Для Клэя сидеть в углу гостиной было обязанностью, но такой, которую он исполнял с охотой; он, по крайней мере, старался стараться. А после занятия хвостом тянулся за Пенни на кухню, где задавал свой двусловный вопрос:
– Эй, мам?
Пенни подходила к раковине. Подавала ему клетчатое кухонное полотенце.
– Пожалуй, – говорила она, – я сегодня расскажу тебе о домах и как я думала, что они из бумаги.
– А про тараканов?
И тут она не могла удержаться.
– Такие огромные!
Но кажется мне, что время от времени они, наши родители, спрашивали себя, зачем выбрали такую жизнь. Чаще всего ссоры вспыхивали из-за мелочи, когда накапливались бардак и раздражение.
Помню, однажды летом две недели напролет шел дождь, и мы приходили домой, извалянные в грязи. У Пенни в должный момент лопнуло терпение, и она схватила деревянную ложку. И принялась охаживать нас по рукам и по ногам – куда только могла достать (и грязь: как перестрелка, как шрапнель) – пока не изломала в щепки две таких ложки, и тогда швырнула по коридору ботинок. Кувыркаясь с носка на пятку, он летел и, каким-то образом набрав скорость и высоту, попал в Генри, шмякнул прямо в лицо. Разбил губы в кровь; Генри проглотил выбитый зуб, а Пенни сползла на пол возле ванной. Мы попытались подступить к ней с утешениями, но она вскочила на ноги и рявкнула:
– Идите к черту!
Лишь через несколько часов она наконец пришла посмотреть Генри, а он все еще не решил, то ли он перед ней виноват, то ли зол на нее? В конце концов, лишиться зуба – дело прибыльное. Генри сказал:
– Мне даже зубная фея не заплатила!
И показал дырку.
– Зубная фея, – сказала Пенни, – узнает.
– А как ты думаешь, она платит больше, если ты проглотил зуб?
– Кроме тех случаев, когда ты весь в грязи, как свин.
Мне же из родительских споров больше всего запомнились связанные со школой Хайперно. Бесконечная проверка работ. Жестокость родителей. Или синяки, полученные от разнимаемых драчунов.
– Господи боже, дай ты им уже поубивать друг друга! – не выдержал как-то отец. – Как можно быть такой…
Пенни завелась.
– Какой?
Александр Дмитриевич вспомнил прищуренные глаза парня, когда его привели на допрос. Он тогда решил, что Лавров позирует, а оказывается, все гораздо проще — он плохо видит. Не вытерпев, осторожно спросил:
– Ну, не знаю… наивной, да просто глупой – думать, будто что-то можешь изменить.
— А он постоянно носит очки?
Отец уставал и находился на взводе, от стройки и от нас. Взмахом руки обводил дом.
— Постоянно, — вздохнула женщина. — У него минус четыре. Из-за этого все и пошло. Очки он надел еще во втором классе, а дети в таком возрасте довольно жестоки. «Очкарик да очкарик». А мальчишка был самолюбивым. Вот тут у него появилось желание стать сильным. С тринадцати лет начал заниматься самбо. Два года его не принимали в секцию. Ну, потом уступили его упорству, да и муж помог.
– Ты столько времени убиваешь на тетради, стараешься всем помочь, а посмотри сюда – посмотри на этот дом.
Дорохов внимательно слушал и мысленно возвращался на место происшествия. Он старался решить новую задачу. Если Олег плохо видит, то мог ли он рассмотреть в темноте нож? А с другой стороны, при плохом зрении он мог что-то похожее принять за нож. Не тут ли разгадка?
Калерия Викторовна рассказывала, с каким упорством сын «вырабатывал характер».
И правда: повсюду разбросанные лего, валяется одежда в ошметках пыли. Туалет напоминал общественный, из тех, что были ее «благами свободы»: ни один из нас не притрагивался к ершику.
— Терпеть не мог домашнюю работу — «ни уму ни сердцу», по его словам, — а делал.
– И что? Мне сидеть дома и разгребать?
Женщина поняла, что увлеклась подробностями, но уже не могла остановиться. Дорохов понимал ее. Мать! Она говорила о друзьях сына и о недавно возникшей привязанности. Рассказала, что Олег дружит с Зиной, да, да, с Зиной Мальцевой, что они с мужем, заметив эту дружбу, посоветовали сыну приглашать девушку к себе домой. Зина у них бывает часто. Наверное, уже скоро год. А когда случилось это несчастье, она взяла отпуск и все дни сидела у них дома. Хорошая девушка: добрая, ласковая и отзывчивая.
– Ну нет. Я же не об этом хотел…
Лавров встал, подошел к жене:
– Купить драный пылесос?
— Лера, может быть, мы предложим нашим гостям чай?
Калерия Викторовна мгновенно поднялась, хотела уйти, но Дорохов ее остановил и вежливо отговорил:
– Ну, блин, я же не об этом говорю.
— Уже скоро одиннадцать, а мне через полчаса нужно быть в одном месте. Кроме того, хотелось бы еще поговорить. Скажите, Калерия Викторовна, а какой у Олега характер — мягкий, уравновешенный, вспыльчивый?
– НУ А О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ? – взревела Пенни. – А?!
Рогов, молча присутствовавший при разговоре, хотел что-то сказать в защиту Олега, но, видно, решил, что ему просто не стоит вмешиваться в беседу.
Именно крик заставлял ребенка обернуться, когда досада переходила в ярость.
Калерия Викторовна ответила:
В тот раз они разошлись не на шутку.
— Трудно определить человека вот так однозначно. Какой он? Добрый? Да, когда нужно быть добрым, он не без разбора, не слюнтяй. Честный? Я уверена, что да. Я знаю, вы подумаете, какая мать скажет иначе.
Но на этом все не кончилось.
— Он действительно никогда нам не лгал, — подтвердил Николай Федорович и помолчав, добавил: — Он мог бы соврать только в одном случае — если бы эта ложь кому-то очень понадобилась. Ну, скажем, если бы решил спасти друга. Но и тогда Олег просто сказал бы, что это сделал он. Была однажды в школе у него такая история…
— У меня еще вопрос. Часто ли Олег возвращался домой поздно? И всегда ли трезвым?
– ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ НА МОЕЙ СТОРОНЕ, МАЙКЛ!
— Олег не пьет. Совсем не пьет. И его товарищи это знают, привыкли и даже не обижаются. Ему один окулист сказал, что зрение сильно ухудшится от алкоголя, и он не пьет. Потом, самбо, спорт тоже не любят пьяниц. Курить и то начал в прошлом году.
– Я и есть! – ответил он. – …Я и есть.
— Понятно… — протянул Дорохов. — Сами понимаете, что сказать вам что-либо о деле я просто еще не в состоянии, но истину мы все-таки отыщем, — улыбнулся он Лавровым. — Вы мне обязательно позвоните. — Вспомнив, что он еще не знает номера телефона своего нового кабинета, извиняющимся тоном закончил: — Дежурный по районному отделу вам скажет номер. Я его еще пока не знаю. Или лучше я позвоню вам сам. У меня к вам просьба: позвольте взглянуть на комнату Олега.
А потом негромко, даже жестче:
Дорохов знал, что мир вещей иногда может рассказать о своем хозяине куда больше, чем люди. Поэтому, прежде чем уйти из квартиры Лавровых, ему захотелось взглянуть на комнату Олега.
– Ну, может, тогда ты это как-нибудь покажешь.
Узкая, длинная комната заканчивалась окном и примыкающей к нему балконной дверью. Она просвечивалась вся насквозь и казалась почти пустой. Здесь не было картин, дорогих портьер, только небольшая тахта, письменный стол и книжные полки по стенам. Рядом с дверью — секция шведской стенки, за ней — на деревянной платформе боксерская груша, под ней — на полу несколько пар гантелей разного веса, от маленьких, пятисотграммовых, до больших, не меньше чем семь-восемь килограммов каждая. На письменном столе — несколько общих тетрадей, технический справочник, две авторучки. Казалось, что хозяин комнаты вот только что на минуту вышел, вернется и снова сядет за свои конспекты. Дорохов подошел к письменному столу, взглянул на книжки, расставленные на двух полках. Бросились в глаза белые буквы па синем переплете: «Философия», рядом — учебник по сопротивлению материалов, английский словарь. На отдельной полке выстроились книги по спорту. Здесь был довольно редкий, давно не переиздававшийся учебник по дзю-до Ознобишина, вышедший в тридцатых годах. Тот самый, по которому когда-то тренировался и он, Дорохов. Был толстенный, в несколько сот страниц, современный учебник по самбо с боевым разделом, который преподавался в десантных войсках да еще в нескольких службах, в том числе и в уголовном розыске. Были книжки по боксу, гимнастике и даже по стендовой стрельбе. Рассматривая корешки книг, Александр Дмитриевич вспомнил, что кто-то рассказывал, что существует метод оценки популярности библиотек. Берут сильно зачитанные книги и в процентном отношении относят к общему количеству. Спортивные книжки Олега свидетельствовали, что ими пользуются очень часто.
Буря стихает, повисает молчание.
Дорохов попытался отыскать художественную литературу, но так и не увидел ни одной книжки, которая могла бы рассказать об увлечениях Олега. Калерия Викторовна, наблюдавшая за Дороховым, пришла ему на помощь:
— Здесь у Олега только учебники и по спорту. Вся наша библиотека в коридоре, на полках. Он много читал, но говорил, что хорошая книга на его полке мешает ему заниматься, отвлекает.
Впрочем, как я и сказал, такие моменты выдавались редко, и родители вскоре примирялись возле пианино: символа нашего подросткового бесправия.
«Серьезный парень», — подумал Дорохов об Олеге, выходя из квартиры Лавровых.
Но для них – острова спокойствия посреди бушующего шторма.
* * *
Однажды Пенни исцелялась Моцартом, а Майкл стоял рядом; потом он положил ладони на инструмент: в солнечные пятна, упавшие на крышку из окна.
Возле дома к Дорохову и Рогову присоединился Козленков. Видно, он хотел спросить, как прошел разговор, но ждал, что скажет полковник. «Молодец, — подумал Дорохов, — с выдержкой».
На улице почти не осталось прохожих. Изредка встречались пары. Пробегали почти пустые троллейбусы, мелькали легковые машины. Город засыпал.
– Я бы написал «прости меня», – сказал он, – но забыл, куда задевал краску…
— Обратили внимание, Александр Дмитриевич, что сам Лавров немного прихрамывает? — спросил Рогов.
И Пенелопа в ту же секунду бросила играть. Намек на улыбку, вызванную из памяти.
— Да, заметил, — ответил полковник.
– Ну, и к тому же здесь уже нет места, – сказала она и продолжила играть по надписанным клавишам.
— У Николая Федоровича нет левой ступни. Ранили его под Берлином за несколько дней до конца войны. Хороший человек. И она славная. В прошлом году ей заслуженного врача РСФСР присвоили. Тяжко им, тяжко, потому что уж очень верят сыну.
— Да, верят, — протянул Дорохов. — Слушайте, Женя, я отнял у вас целый вечер. Может быть, вы торопитесь? Тогда мы вдвоем с Козленковым справимся. Мне хотелось побывать на месте происшествия в то же время, как тогда, когда все это произошло. Понадобится еще час. Мы с Козленковым на службе, а вот вы — другое дело.
— Да что вы! — обиделся Рогов. — Может быть, я лишний?
Да, она продолжала играть, этот оркестр в составе одной женщины, и когда хаос, случалось, перехлестывал через край, то вспыхивали и нормальные, как мы их называли, споры – нормальные свары – это в основном между нами, братьями.
— Тогда пойдемте, — улыбнулся Дорохов.
Тут надо вспомнить, что в шесть лет Клэй начал играть в футбол: и на спортплощадке, и в дикий, который мы устраивали сами, носясь вокруг дома. Со временем мы стали делиться на такие команды: отец, Томми и Рори против нас с Генри и Клэем. На последнем захвате можно было пустить мяч через дом над крышей, но только если Пенни не сидела на лужайке, читая или проверяя бесконечные тетради.
Втроем они направились к дому, где был убит Славин.
– Эй, Рори, – говорил, бывало, Генри, – а ну, напади на меня, я тебя размажу.
Козленков и Рогов вели полковника проходными дворами, и они быстро пришли к нужной арке. Александр Дмитриевич взглянул на часы. Стрелки показывали двадцать три часа тридцать минут. Всего несколько минут оставалось до того времени, когда здесь разыгралась трагедия. Под аркой горел сильный электрический фонарь, во дворе на столбах горели люминесцентные лампы. Они хорошо освещали всю территорию. Дорохов припомнил, что в тот вечер шел дождь, а сегодня его не было. Рогов и Дорохов прошлись по двору, спугнули в беседке парочку, подошли к подъезду, где жил Степан Крючков, а потом направились под арку. Дорохов внимательно осматривал все кругом, точно что-то отыскивал. Попросил Козленкова снова вернуться к подъезду, немного постоять, потом идти к Рогову, а Рогова послал к арке. Сам отстал, вошел в беседку, потом остановился возле клумбы. Зачем-то пробрался в кусты жасмина, росшие в центре двора, подождал, пока Козленков приблизился к Рогову, и сам, крадучись, прямо по цветнику направился к ним. Под аркой он спросил Рогова, видел ли тот, где шел он, Дорохов.
И Рори нападал и швырял Генри на траву, или же летел наземь сам. Каждую игру, без исключения, их приходилось отдирать друг от друга.
Начальник дружины не понял, чего хочет от него полковник, и извиняющимся тоном ответил, что наблюдал за Козленковым, а его не заметил. Дорохов еще раз зачем-то вернулся к центру двора, что-то пытался отыскать на земле, но потом, безнадежно махнув рукой, возвратился к своим спутникам.
Нужно сказать, что у Александра Дмитриевича была своя особенность, свой пунктик. Начиная работать по какому-то новому делу, он обычно по нескольку раз бывал на месте, где совершалось преступление. Сообразуясь с обстановкой, всякий раз пытался мысленно воспроизвести картину случившегося. Понять и разобраться в действиях человека, решившего совершить преступление, а потом представить все его дальнейшие поступки, может быть даже перевоплотиться в него. На месте всегда лучше думалось. Вот и сейчас он пытался найти на месте то, что днем не заметил. Искал, ничего не находил, но кое-какие предположения у него появились.
– Ну-ка.
Обратно возвращались молча. Шли через сквер. Подошли к опустевшей беседке, той самой, в которой, по словам Киселева, собирались хулиганы. Остановились. Александр Дмитриевич, словно почувствовав невысказанную просьбу Рогова, предложил:
— Посидим, покурим и поговорим.
Отец оглядывал их обоих, переводя взгляд с одного на другого: Генри – светловолосый и перепачканный кровью. Рори цвета циклона.
Рогов еще там, в штабе, когда его позвал с собой Дорохов, ждал этого разговора, потом он даже подумал, что полковник хочет уклониться от него.
— Надо поговорить, Александр Дмитриевич.
Они вошли в просторную шестигранную беседку с большим, видно самодельным, столом посредине. Первое, что бросилось в глаза, — чисто выметенный пол. Ни окурков, ни пыли. Рогов заметил это и улыбнулся:
– Ну-ка – что?
— У них тут свой порядок. Где-то в кустах прячут веник, ведро, тряпку и обязательно стаканы, а то и закуску. Когда расходятся, по очереди, конечно не из тех, кто верховодят, убирают. Вот загляните в ближайшую урну и там найдете пяток пробок, консервные банки.
Александр Дмитриевич предложил Рогову и Козленкову сигареты, уселся на скамью, закурил и вдруг спросил:
– Вы знаете что.
— А этот самый Славин бывал здесь?
Он дышит хрипло и тяжело, руки в ссадинах.
— Бывал. Здесь многие бывают, — сразу же ответил Козленков. — Соберутся выпить — и сюда. Беседка у них называется «подожди немного».
— Оригинально! Как у Луи Буссенара, — усмехнулся Александр Дмитриевич. — Только там так называются небольшие рощи. Раньше я этим капитаном «Сорвиголова» зачитывался. Да и теперь еще нет-нет да загляну. Ну так вот, дорогие мои коллеги, о Лаврове. Все, что есть в уголовном деле, удивительно четко работает против вашего Олега. Вот посудите. Лавров говорит, что парикмахер был пьян. По заключению биологической экспертизы в организме Славина алкоголь полностью отсутствует. Лавров говорит, что был пьян, а его никто не видел. Есть и третье, не менее важное обстоятельство. Дружинник говорит, что Славин хотел его убить, но за что, не знает. И никто этого не знает.
– Пожмите руки. Сейчас же.
— Так вы, Александр Дмитриевич, Олегу не верите? — не выдержал Рогов.
— Подожди! — поморщился Дорохов. — При чем тут верю или не верю? Я говорю о фактах, имеющихся в деле. Так вот, все эти факты свидетельствуют против Лаврова. Криминалисты, следователь, прокурор, наконец, суд в первую очередь рассматривают факты.
И они жмут.
— Так что же делать?
— Набраться терпения и искать эти факты. Кстати, у меня тоже есть кое-какие сомнения, — медленно проговорил Дорохов.
Они жмут друг другу руки и говорят «Извини», а потом «Извини, что ты такой мудила», и опять сцепляются, и их приходится тащить на задний двор, где сидит Пенелопа, а вокруг нее на траве разбросаны работы учеников.
— Какие именно?
— Понимаете, товарищи, Лавров, как говорят юристы, мог добросовестно заблуждаться. Показалось ему, что у Славина был нож. Это могло случиться, все-таки там недостаточное освещение, а у него плохое зрение.
– Ну, что у вас на этот раз? – спрашивала она, сидя на солнце в платье и босиком.
— Если считать, что нож Лаврову привиделся, то как же со словами? — Рогов встал, прошелся по беседке и закончил: — Ведь парикмахер прямо сказал, что убьет Олега. На слух-то Олег не жалуется.
— Вот что, Женя, хорошим слухом нам тут не отделаться. Сколько у тебя в дружине ребят?
– Рори?
— Около трехсот. Из них актива больше сотни. Двадцать человек я выделил в помощь Николаю, — он кивнул в сторону Козленкова.
— Тогда давайте сделаем так. Вы, товарищ Козленков, пригласите завтра вечером своих помощников в городской отдел — днем, надо полагать, они на работе?
– Че?
— Почти все работают, — ответил Рогов.
— И вы, Женя, тоже приходите. Договорились? Тогда спокойной ночи.
Внимательный взгляд.
Прощаясь, Дорохов придержал руку Рогова:
— Вы не обижайтесь, Женя, что я вас так по-свойски называю. Все-таки я по сравнению с вами старик.
– Я говорю: что?
— Что вы, Александр Дмитриевич! Пока мы все обходимся без отчества.
— Тогда отлично. — Дорохов взглянул на часы, было уже около часа ночи. — Ну что, по домам? Как говорится, утро вечера мудренее.
– Возьми мой стул.
— Вы, товарищ полковник, в гостиницу? — спросил Козленков.
— Да.
— Если позволите, я вас провожу, мне по пути, а вот Рогову в противоположную сторону.
— Идемте.
Они попрощались с Роговым и вдвоем медленно, не торопясь побрели по аллее.
Шли молча. Дорохов присматривался к своему спутнику, а тот, видимо, ждал вопросов. Полковник хотел представить себе, что за человек этот инспектор. Он знал, что для работника уголовного розыска важна выдержка, а Козленкову в сдержанности не откажешь. То, что он сам решил не идти в квартиру Лавровых, не желая мешать беседе, Дорохову понравилось, и он расценил это как проявление такта. Нравилась еще и спортивная подтянутость Козленкова.
Она направляется к дому.
— Что вы думаете о деле Лаврова? — неожиданно спросил полковник.
Козленков приостановился, свел брови и, не задумываясь, ответил:
– Генри?
— Верю Лаврову. Только никак не пойму, почему Сергей хотел его зарезать. Я Олега знаю чуть ли не с детства. Знаю и Сергея. Мы ведь с ним почти ровесники. Все мы тут друг друга знаем. Олег честный малый. Если бы было по-другому, то он так бы и рассказал, как было. Ему все верят. Верят в комитете комсомола и в дружине.
– Знаю, знаю.
— Считаете, что Лавров говорит правду?
— Обязательно.
Он уже на четвереньках собирает разлетевшиеся страницы.
— А почему Киселев думает иначе?
— Киселев? — Козленков как-то замялся, стал говорить медленно, подбирая слова, словно не хотел обидеть старшего инспектора. — Знаете, наш Захар Яковлевич Киселев своеобразный человек и к молодежи относится по-своему. Он терпеть не может тех, кто носит длинные волосы. В его представлении все они балбесы и пижоны. Ходят с гитарами и поют — плохо. Носят расклёшенные брюки — еще хуже. Наш капитан каждый раз говорит, что в его время молодежь была не такая. Потом, прокурор сказал: «Давайте доказательства», мы стали искать их и не нашли. Киселев решил, что этих доказательств вообще нет. И еще одно обстоятельство. Захар Яковлевич постоянно имеет дело с законченными преступниками или негодяями, которые скрываются от собственных детей. Может быть, он потерял веру в человеческую порядочность? — Козленков задумался и с жаром предложил: — Вам бы, товарищ полковник, с Борисом Васильевичем поговорить, с нашим начальником уголовного розыска. Правда, он в больнице.
Пенни выразительно смотрит на Майкла и сообщнически, заговорщицки подмигивает.
— Афанасьев знает об убийстве Славина?
— Знает. Это он мне велел с дружинниками искать нож и свидетелей. Сегодня я у него тоже был. Рассказал о вашем приезде. Он обрадовался.
– Господи, проклятые мальчишки.
Дорохов и Козленков подошли к гостинице. Прощаясь, полковник попросил инспектора с утра быть в городском отделе. Ему явно понравился этот молодой человек.
* * *
Неудивительно, что я выучился трепать божье имя.
Дежурная гостиницы, пожилая женщина, передавая Дорохову ключ, сказала, что около десяти часов вечера ему звонил капитан Киселев.
— Он что-нибудь просил передать? — поинтересовался полковник.
— Нет, только спросил, возвратились вы или нет. — Женщина помедлила и предложила: — У нас в гостинице душ работает круглые сутки. А еще есть электрический чайник. Если хотите…
— Спасибо. С удовольствием. Сначала душ, а потом чай. Кстати, у меня есть чем заварить.
Ну а что еще?
— Тогда я вскипячу.
— Буду благодарен.
Что было еще, пока мы перепрыгивали из года в год, будто с камня на камень?
После душа Александр Дмитриевич словно помолодел. В темно-синем тренировочном костюме он и впрямь казался лет на десять моложе. В своем номере он открыл окно и дверь, ведущую на балкон, и заглянул в чемодан. Обычно там всегда оказывалось что-то съедобное. Дома знали его манеру. Знали, что, взявшись за новое дело, он пропустит обед, ужин, и подсовывали всякую снедь. И на этот раз Александр Дмитриевич обнаружил два целлофановых пакета. В одном были сухая колбаса, кусок сыра, шпроты и сардины, в другом оказалось домашнее печенье, жестянка с чаем и конфеты. Александр Дмитриевич взял второй пакет, замкнул номер и спустился на первый этаж к дежурной. Женщина удивленно взглянула на сверток в руках Дорохова и сказала, что она Думала — полковник будет пить чай у себя в номере. Но Дорохов ответил, что здесь веселей и что чаевничать лучше всего вдвоем.
Женщина быстро накрыла салфеткой маленький столик, поставила два стакана в подстаканниках, тарелку с аппетитным фаршированным перцем и несколько штук домашних пирожков и ушла в боковую дверь. Вскоре она вернулась с кипящим электрическим чайником.
Говорил ли я, как мы забирались на заднюю ограду, посмотреть, как работают лошади? Рассказывал ли, что мы наблюдали, как там все постепенно глохло и превращалось в очередной заброшенный стадион?
— Вскипел второй раз, — объяснила она. — Сами будете заваривать или я?
— Сам, сам, — ответил Дорохов, доставая жестянку, и начал священнодействовать.
Когда чай, темный, точно устоявшийся гречишный мед, был разлит по стаканам, полковник предложил:
Говорил ли про войну за «Четыре в ряд», когда Клэю было семь?
— Давайте знакомиться. Меня зовут Александр Дмитриевич.
— Знаю, знаю, — перебила женщина. — Дорохов, полковник милиции, прибыл к нам из Москвы, срок командировки неизвестен. Заглянула в вашу карточку. Меня зовут Нина Николаевна. Я дежурный администратор. В этой гостинице уже лет двадцать. Начала работать еще в старой, тогда была вовсе и не гостиница, а Дом приезжих. Это когда завод перестроили, к нам командировочные валом покатили, ну вот лет восемь назад и выстроили эту. — Нина Николаевна отхлебнула чай, с удовольствием сделала еще глоток и предложила: — Берите мою стряпню, пожалуйста, не стесняйтесь. — Женщина помолчала. — Вы к нам по делу Лаврова?
Или партию в парчиси, затянувшуюся на четыре часа, если не дольше?
Дорохов положил себе на тарелку перец, взял пирожок, с удовольствием стал есть и слушать.
Нина Николаевна продолжала:
Упоминал ли, что выиграли ту долгую битву Пенни и Томми: второе место взяли отец и Клэй, третье занял я, а последнее – Генри и Рори (которых заставили играть в одной команде)? И что каждый из этих двух пенял другому за то, что тот криво давил пузырь, выбрасывающий кости?
— Обоих я знаю. Сергей у нас тут в парикмахерской поначалу работал, года три, как перешел в салон. Ничего был парень. Раньше они с матерью в соседнем бараке жили. Знаю их давно. Очень уж убивается женщина. Вчера встретила в магазине. Идет вся в черном и сама черная. Мы с ней чуть не столкнулись, а она и не заметила. Жалко мне его. Погиб-то уж больно глупо. Что у них там с Олегом получилось, не знаю. Люди разное говорят…
— Что же, Нина Николаевна, все-таки рассказывают?
А что касается «Четырех в ряд», довольно сказать, что еще несколько месяцев после той игры мы находили фишки по всему дому.
— Разное говорят. Вам-то лучше знать, что правда, а что болтовня.
— Не успел я узнать-то. Только ведь приехал, сами знаете.
– Эй, зырьте! – кричали мы, из коридора или с кухни. – Вон даже где валяется!
— Ну, одни говорят, что Сергей хотел расправиться с дружинником, только вот за что, никто не знает, а кто-то болтал, будто видел, как Сергей следил за Лавровым.
Дорохов насторожился, отставил стакан и хотел что-то спросить, но, видимо, решил дать Нине Николаевне высказаться и продолжал слушать с еще большим вниманием.
– Рори, иди подбери.
— Другие ругают дружинников: мол, они распоясались, людям прохода давать не стали, нарочно убили парикмахера. Пристали к пьяному и били до тех пор, пока тот не скончался. Что здесь правда, что нет, не знаю. А Олег с моим внуком вместе учился, раньше часто бывал у нас. Парень он честный. В мать. Отца-то я мало знаю, а мать Олега, Калерия Викторовна, наш участковый врач. Она в нашей поликлинике с войны. Справедливая женщина.
– Сам иди.
— Был я у них сегодня, — не вытерпел Дорохов.
— Ну, и как она?
— Горюет.
– Я-то с какой стати – это твоя фишка.
— Ну еще бы!..
— Нина Николаевна, а кто рассказывал вам насчет того, что Сергей следил за дружинником?
И так без конца. Без конца.
— Кто-то говорил, но кто, убейте, не помню.
— Может быть, припомните?
Бесконечно.
— Если припомню, скажу обязательно.
Чайник опустел. Женщина стала собирать со стола. Дорохов поблагодарил ее, поднялся в номер, быстро разделся и улегся в прохладную постель.
* * *
Наверно, во всем виноват был чай. Александр Дмитриевич изо всех сил старался заснуть. Ворочался, выбирал удобное положение. Пробовал про себя считать, досчитал до четырехсот и плюнул. Вспоминал стихи, но ни один рекомендованный способ не действовал. Чай? Чепуха, он десятки раз пил и более крепкий, но засыпал как убитый. Лавров не давал ему покоя. Вспоминались обрывки разговоров, лица. Но все это забивала какая-то навязчивая мысль. Какой-то вывод, которого он, Дорохов, еще не сделал. Что же его беспокоило, что? За окнами посветлело, на деревьях начался птичий разговор. Часы показывали без нескольких минут четыре. Решение пришло внезапно. Дорохов отбросил простыню и легкое пикейное одеяло, вскочил с постели. Пополоскал лицо над умывальником, подождал, пока стекла теплая вода, намочил полотенце и энергично докрасна растерся. Быстро оделся и вышел. Нина Николаевна, дремавшая за своей конторкой, удивленно поднялась, взглянула на часы и, открывая парадную дверь, не вытерпела, спросила:
Клэй помнил лето, когда Пенни читала из «Илиады», и Томми спросил, что такое розовопёсая. Мы допоздна засиделись в гостиной, Томми лежал: голова у нее на коленях, ноги у меня на коленях, а Клэй вовсе устроился на полу.
— Что это вам не спится?
Пенни, склонившись, потрепала его по волосам.
— Видно, уж слишком крепкий чай был. Поброжу немного и вернусь.
* * *
– Розовоперстая, глупый, это заря, – сказал я.
Дорохов быстро пересек пустую улицу и прошел под ту самую арку, где был убит Славин. Не задерживаясь, вошел в сонный двор и, миновав беседку, направился к кустам жасмина. Он стал обходить их медленно, пробрался в самую гущу, где оказалась маленькая, свободная от веток площадка. Наверное, здесь не раз прятались местные мальчишки, играя в извечных казаков и разбойников.
– Как это?
Александр Дмитриевич выпрямился. Верхние ветки кустов оказались довольно редкими. Они полностью закрывали его самого, а вместе с тем позволяли видеть весь двор: подъезд, где живет Крючков, и асфальтовый тротуар, тянувшийся вдоль домов. Он опустился на корточки и обнаружил, что и внизу голые, без листьев прутья не закрывают обзор. Увидел чахлую, редкую траву, пробившуюся у корневища. Трава была изрядно вытоптана, несколько молодых побегов жасмина сломано и засохло. Повыше на кустах также отыскались надломанные ветки. Жасмин уже отцвел, и на концах веток гроздьями висели семена. Сломать их мог только тот, кому они мешали. Другое дело — во время цветения: ветки жасмина могли соблазнить кого угодно. Ветки были сломаны на уровне его глаз, и Дорохов решил, что для мальчишек это высоковато. Придя к выводу, что в кустах кто-то прятался, полковник снова стал осматривать все вокруг. Нашел несколько окурков, размытых дождем и покрытых пылью, рассмотрел их и отбросил, так как за неделю они не могли приобрести такой древний вид. Отыскал старую, со сломанными зубами расческу, она, видно, тоже лежала здесь давно. Расширяя круг поиска, полковник выбрался из кустов и заметил круглый шарик скомканной бумаги. Он поднял его, развернул и прочел: «Холодок. Москва, фабрика имени Бабаева». Чуть в стороне оказалась еще одна такая же скомканная обертка. Он подержал бумажный комочек на ладони, хотел развернуть, но потом раздумал и снова забрался в центр кустов. Прикинув направление, в котором оказались конфетные обертки, был вынужден повернуться лицом к арке. Размахнувшись как можно сильнее, бросил комочек и проследил за его полетом. Снова отправился его искать. К величайшему удивлению Дорохова, на земле оказалась еще одна конфетная обертка, сжатая в тугой шарик. Бережно спрятав их в сигаретную коробку, полковник еще долго бродил вокруг. Но больше он ничего не нашел. Постояв несколько минут возле кустов, он напрямик отправился к арке. Теперь его интересовал один-единственный вопрос: были ли конфеты в карманах Славина? Он отчетливо помнил все, что записано в протокол: ключ, зажигалка, пачка «Беломорканала», в которой осталось четыре папиросы, любительские права на управление автомобилем и тридцать два рубля денег. Но те, кто составлял протокол осмотра, могли и не записать одну-единственную конфету, тем более половину или скатанную в такой же шарик обертку.
Гостиница уже просыпалась. Возле дежурного администратора стояло несколько человек, оформлявших документы, и Дорохов проскользнул мимо Нины Николаевны незамеченным. У себя в номере полковник, быстро раздевшись, выключил репродуктор, который должен был вот-вот заговорить, и, улегшись в постель, мгновенно заснул.
Теперь уже это был Клэй, и Пенелопа пояснила:
* * *
Второе утро в городском отделе для Дорохова началось с сюрприза. Только он достал из сейфа дело и стал читать протокол осмотра места происшествия, где описывалось содержимое карманов Славина, как вошел капитан Киселев. Сегодня он был в обычном для лета сером костюме и лимонного цвета тенниске. Поздоровавшись с Дороховым, с интересом взглянул на документы, которые тот штудировал, и, не скрывая удовольствия, вынул из папки несколько исписанных страниц и положил их на стол.
– Ну, – сказала она, – знаешь, как на восходе и на закате желтеет, краснеет и розовеет?
— Бросьте вы, Александр Дмитриевич, перечитывать эти материалы, там все ясно, все известно, а вот эти протокольчики почитайте. Я еще вчера хотел вам доложить. В дружину звонил, говорят — ушли. Позвонил в гостиницу, говорят — не появлялся. Ну, думаю, загулял наш москвич, — по-свойски начал капитан.
Он кивнул из-под подоконника.
Дорохов хотел оборвать Киселева, но, увидев его довольное лицо, подумал: не стоит портить человеку хорошее настроение, тем более с утра. Он молча взял документы. Это были показания свидетелей. Первым был допрошен слесарь завода Воронин Борис, девятнадцати лет, не судимый, не женатый, и т. д. Воронин рассказывал:
«3 августа этого года я вместе со своим приятелем Капустиным Левой пошел в кино. Посмотрели иностранный фильм «Бей первый, Фредди». По окончании сеанса вместе с остальными зрителями стали выходить на улицу. В толкучке как-то случилось так, что какая-то девушка споткнулась о мою ногу и упала. Я стал ее поднимать, но к нам подошли дружинники, несколько раз ударили меня и Капустина, скрутили нам руки и отвели в штаб. Особенно нахально вел себя дружинник в очках. Фамилию его я не знаю, но, если нужно, смогу узнать. При мне другие дружинники назвали его Олегом. Этот дружинник сбил Капустина с ног, а меня схватил за руку и вывернул ее так, что она болит до сих пор. Сначала нас привели в штаб, потом отправили в милицию, а утром народный суд мне и Капустину дал но 15 суток за мелкое хулиганство. Еще раньше Капустин мне рассказывал, что среди дружинников есть несколько человек, которых нужно опасаться. Кудрявцева из общежития, он гирями занимается, и одного очкарика». Слово было зачеркнуто. В самом низу страницы оговорено исправление: «Зачеркнутое «очкарик» не читать».
– Вот это он и имеет в виду, будто розовые пальцы. Здорово же, да?
«Ну и ну!» — подумал Дорохов.
— Кто допрашивал? — спросил он у Киселева.
Тут Клэй улыбнулся, и Пенни тоже.
— Сам, товарищ полковник.
Дорохов стал читать дальше: «Дружинника, который носит очки, следует также опасаться. Он неоднократно бил наших ребят, есть и еще несколько таких в дружине, которые действуют кулаками…» Дальше шла служебная фраза: «Протокол записан правильно», и подпись Воронина. Следующий протокол зафиксировал показания Льва Капустина. В анкетной части сообщалось, что ему 17 лет 9 месяцев 8 дней, он работает учеником на заводе. Судим два раза за кражи. Показания Капустина были несколько подробнее:
Томми же продолжал сосредоточенное размышление:
«Дружинника в очках, Лаврова, я знаю почти полгода. Он меня просто ненавидит. Где бы я ни появился, он ко мне все время придирается. Несколько раз прогонял из сквера, из Дворца культуры. Мало того, он сказал и другим дружинникам, чтобы и те меня задерживали и приводили к себе в штаб. Вызывали мою бабушку с дедом. Лавров при всяком удобном случае бил ребят. 3 августа он пристал ко мне и к моему приятелю Воронину за то, что мы нечаянно толкнули девушку. Бориса Лавров ударил, а меня, когда я хотел заступиться, отбросил в сторону. Я отлетел на несколько метров, упал и сильно расшибся. Потом мы же оказались и виноватыми, привели в суд и дали нам по пятнадцать суток…»
– А Гектор же собака, раз он лужеупийца?
Дорохов закурил, пододвинул сигареты Киселеву.
— Значит, все это произошло за три дня до убийства Славина?
Не выдержав, я поднялся с дивна.
— Точно!
— Как разыскали этих свидетелей?
– Так уж нужно было, чтобы нас стало пятеро?
— Они сами попросились ко мне на прием и дали показания.
Они сидят тут у нас. Отбывают наказание за мелкое хулиганство.
— Понятно.
Пенни Данбар лишь рассмеялась.
— Вот видите, Александр Дмитриевич, Лавров-то рукоприкладством давно занимается. Поискать, — наверное, найдутся и еще такие же случаи. На их фоне убийство Славина будет выглядеть совсем иначе.
Но Дорохов не обратил внимания на рассуждения Киселева. Он снова вернулся к протоколу осмотра, который читал, и спросил:
— Скажите, Захар Яковлевич, вы не знаете, всё ли записали в протокол, что обнаружили в карманах Славина?
Киселев удивленно пожал плечами:
Следующей зимой снова начался футбол, настоящий: тренировки, победы и поражения. Клэю не особенно нравилось, но он играл, потому что играли мы, остальные, и, думаю, младшие в семье в каком-то возрасте копируют старших. Тут надо заметить, что, хотя Клэй оставался чуть в стороне, он все же умел быть таким же, как мы. Бывало, во время домашнего футбольного матча кто-нибудь на поле получал хитрый удар или подставленный локоть; Генри и Рори сразу ощетинивались: «Это не я!» и «Да ни хрена!» – но я-то видел, что это сделал Клэй. Уже тогда его локти были грозны и во многих смыслах полезны: нелегко было заметить их в работе.
— Конечно, все. Я сам был на месте.
— А где одежда Славина?
Иной раз он признавался:
— Вернули матери. Всё вернули, что было у парикмахера. Да вы посмотрите, в деле должна быть расписка.
Дорохов полистал страницы, отыскал расписку, написанную корявыми, дрожащими строчками, прочел ее и предложил:
– Эй, Рори, это я…
— Давайте съездим с вами на квартиру Славина.
— Тут нечего ехать. Это совсем рядом. В квартире я у них не был, но дом знаю. У нас тут все близко. А что вы там хотите найти?
Ты не ведаешь, на что я способен.
— Ничего особенного. Хочу посмотреть… Поговорить…
Киселев решил взять со стола показания Капустина и Воронина, но Дорохов попросил:
Но Рори отмахивался: меряться силами с Генри было выгоднее.
— Оставьте. Еще разок прочту.
В кабинет вошел Козленков. Он поздоровался и скромно остановился у письменного стола.
Дорохов встал.
— Пришли? Вот и отлично! Доброе утро. У меня к вам просьба: пока мы с Киселевым сходим к матери Славина, познакомьтесь с этими показаниями и соберите все данные об этих ребятах.
В этом смысле (как и в том), справедливо, что за Генри, что касалось спорта и развлечений, в то время велась дурная слава – его удалили с поля за толчок арбитра. А затем загнобили товарищи по команде за величайший из футбольных грехов; в перерыве помощник тренера спросил их:
Козленков взглянул на протоколы и не сдержал удивления:
— Я их обоих знаю, товарищ полковник!
– Эй, а где апельсины?
— Еще лучше. Но все-таки поинтересуйтесь поподробнее. Мне хотелось бы иметь о них самые свежие данные.
– Какие апельсины?
* * *
– Не умничай давай – будто не знаешь, паек.
Славины жили в обычном пятиэтажном доме в микрорайоне, который ничем не отличался от многих ему подобных, если бы не обилие зелени. Нет, здесь росли не тополя и липы. Дома окружал настоящий фруктовый сад. Было как-то удивительно, что кругом на ветках висели самые настоящие яблоки, крупные, наливающиеся солнцем. Одни розовели, другие желтыми пятнами проглядывали сквозь листву. Плоды оттягивали ветки и, конечно, были соблазном для детворы. Киселев заметил удивление полковника и начал рассказывать:
— Тем жильцам, что получили квартиры на первых этажах, выделили под окнами крохотные участки земли вместо балконов. Ну, а у нас заместитель председателя исполкома мастер на всякие благоустройства. Собрал всех первоэтажников, помог достать саженцы, консультации разные организовал. И вот результат. — Киселев остановился, указал на деревья, росшие между спортивных площадок: — А вот те, видите — поменьше, они моложе. Это уже увлечение обладателей балконов. Они тут каждый метр свободный деревьями и кустарниками засадили. Сначала беда с мальчишками была, а потом и те увлеклись, всяких кормушек птицам понастроили. У нас в городе таких вот жилых секторов несколько, и знаете, я наблюдал, что здесь меньше хулиганства, меньше пьянок. Поначалу были ссоры из-за деревьев и урожая, но и те теперь прекратились. Мне думается, что садоводство, вот даже и такое, очень доброе дело. Тянет людей к земле.
Но тут кто-то заметил: