смерти Изабеллы несколько семей покинули город, и он знал, что они тем самым надеялись нейтрализовать проклятие, хотя она и предрекала, что никому не будет позволено скрыться. Но смысл зачастую постигается не сразу. Только сейчас он понял, что она говорила о том, что все, кто будет находиться в Волчьем Каньоне в тот момент, когда будет создано озеро, погибнут.

Он хотел сообщить об этом остальным, хотел эвакуировать город и наложить отпугивающее заклятие на это место, чтобы никто больше даже не осмелился селиться в Волчьем Каньоне, и тем самым навсегда разрушить планы Изабеллы.

Но он никому не мог этого сказать.

Воздух застрял в горле. Он начал задыхаться. Дыхание остановилось.

Он умер в одиночестве.

А когда он оставил позади эту жизнь и перешел на другую сторону...

Она ждала его там.

Сейчас