Питер лег обратно на койку, не сказав ни слова. Он повернулся лицом к стене и сделал вид, что не слышит, как сосед пытался снова и снова заговорить с ним.

И тут в пустоту эфира вдруг ворвался голос:



— Ахтунг! Нойн!

Первое, что опять поразило Патрика, было то, насколько моложе судья Корниер выглядела за пределами зала суда. Она открыла дверь в джинсах и со стянутыми в хвост волосами, вытирая руки кухонным полотенцем. Джози стояла прямо у нее за спиной, с тем же безжизненным взглядом, который он уже не один десяток раз видел у других жертв. Джози была важной частью головоломки, поскольку только она видела, как Питер застрелил Мэттью Ройстона. Но в отличие от остальных жертв, у Джози была мать, которая знала все сложности юридической системы.

Шейкин вздрогнул, втянул голову в плечи, порывисто оглянулся. Голос был так резок и злобен, что представилось оскаленное лицо фашиста, какими их рисуют на плакатах с надписью: «Будь бдителен!»

— Судья Корниер, — сказал он. — Джози. Спасибо, что позволили мне прийти.

Под самолетами матовой лентой изгибался Сейм, обмахренный с юга черным мокрым лесом. Промелькнуло два рыжих островка. Самолеты перестроились. Девять штурмовиков, вытянувшись по реке, подходили к острову Зеленый.

Судья смотрела на него.

— Это напрасная трата времени. Джози ничего не помнит.

Для Шейкина он появился неожиданно: из дымки выскочил желтый конус плеса и круглая, как пятак, лесная заросль. Палец ткнулся в кнопку аэрочасов — через десять минут появится цель.

— При всем уважении к вам, госпожа судья, я должен услышать это от самой Джози.

Он уже внутренне приготовился к возражениям, но судья отошла, пропуская его в дом. Патрик осмотрел гостиную — антикварный столик с вьющимся растением, разложившим свои стебли по его поверхности. Со вкусом подобранные пейзажи на стенах. Его собственная квартира напоминала временную стоянку, царство грязного белья, старых газет и просроченной еды, где он проводил несколько часов между сменами.

Время чувствовалось телом, будто кто-то взял тебя за голову и тянет, как резину. Даже лоб коснулся прицела. Шейкин с усилием откинулся в кресле, но до рези в глазах продолжал смотреть вперед. Он видел пять самолетов и угадывал положение трех самых первых. И там, где они были, небо прочертил огонь. Ракеты! Разведчики обозначили переправу! Слава пехоте! Ракеты!.. Но их очень много! Что за чертовщина? И, будто отвечая на его вопрос, Сейм выкинул откуда-то из глубины огромный белый султан, и в пенной верхушке мелькнул оторванный хвост штурмовика. На высоком правом берегу и в лесу на левом раскаленными горошинами рассыпались огоньки. От них тянулись короткие рыжие стрелки. Они мелькали вокруг Шейкина, выходили из рваных отверстий на крыльях. Воздух порозовел. Низкое небо стало багровым и, слившись с берегом, образовало туннель с зыбкими желто-красными стенами. Туннель перегораживало сито из сотен разноцветных перекрещенных трасс. Винтами и крыльями его рвали штурмовики.

Он повернулся к Джози.

— Как голова?

Теперь впереди Шейкина летело только четыре самолета. Один горел на глинистой отмели. Командир второго звена с торпедой под фюзеляжем крутился в последнем штопорном витке.

— Все еще болит, — сказала она так тихо, что Патрику пришлось напрячься, чтобы это услышать.

От самолета Тугова оторвалась торпеда. Она подняла воду и обозначила бурунный след. Белая нитка потянулась к дымящемуся танку и автомашине с покореженным оружием, стоящим прямо на воде. Вот она, притопленная переправа! Шейкин обогнал торпеду, чуть наклонил нос штурмовика, нажал рычаг и будто втиснул бомбовой груз в невидимую линию понтонного моста. Потом подвернул самолет и залпом реактивных снарядов накрыл берег. Уходя вверх, оглянулся. Сработали все бомбы замедленного действия, сброшенные эскадрильей. На месте переправы оползала черная рыхлая гора.

Он опять повернулся к судье:

Шейкин пролетел немного в облаках и начал снижаться, зацепившись взглядом за землю, встал на обратный курс и глубоко вздохнул. Казалось, пролетела вечность, а бортовые часы показывали: с момента пролета острова Зеленый прошло всего семь минут…

— Мы можем где-нибудь поговорить несколько минут?

После вылета штурмовой эскадрильи на СКП [2] приехал генерал Смирнов. Он выслушал доклад подполковника Лаврова и обратился к штурману-планшетисту:

Она провела их на кухню, которая выглядела точно так же, как та кухня, которую Патрик представлял себе, когда мечтал о том, где он должен был бы находиться сейчас. Шкафчики вишневого дерева и много солнечного света, проникающего через огромное окно, а на столе миска с бананами. Он сел напротив Джози, ожидая, что судья пододвинет стул, чтобы сесть рядом с ней. Но, к его удивлению, она осталась стоять.

— Где они?

— Если я вам понадоблюсь, — сказала она, — я наверху.

— По времени подходят к станции Солнцево.

Джози испуганно посмотрела на нее.

— Молчат?

— А ты не можешь просто посидеть?

— Пока тихо, товарищ генерал.

На секунду Патрик заметил, как что-то зажглось в глазах судьи — желание? сожаление? — но оно исчезло прежде, чем он смог подобрать название.

— Ахтунг! Нойн! — прокаркал динамик.

— Ты же знаешь, что не могу, — мягко сказала она.

Это было так неожиданно, что все на миг оцепенели. Немец сработал на тщательно выбранной, строго засекреченной волне. Первым опомнился генерал. Он в сердцах крутил ручку полевого телефона.

У Патрика не было своих детей, но он был уверен, что, если бы его ребенок оказался настолько близко к смерти, ему было бы нелегко выпустить его из поля зрения. Он не знал точно, что происходит между матерью и дочерью, но решил не вмешиваться.

— Восьмого!.. Вы слышали, капитан?

— Я уверена, что детектив Дюшарм постарается не причинить тебе боли, — сказала судья.

Неводов слышал, но, по его мнению, это не предвещало опасности. Разное бывает стечение обстоятельств. Случайно на этой волне могла работать наземная радиостанция немцев. Капитан просил прервать разговор, так как вновь заработал передатчик па подконтрольном диапазоне.

Это было отчасти пожелание, отчасти предупреждение. Патрик кивнул ей. Хороший полицейский делает все возможное, чтобы служить и защищать, но когда речь идет о ком-то, кого ты знаешь, все немного по-другому. Ты делаешь несколько лишних звонков, стараешься уделить как можно больше времени этому делу. Патрик пережил это на собственном опыте много лет назад со своей подругой Ниной и ее сыном. Он не знал Джози Корниер лично, но ее мать имела отношение к сфере применения закона — черт, она была на высшей ступени, — и поэтому ее дочь заслуживала особого отношения.

Положив трубку, Неводов наклонился к Татьяне. Она держала в руке карандаш, но не писала.

Он смотрел, как Алекс поднимается по лестнице, а потом вынул блокнот и карандаш из кармана куртки.

— Передал позывные. Слышно слабо.

— Итак, — начал он. — Как дела?

— Послушайте, не обязательно притворяться, что вас это волнует.

Неизвестный передатчик посыпал в эфир точки и тире только через шесть минут. Радиограмма была короткой, а в конце опять стояла цифра «13». Пеленгаторы успели засечь направление. Их пеленги скрестились на территории, занятой противником.

— Я не притворяюсь, — сказал Патрик.

— Вот так штука! — Неводов сел за стол, обхватив ладонями голову.

— Я вообще не понимаю, зачем вы пришли. Никто не скажет вам ничего такого, что сможет сделать этих детей менее мертвыми.

— Товарищ капитан, работал тот же передатчик.

— Бред!

— Это правда, — согласился Патрик, — но прежде чем мы сможем судить Питера Хьютона, нам необходимо точно знать, что произошло. К несчастью, меня там не было.

— Каждый радист имеет свой почерк. И потом…

— Ну что, что?

— К несчастью?

— Я заметила… Через равные промежутки он дает ясную помеху, похожую на скрип дверной петли…

Он опустил глаза.

— Шифр! Понимаешь? Мне нужен шифр! — Неводов быстро ходил, так и не убрав с висков ладоней. — Что толку от наших перехватов? Скрип какой-то… Это, как несмазанная телега, скрипит наше дело, Таня! И с той и с другой стороны работает Тринадцатый. Эфемерное создание! Мне нужен его язык. Понимаешь? Он висит на нашей шее второй месяц. А ты про какой-то скрип!

— Мне иногда кажется, что легче быть тем, кто пострадал, чем тем, кто мог бы это предотвратить.

— В каждой передаче одинаковый скрип через одинаковые промежутки времени. Похоже на автомат, — настаивала радистка.

— Я там была, — сказала Джози, дрожа. — И не смогла это предотвратить.

Неводов хлопнул дверью землянки и побежал на аэродром. Генерала и подполковника Лаврова он нашел около СКП. Оба с тревогой поглядывали в небо.

— Это не твоя вина, — сказал Патрик.

— Товарищ генерал!

Тут она подняла на него глаза, словно ей хотелось в это верить, но она знала, что он ошибается. И кто такой Патрик, чтобы убеждать ее в обратном? Каждый раз вспоминая, как он несся сломя голову в Стерлинг Хай, он представлял, что могло бы случиться, будь он в школе, когда туда пришел стрелявший Если бы он обезоружил его до того, как кто-либо пострадал.

— Я ничего не помню о выстрелах, — сказала Джози.

Смирнов отмахнулся и сделал несколько шагов в сторону. На аэродром приземлялись штурмовики. Их оказалось только пять. Пять закопченных, с многочисленными пробоинами самолетов. Последним плюхнулся на край аэродрома Тугов. Его вытащили из кабины еле дышащим, с простреленной грудью. Видно было, что только огромным напряжением золи он удерживал сознание, в глазах отражались боль и удивление. Шейкин стоял рядом с непокрытой головой. Подполковник Лавров помог уложить раненого на носилки и снял с него штурманскую сумку.

— Ты помнишь, как была в спортзале?

Джози покачала головой.

К генералу подбежал один из пилотов:

— А как бежала туда с Мэттом?

— Задание выполнено! Мост взорван… Ведущий погиб.

— Нет. Я даже не помню, как встала утром и добиралась в школу. Словно в голове какой-то пробел.

— Отдыхайте.

— Кто шел на мост замыкающим? — спросил Неводов пилота.

Из разговоров с психологами, работавших с жертвами, Патрик знал, что такая реакция совершенно нормальна. Амнезия — это один из способов, с помощью которых сознание защищается от воспоминаний, которые могут сломить человека. Наверное, он даже хотел бы, чтобы ему повезло так же, как и Джози, чтобы все, что он видел, исчезло.

— Лейтенант Шейкин.

— А Питер Хьютон? Ты его знала?

Шейкин нехотя повернулся к подошедшему капитану и вяло ответил на приветствие. Долго не мог понять вопроса, потом тихо сказал:

— Все его знали.

— Что я видел?… Я видел, как с обоих берегов нас молотили даже из стрелкового оружия… Ракеты?… Может, и видел, не знаю. Зато видел, как эскадрилью просеивали через багровое сито и как нырнул комэска!..

— Что ты имеешь в виду?

Джози пожала плечами.

8. Исповедь в Тофаларии

— Его нельзя было не заметить.

— Потому что он отличался от остальных?

Лейтенант Гобовда мучился в Нижнеудинске, старинном сибирском городе, расположенном на железнодорожной магистрали между Красноярском и Иркутском. Отсюда до Алыгджера, центра Тофаларии, можно было добраться только самолетом. Местные чекисты любезно предложили лейтенанту «У-2», но шли уже вторые сутки, как самолет стоял на маленьком аэродроме, скучал вместе с Гобовдой пилот, опытный молчаливый авиатор, а Саянский хребет, через который надо было проскочить, оделся в густые мокрые облака и не открывал воздушной дороги.

Джози на мгновение задумалась.

Двадцать три года прожил на свете лейтенант Гобовда, в школе по географии имел пятерку, а о Тофаларии услышал впервые.

— Потому что он не пытался быть таким, как все.

Искал он в Петровском лесхозе Корня — но нашел. Но человек с такой кличкой жил там несколько лет назад, работал лесником, все знали его под фамилией Слюняев. От сторожа лесхоза Гобовда многое разузнал про лесника. Собрал он кое-какие сведения о Слюняеве и у местных органов власти. И вот что потом рассказал полковнику.

— Ты встречалась с Мэттью Ройстоном?

Корней Слюняев — старый заслуженный партизан, в дальнейшем боец отрядов Блюхера. По рождению сибиряк. Происходит из бедной крестьянской семьи. Имел сына и жену, тоже партизанку, ее порубили казаки Унгерна. Сына Слюняев отправил к родственникам в Московскую область. А в начале тридцатых годов, как знаток леса, дал согласие на переезд в Поволжье, где создавались ОЛХЗ — опытные станции лесного хозяйства. Жил один, замкнуто, хотя характеризуется знавшими его людьми добрым, отзывчивым человеком. Сын регулярно писал ему, приезжал в 1934 году, но ненадолго. Перед войной Слюняев расторгнул договор с лесхозом и уехал в Сибирь «помирать под своей пихтой» — так он сказал сторожу лесхоза. Адреса не оставил, писем не присылал. Сторож сочувственно отнесся к отъезду товарища — «Слюняева сильно тревожила застарелая язва желудка, и был он совсем плох».

Глаза Джози сразу же наполнились слезами.

Гобовда сделал вывод, что если Слюняев еще и жив, то искать его нет никакого смысла: старый заслуженный партизан вряд ли может оказаться пособником врага. Полковник Стариков не согласился с ним и предложил послать запросы о сыне. Ответы получили неожиданные:

— Ему нравилось, чтобы его называли Мэтт.


«Слюняев Василий Корпеевич, рождения 1913–1914 годов, в Московской области никогда прописан не был».
«Место жительства Корнея Федоровича Слюняева: Тофалария (Иркутская область, Нижнеудинский район, Алыгджер). Свободный охотник».


Патрик потянулся за бумажной салфеткой и передал ее Джози. — Мне очень жаль, что с ним такое случилось, Джози. Она опустила голову.

Вот как лейтенант Гобовда впервые услышал о Тофаларии. За время своего вынужденного безделья в Нижнеудинске кое-что узнал о ней.

— Мне тоже.

Издавна жил среди Саянских хребтов народ по прозванию «карагасы», что означает «черные гуси». Их юрты гнездились в глубине тайги, где-то в верховьях рек Уды и Бирюсы. Занимались карагасы оленеводством и охотой. Маленькие, грязные, они иногда спускались с предгорья, меняли в факториях пушнину на порох, дробь, соль и водку. Называли себя тофами. Кочевали тофы в дальних горах, в стороне от всех цивилизаций. Но вот на Бирюсе и других реках нашли золото. Повалили в этот край на поиски счастья промышленники, купцы, лабазники. Скрытые дремучей тайгой, опутанные обманом шаманов и русских купцов, невежественные и дикие, тофы мерзли в горах, голодали, болели трахомой, хирели и вымирали. И вымерли бы, если бы не Октябрьская революция. Она принесла новую правду, а вместе с ней новые законы, промыслово-охотничьи артели, теплые дома и школы. Тофов осталось немного — человек пятьсот. Поселки Алыгджер, Верхний Гутар и Нерхе — вот и вся сегодняшняя Тофалария.

Он подождал, пока она вытрет слезы, высморкается.

На третий день погода прояснилась. Можно было лететь. Растворился в дымке опостылевший Нижнеудинск, блестками замигала заболоченная тайга предгорий, вздыбились залесенные хребты и гольцы Восточных Саян. Старый летчик ввел самолет в широкое ущелье, проскочил его, и взору лейтенанта открылась зеленая долина. Под крыльями — Алыгджер, поселок домов на семьдесят; двумя ровными рядками стоят добротные рубленые избы и кое-где юрты.

— Ты знаешь, почему Питер мог не любить Мэтта?

В поселковом Совете Гобовда узнал о Корнее Слюняеве. Старик уже месяц пропадал на одной из дальних заимок, выполнял охотничий план промартели. Последние две недели не подавал о себе вестей.

— Люди часто смеялись над ним, — сказала Джози. — Не только Мэтт.

Дали лейтенанту проводника и вьючных оленей.

Отправились на заимку с рассветом. В первый день прошли километров двадцать… Остановились перед закатом солнца. Проводник развьючил оленей, нарубил длинных жердей, составил из них каркас и обернул его брезентом, лишь у самой вершины оставил отверстие. Вскоре из него повалил дым костра.

«А ты?» — подумал Патрик. Он видел школьный альбом» изъятый при обыске в комнате Питера, видел обведенные фотографии ребят, которые стали жертвами, и тех, которые не пострадали. На это было много причин — начиная с того, что Питеру не хватило времени, и заканчивая тем, что на самом деле найти и убить тридцать человек в школе, где учится тысяча, оказалось сложнее, чем он представлял. Но из всех мишеней, которые Питер обозначил в альбоме, только фотография Джози была вычеркнута, словно он передумал. Только под ее лицом печатными буквами было написано: «ПУСТЬ ЖИВЕТ».

Поев печенной на костре кабаргатины, запив ее крепким чаем, разморенный, уставший Гобовда растянулся на подстилке из хвойных лап и сразу уснул.

— Ты знала его лично? Может, посещали вместе какие-то занятия?

Она покачала головой.

Разбудил его цокот белки. Лейтенант выполз из юрты и увидел пушистого зверька на ветке ближайшего кедра. Вершина высокого лесного красавца сияла в лучах солнца, лучи пронизывали густую хвою, рассыпались золотой пылью, создавая желтый трепетный нимб. Гобовда ударил жердью по стволу, и любопытная белка спряталась в густой кроне.

— Я работала вместе с ним.

— Где?

До заимки шли еще день. Последние таежные версты лейтенант еле волочил ноги. Увидев, что спутник выбился из сил, проводник, пожилой тоф, снял поклажу с оленя, перегрузил на другого, а Гобовде предложил сесть верхом. Так добрались до большой поляны, захламленной сушняком, посреди которой за кривым частоколом присела, чуть ли не свалилась набок старая, почерневшая изба.

— На ксероксе в центре. — Вы ладили?

До двери Гобовда шел враскорячку, мысленно проклиная и Слюняева, и свое начальство, а особенно мосластую спину оленя, о которую до крови растер ноги.

— Не всегда, — ответила Джози.

Проводник увидел, что нет собаки, и на ломаном русско-бурятском языке сказал:

— Почему?

— Лай собаки тревожит ухо хозяина!

— Он однажды поджег там бак для мусора, а я его выдала. После это его выгнали.

Войдя в избу, они увидели старика. Он лежал у подслеповатого окошка на дурно пахнувшей медвежьей шкуре, накрытый до подбородка теплым одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Его совершенно лысая желтая голова покоилась на охотничьей сумке. Брови, усы и всклокоченная борода сбились в шерстяной комок, из которого высовывался белый заострившийся нос да черными льдинками блестели широко открытые глаза. Старик смотрел на пришельцев настороженно и особенно внимательно — на лейтенанта, одетого в военную форму с погонами на плечах. Наверное, старик не видел погон со времен гражданской войны.

Патрик что-то пометил в своем блокноте. Почему Питер решил сохранить ей жизнь, если у него были все причины ненавидеть ее?

— А до этого? — спросил Патрик. — Можно сказать, что вы были друзьями?

Гобовда поздоровался. Проводник быстро говорил что-то на своем языке, и Слюняев отвечал ему. Так продолжалось с минуту. Проводник сокрушенно покачал головой и повернулся к лейтенанту:

Джози аккуратно сложила салфетку, которой вытирала слезы, в треугольник, потому в еще один — поменьше. Потом еще в один.

— Плох. Ох, плох бин! Помирать старый бин! Собака медведь задавил. Пропал собака!

— Чекист? — хрипло спросил Слюняев, не отрывая от Гобовды взгляда черных остановившихся зрачков, и, не дождавшись ответа, приподнялся на локтях.

— Нет, — ответила она. — Мы не были друзьями.

Проводник поднес к его лицу фляжку, распутал густую рыжую кудель у рта и дал напиться. Слюняев жадно глотал крупными глотками. Выпростал из-под одеяла костлявую руку и знаком попросил закурить. Лейтенант поджег папиросу, раскурил, дал ее старику.



— Нашли все-таки меня, варнака! — Слюняев уронил голову на сумку и смежил веки.

Женщина рядом с Лейси была одета в клетчатую фланелевую рубашку, от нее разило табачным дымом, а во рту не хватало большинства зубов. Едва взглянув на юбку и блузку Лейси, она спросила:

— Мне с вами поговорить надо, — сказал Гобовда.

— Впервые здесь?

— Иди с тофом, помоги развьючить оленей, поешь, — ответил Слюняев, — разговор у нас будет долгий.

Лейси кивнула. Они сидели вплотную друг к другу в длинной комнате на составленных в длинный ряд стульях. Перед ними на полу пробегала красная разделительная полоса, а за ней шел второй ряд стульев. Заключенные и посетители сидели, словно зеркальные отражения, разговаривая как можно быстрее. Сидящая рядом женщина улыбнулась.

С разгрузкой поклажи и приготовлением пищи на костре управились довольно быстро. Пока напоили старика мясным отваром и поели сами, на тайгу пала ночь. Дымом от зажженной смолистой ветки проводник попытался выгнать из избы комаров и мошку, запалил лучину, торчавшую в жестяной кружке, но старик что-то сказал ему, и он достал с приполка три свечи, зажег все сразу.

— Вы привыкнете, — сказала она.

— А теперь, чекист, бери бумагу и пиши! — сказал Слюняев. — Не перечь, пиши сразу, повторять не буду. Не только язва, но и сухота от всей моей варначьей житухи загоняет меня в домовину. Бесов над головой вижу, — значит, скоро конец! Поговорю с тобой — очищусь малость. Пиши, паря!

Раз в две недели Питера мог навестить один из родителей, на один час. Лейси пришла с полной корзиной домашних пончиков и пирожков, журналов и книг, того, что, по ее мнению, могло помочь Питеру. Но охранник, который осматривал вещи перед свиданием, все конфисковал. Никакой выпечки и никаких книг и журналов без разрешения работников тюрьмы. Бритоголовый мужчина с руками, до плеч укрытыми татуировками, направился к Лейси. Она передернулась, ей показалось, что у него лбу наколота свастика.

Слюняев рассказывал не торопясь, с частыми остановками, будто заглядывал внутрь себя, вспоминал.

— Привет, мам, — пробормотал он, и Лейси увидела, как глаза женщины отбрасывают и татуировки, и бритый череп, и оранжевую одежду, чтобы увидеть своего маленького мальчика, который ловил головастиков в луже на заднем дворе.

…Вместе с партизанами небольшого отряда бил беляков и японцев бесшабашный, злой и крутой на руку парень Корней Слюняев. Отряд был семейным — возили за собой партизаны жен и детей. И у Корнея был хвост: сын Федюнька и красавица Марьяша. Командиру отряда Марьяша приходилась дочерью.

«Каждый человек, — подумала Лейси, — это чей-то ребенок».

Дружил Корней с отрядным разведчиком Фаном, корейцем, маленьким, юрким, вездесущим человеком, который всегда выполнял задания командира, проникал туда, куда, казалось, не мог прорваться и черт. Возвращаясь из ходок, Фан частенько приносил самогон и рисовую водку, делился с Корнеем.

Она отвела глаза от этой долгожданной встречи, и увидела, как в комнату свиданий ввели Питера. На секунду ее сердце остановилось — он очень похудел, а глаза за стеклами очков казались абсолютно пустыми, — но она тут же придавила все свои чувства и подарила ему ослепительную улыбку. Она делала вид, что ее нисколько не волнует, что ее сын в тюремной одежде, что ей пришлось бороться в машине с приступом паники, когда она въехала на тюремную стоянку, что она спрашивает, достаточно ли хорошо сына кормят, в окружении торговцев наркотиками и насильников.

При одной из выпивок насыпал Фан в душу Корнея перцу: заронил сомнение в верности Марьяши. Замечал парень и раньше, как молодые мужики посматривают на жену. Одному скулу свернул в пихтаче, куда тот пробрался за Марьяшей, собиравшей ягоды. Сама жена повода к ревности не давала, хотя чувствовал, не всегда была откровенна. Фан же разбередил самое больное место Корнея — тыкнул ему в очи Федюнькой, белоголовым Федюнькой, совсем не похожим на родителей. И сказал Фан, что знает эту тайну. Потрепал его тогда изрядно Корней, выкинул из землянки, но тот не обиделся, пообещал доказать, и это еще больше ранило самолюбивого, неистового в гневе парня.

— Питер, — сказала она, обнимая его. Не сразу, но он ответил на ее объятия. Она прижалась лицом к его шее, как делала, когда он был маленьким, и подумала, что готова его съесть, но запах его стал другим. На мгновение она позволила себе подумать, что все это — кошмарный сон, что в тюрьме не Питер, а чей-то чужой несчастный ребенок, но потом поняла, что же изменилось. Здесь он пользовался другими шампунем и дезодорантом, запах этого Питера был более резким.

Стал он следить за Марьяшей, подмечать и однажды, вернувшись раньше времени с задания, не застал жену в лагере. Потребовал отчета у командира, отца Марьяши. Тот успокоил: дескать, ушли они с Федюнькой по его поручению к леснику на пасеку за медом для партизан.

Вдруг она почувствовала, как ее похлопали по плечу.

А часом позже пришел к Корнею Фап, принес мутно-зеленой ханши. Полными берестяными туесками пил жадный до спиртного Корней, заливая потревоженную душу. «Я пришел доказать свою правоту, — сказал кореец. — Пойдем в тайгу!» И повел он тропами, известными только ему. Вел и рассказывал про бесстыдство Марьяши. Будто до Корнея она путалась с белым офицером, Корней женитьбой прикрыл ее стыд. Но она до сих пор страшно любит своего беляка и бегает к нему миловаться.

— Мэм, — сказал охранник, — вам придется от него отойти.

Пришли они к Синему ручью, подползли к старой брошенной заимке, и Корней увидел свой позор: на траве полулежали офицер в полном мундире и Марьяша, а между ними Федюнька играл какой-то палочкой. Не помнит Корней, как вскинул берданку и произвел два выстрела. До сих пор ему кажется, что стрелял он только в офицера. Но тогда оба полегли, и офицер и Марьяша. Федюнька убежал в тайгу.

«Если бы это было так легко», — подумала Лейси.

Они сели по разные стороны красной линии.

Не помнил Корней и того, как они вернулись в отряд и опять глушили вонючую ханшу. Разбудили его через сутки, пригласили на сходку. Стояли в кругу партизан некрашеные гробы, а между ними сгорбился командир отряда, Марьяшин отец. Оп говорил, что погибли два славных человека, связная Мария Слюняева и разведчик, студент из далекого Питера, проникший в логово врага под личиной офицера. Дали залп. Потом подошел к Корнею командир отряда, обнял его: «Сиротами мы остались, сынок, потеряли Марьяшу с Федюнькой!» Вырвался, убежал Корней в тайгу. Землю ел, сучья грыз с отчаяния. Через несколько дней вернулся в отряд сухой, как скелет, но признаться в убийстве не мог…

— Как ты? — спросила она.

Лейтенант, слушая рассказ Слюняева, понемногу скисал. Неужели он продирался в эту глушь, чтобы выслушать исповедь убийцы и успокоить его: мол, за давностью преступление ненаказуемо; зря затратил время и государственные деньги.

— Все еще здесь.

— Я бы хотел у вас спросить… — начал он.

То, как он это сказал — словно рассчитывал, что к этому времени все должно было измениться, — заставило Лейси содрогнуться. Она почувствовала, что он говорит не о залоге, а о другой альтернативе — о том, что Питер может себя убить, — ей думать не хотелось. Она почувствовала, как сжалось горло, и сделала то, что пообещала себе не делать: она заплакала.

— Не перебивай, чекист! Записывай дальше!

— Питер, — прошептала она, — почему?

— Полиция приходила домой? — спросил Питер. Лейси кивнула. Казалось, с тех прошло столько времени.

…Так и не нашел Слюняев силы рассказать товарищам о злодеянии, носил внутри горе и муку. А Фан не давал забыть, нет-нет да и напоминал, связывал тугой ниточкой. Однажды сказал: «На совести твоей, Корней, тяжелый грех и перед богом, и перед людьми, но я умру с этой тайной. Только и ты выручи. В одном селе у русской девки появился от меня ребеночек. Я не хочу ей позора и вот уже несколько лет скрываю мальца в китайских фанзах. Твой Федя пропал. Отдай мне его метрики, пусть той малец будет крещеным и примет твое имя». Знал: Корней отказать не посмеет, в то время он мог и черта в пасынки взять и считал бы это добрым делом…

— Они заходили в мою комнату?

— У них был ордер…

— Вот так у меня появился сын, — продолжал Слюняев. — Заметая варначьи следы, удрал я из Сибири в Поволжье при первой возможности. Думал, никто не сыщет. Ан нет, пожил малость и получаю письмишко из Подмосковья. Гляжу — от сына.

— Они забрали мои вещи? — воскликнул Питер, впервые выказав ей какие-то эмоции. — Вы позволили им взять мои вещи?

«Сын» сообщал «папане», что живет-здравствует у родни, передавал привет от дяди Фана. Немного погодя прислал деньги. Промолчал сначала Слюняев, потом хотел ответить, да адресок на конверте не полностью выписан был, без улицы и номеров. Ну и ладно, подумал тогда, доброе дело сотворил в жизни и деньжата не лишние. А то, что отцом называл незнакомый парняга, даже убеждало — не зря коптил белый свет. Обещал «сын» свидеться с «папаней» и в тридцать четвертом году пожаловал в гости.

— А зачем тебе все это было нужно? — прошептала она. — Эти бомбы. Пистолеты…

— Думал я: как толковать с ним буду? — рассказывал Слюняев. — Да только не спросил он ничего, будто знал все. Парень здоровый, красивый, как токующий глухарь. Охотились мы с ним, по грибы шастали. А через недельку открылся оп: кое-какие бумажки нужны из сельсовета, учиться дальше хотел по военной линии.

— Ты не поймешь.

— Почему вы считаете, что по военной? — спросил Гобовда.

— Так объясни мне, Питер, — сказала она скорбно. — Заставь меня понять.

— В одной из справок, о происхождении там говорилось, написано было, будто дана она для представления туда, где летчиков обучают. А уж точнее, как выведено там, не помню…

— Я не смог тебе этого объяснить за семнадцать лет, мама. Почему же сейчас что-то должно измениться? — Его лицо передернулось. — Я даже не понимаю, зачем ты пришла.

— Чтобы увидеть тебя…

Слюняев замолчал. Тщетно лейтенант задавал ему вопросы. Старик напился воды и будто заснул.

— Тогда посмотри на меня! — закричал Питер. — Почему же, черт возьми, ты на меня не смотришь?

Проводник посоветовал укладываться на ночь. Недовольный Гобовда улегся одетым на спальном мешке. Сон не шел. «Бросил хитрый старик приманку и примолк. Растолкать его, что ли?» — думал Гобовда. В мерцающем свете то приближались, то удалялись черные, мохнатые от пакли в пазах стены избы, сизо отсвечивала винтовка проводника на ржавом гвозде. Оплывали свечи. Роилось, жалило комарьё. Лейтенант ворочался, кряхтел, плющил на лице маленьких кровопийц.

Он обхватил голову руками и, всхлипнув, опустил плечи.

— Не спишь, чекист? — тихо позвал Слюняев. — Вставай, пиши. Малость сил не хватило, провалился я.

Гобовда вскочил, поспешно разложил на столе бумаги. Дальнейший рассказ слушал под мирный храп проводника.

Лейси поняла, что настал решающий момент: ты смотришь на незнакомца перед собой и решаешь раз и навсегда, что это не твой сын, либо решаешь, что будешь искать то немногое, что осталось от твоего ребенка в том, кем он стал.

Уехал «сын» и пропал, как в омут бултыхнулся, — ни писем, ни денег, ни слуху ни духу. И забыл бы о нем Слюняев, не пожалуй в лесхоз перед самой войной Фан. Пришел ночью, тайком. Одним лишь видом своим всколыхнул недобрую память. Но, оказывается, Фан с этим и приехал. Приехал напомнить. Прямо сознался: знал о невинности Марьяши и навел пьяного Корней на убийство с определенной целью. Красный разведчик пронюхал о Фане недозволенное и в тот раз должен был сообщить Марьяше: Фан шпион. Да не успел — прикончил его Корней.

Услышав такое, взбешенный Слюняев бросился душить Фана. Тот оказался ловчее, сшиб лесника, избил и спросил:

Но для матери это не такой уж и сложный выбор.

— Сейчас с тобой разделаться, грязная морда, или отдать и руки чекистов? Они с удовольствием повесят тебя на первой осине! Ведь о том, кого ты убил, сейчас коммунисты книги пишут, он их герой. Им очень хочется узнать, на чьих лапах его кровь.

Кто-то утверждает, что чудовищами не рождаются, а становятся. Люди могут говорить, что она плохая мать, вспоминать моменты, когда она испортила Питера, проявив излишнюю мягкость или строгость, холодность или заботу. В Стерлинге до самой ее смерти будут обсуждать, что же она сделала не так со своим сыном, но как насчет того, что она сделала для него? Легко гордиться ребенком, который учится на «отлично», побеждает в конкурсах, ребенком, которым мир уже восхищается. Но настоящий характер проявляется тогда, когда ты можешь найти, за что любить своего ребенка, хотя все остальные его ненавидят. А если то, что она сделала или не сделала для Питера, вовсе не главное? А если главное то, как она поведет себя начиная с этого момента?

Сник Слюняев. Животный страх превратил его в тряпку. Фан хихикал. Только теперь его звали не Фан, а Хижняк…

— Как вы сказали? Повторите! — воскликнул Гобовда.

Она перегнулась через красную линию и обняла Питера. Ей было плевать, можно это делать или нет. Охранник мог подойти и оттянуть ее от него, но пока этого не произошло, Лейси не собиралась выпускать сына из своих объятий.

— Арнольд Никитич Хижняк.



— Но он же кореец!

По записи камеры слежения в столовой ученики несли подносы с едой, делали домашнее задание, разговаривали, когда в зал вошел Питер с оружием в руках. Послышались выстрелы, какофония криков. Включилась пожарная сигнализация. Когда все начали бежать, он выстрелил снова, и на этот раз две девочки упали. Остальные ученики топтали их, пытаясь спастись.

— Опосля я ему говорил, что прозванье не личит. Посмеялся, обругал меня бестолочью.

Когда в столовой никого, кроме Питера и жертв, не осталось, он пошел между столами, глядя на свою работу. Он прошел мимо парня, лежавшего в луже крови на книге, но остановился, чтобы подобрать плеер, оставленный на столе, и вставил в уши наушники, прежде чем выключить его и положить на место. Он перевернул страницу открытой тетради. А потом сел за стол, где стоял поднос с нетронутым обедом, и положил рядом оружие. Он открыл коробку с хлопьями и высыпал их в одноразовую миску. Добавил содержимое пакета с молоком и съел все до последней ложки, потом опять встал, взял пистолет и вышел из столовой.

— Про сына вспоминали?

Это было самое страшное, жуткое зрелище, которое Патрику приходилось видеть за всю жизнь.

— Напомнил я, он плюнул. На белом свете, говорит, у меня таких «сыновей» — что комарья в тайге. Открестился Фан от парня… Задание дал мне по взрыву моста одного, по его весточке, однако. Не стал я ждать, смотался сюда, к тофам. Я все поведал, как на духу, чекист.

Он посмотрел на вермишель быстрого приготовления, которую заварил себе на ужин, и понял, что аппетит пропал. Отставив миску на стопку старых газет, он отмотал пленку назад и заставил себя посмотреть на это еще раз.

— А скажите, Слюняев, семью Гольфштейн из города Энгельса вы знали? Встречаться приходилось с кем-нибудь из них?

Когда зазвонил телефон, он снял трубку, но все еще был занят происходящим на экране.

— Нет, таких не знавал… Буди тофа, подпишем с ним твои бумажки.

— Да.

…Глубокой ночью крепко спящего лейтенанта разбудил выстрел. Из винтовки проводника застрелился Слюняев.

— И тебе привет, — сказала Нина Фрост.

Услышав ее голос, он обмяк. Старые привычки долго умирают.

— Извини. Просто я занят.

9. Плавающий пеленг

— Могу себе представить. Об этом говорят во всех новостях. Как ты справляешься?

— Сама знаешь, — ответил он, хотя на самом деле имел в виду, что не спит ночами, что, едва закрыв глаза, видит лица погибших, что у него полно вопросов, которые он точно забыл задать.

Как только из кабинета вышел член Военного совета армии, генерал Смирнов, проводив его до дверей, прислонился лицом к косяку. Суровые слова политработника не выходили из головы. Почему не обеспечена внезапность при налете на понтонные мосты? Чем объяснить большие потери личного состава за последнее время? Понимает ли генерал невосполнимость моральных последствий?

— Патрик, — сказала она, потому что была его старым другом и знала его лучше, чем кто-либо, включая его самого. — Не вини себя.

Генерал помедлил и решительно открыл дверь в комнату оперативного отдела. Кроме капитана Неводова, там никого по было. Он еще с вечера попросил разрешения поработать в этой комнате, воспользоваться документами отдела.

Он опустил голову.

Настольная лампа с плотным картонным абажуром высвечивала круг на столе и узловатые руки капитана, перелистывающие бумаги. При виде Смирнова он встал.

— Это случилось в моем городе. Разве я могу не винить себя? — Если бы у тебя был видеотелефон, я бы смогла точно сказать, что ты выбрал: власяницу или костюм супергероя.

— Я на минуту. — Генерал сел напротив Неводова. — Скоро утро… Вздремнул бы.

— Это не смешно.

— Бессонница — почти необходимое приложение к нашей работе.

— Я тоже не могу… Этот голос…

— «Ахтунг! Нойн!», да?

— А я и не смеюсь, — согласилась она. — Но ты же понимаешь, что его точно посадят. Что у тебя есть? Тысяча свидетелей?

— Тот, кто каркал в воздухе, работал русским микрофоном… Как вам объяснить?… В свое время я испытывал самолетные рации. Ихние тоже, трофейные, в Испании. «Телефункен и сын» еще тогда снабжали фашистов отличной связью… Отменно владею немецким. Произношение… нюансы в произношении. А тот голос… в общем, говорил русский человек!

— Где-то так.

Неводов снял абажур с лампы, в комнате стало светлее.

Нина замолчала. Патрику не нужно было ей — женщине, для которой горькое сожаление стало спутником жизни, — объяснять, что посадить Питера Хьютона в тюрьму недостаточно что Патрик не успокоится, пока не поймет, почему Питер это сделал.

— Допустим, товарищ генерал. Но тогда эти два слова могли быть только вспомогательными к предшествующей информации.

— Вы так думаете?

Чтобы иметь возможность предотвратить это в следующий раз.

— Ну, а что скажут эти слова несведущему человеку?… Допустим, что информация была, вот тогда… Но и тогда работа агента открытым текстом глупа и маловероятна… Правда, еще Достоевский писал, что почти каждый в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка. Значит, что-то неожиданное произошло в отработанном плане. Что?… Предположим, говорили с нашего самолета. Кто?



— Пожалуй, летчик.

Из отчета ФБР, предоставленного специальными агентами, изучавшими случаи стрельбы в школах всего мира:

— А по-моему, стрелок, — возразил Неводов. — Но это пока не так существенно. Помогите мне, товарищ генерал, осмыслить одну ситуацию. Сопоставляя рассказ пилотов и план, я вижу, что он не выполнен в некоторых пунктах… совсем незначительных.

— Задание выполнено, вот главное.


Среди стрелявших мы отметили похожие ситуации в семье. Часто у стрелявших либо напряженные отношения с родителями, либо родители, которые не обращают внимания на патологии в развитии. В таких семьях не хватает близких отношений. Также не ограничивается время просмотра телевизора или игры на компьютере, иногда имеется доступ к оружию.
В школе со стороны стрелявших мы отметили склонность к отстранению от учебного процесса. Школа же сама по себе склонна допускать неуважительное отношение, демонстративную несправедливость наказаний и явное предпочтение, отдаваемое учителями и другими работниками некоторым ученикам.
Стрелявшие чаще всего имеют свободный доступ к просмотру фильмов о жестокости, телевидению, видеоиграм; употребляют наркотики и алкоголь; имеют группу друзей за пределами школы, которые поддерживают такое поведение.
Кроме того, прежде чем совершить акт насилия, происходит утечка информации — намеки на то, что что-то должно произойти. Намеки могут делаться в форме стихов, сочинений, рисунков, интернет-рассылок или угроз, как личных, так и заочных.
Несмотря на все общие черты, описанные выше, мы предупреждаем, что этот отчет нельзя использовать для составления анкет, позволяющих определить потенциальных стрелков, в руках средств массовой информации это может привести к тому, что под подозрением окажутся многие ученики, не склонные к насилию. На самом деле, у огромного количества подростков, которые никогда не совершат насилия, будут наблюдаться некоторые из указанных характеристик.


— После прохода острова Зеленый по штурманскому расчету самолеты должны были накрыть цель через десять минут, а они все отбомбились… через семь. Почему?

Льюис Хьютон был человеком привычки. Каждое утро он просыпался в 5:35 и занимался на беговой дорожке в подвале. Потом принимал душ, съедал на завтрак миску кукурузных хлопьев, просматривая газетные заголовки. Он носил один и тот же плащ, независимо от того холодно или жарко было на улице, и парковался на одном и том же месте на стоянке возле колледжа.

— Пожалуй, сумма ошибок: превышалась расчетная скорость полета, попутный ветер оказался сильнее, чем думали.

— Вот метеосводка. Здесь указан ветер максимальный — пятнадцать метров в секунду. Вот вам навигационная линейка, прикиньте все возможные ошибки.

Однажды он пытался математически выразить влияние рутины на счастье, но в расчетах произошел интересный поворот: количество удовольствия, доставляемого привычными действиями, возрастало или уменьшалось в зависимости от личного отношения к переменам. Или — как сказала бы Лейси: «По-человечески говоря» — на каждого человека, который, как он сам, предпочитал идти по накатанной колее, найдется тот, которому это покажется невыносимым. В таком случае коэффициент комфорта становится отрицательным числом, а значит, совершение привычных действий сделает человека несчастным.

Генерал взял линейку и произвел несколько расчетов. Получалось несуразное. Чтобы покрыть расстояние от острова до переправы за семь минут, требовался ветер более тридцати метров в секунду. Такие порывы могли быть только в грозе.

Он считал, что именно так и было в случае Лейси, которая слонялась по дому, словно была здесь впервые, и не выносила даже мысли о том, чтобы вернуться на работу. «Как ты можешь требовать от меня думать сейчас о чужом ребенке?» — возражала она.

— Грозы не было! — будто угадал его мысли Неводов. — Предварительный расчет верен. Летчики скорость не превышали,

Она настаивала на том, что они должны что-то предпринять, но Льюис не знал, что можно было сделать. И поскольку он не мог ничего сделать ни для своей жены, ни для сына, то решил, что не остается ничего другого, как успокоиться самому. Просидев пять дней, после того как Питеру выдвинули обвинение, дома, однажды утром он встал, собрал свои бумаги, позавтракал хлопьями, просмотрел газету и отправился на работу.

Они сидели и смотрели в глаза друг другу. У обоих было предчувствие большой беды. Генерал догадывался. Неводов знал почти наверняка.

По дороге он размышлял над формулой счастья. Один из принципов его открытия — «С = Р/О», или счастье равняется реальности разделенной на ожидания — основывался на том факте, что у человека всегда есть какие-либо ожидания. Дру. гими словами, «О» — это действительное число, поскольку на ноль делить нельзя. Но в последнее время он начал сомневаться в правдивости этого уравнения. Математика может многое доказать. Ночами, когда он не мог уснуть и смотрел в потолок, зная, что жена рядом тоже только делает вид, что спит, Льюис постепенно пришел к выводу, что человека можно довести до состояния, когда он от жизни не ждет абсолютно ничего. Поэтому ты не плачешь, когда теряешь первого сына. А когда твой второй сын попадает в тюрьму за массовое убийство, тебя это не шокирует. Можно делить на ноль, в тех случаях когда образовывается пропасть там, где раньше было твое сердце.

— О плане знали только те, кто тогда находился у меня в кабинете. Летчики — только за час… Кое-кто из штаба армии…

Едва войдя на территорию колледжа, Льюис почувствовал себя лучше. Здесь он не был отцом преступника, никогда не был. Он был Льюисом Хьютоном, преподавателем экономики. Здесь он все еще был на высоте и не должен был просматривать ход своего исследования, пытаясь понять, с какого момента все пошло не так, как нужно.

— Летчиков осталось пятеро. Один в госпитале. — Неводов отвел взгляд от лица генерала и посмотрел в окно. Оно светлело. Где-то далеко на востоке рождался новый день.

Льюис достал из портфеля пачку бумаг, когда в открытую дверь заглянул заведующий кафедры экономики. Хью Маккуери был большим человеком — студенты за спиной называли его Большой-и-Волосатый, — который с удовольствием согласился на этот пост.

Утром этого дня по срочному вызову все командование сводной авиадивизии вылетело в штаб армии. Там генерала и подполковника Лаврова пригласил командующий, а Неводова провели в большое полуподвальное помещение, где собрались ответственные работники СМЕРШа. Начальник контрразведки Кронов, кряжистый, с угловатой бритой головой человек, сидел в начале длинного стола и курил папиросу за папиросой. Кивком оп указал место Неводову и быстро заговорил, постепенно повышая голос:

— Хьютон? Что вы здесь делаете?

— Давненько не было такого представительного совещания. И если бы этот (резкий жест в сторону Неводова) не сел в лужу, так и не собрались бы… Вчера из штаба сводной авиадивизии поступила победная реляция: уничтожили главную немецкую переправу через Сейм! Почет и слава! Да… если бы переправа была уничтожена! Но немцы провели вас, капитан Неводов!.. Подождите морщиться, подождите. Ваши летчики, потеряв четыре самолета, высыпали взрывчатку на ложную переправу! А настоящая действует, Неводов, действует! По ней преспокойно катятся моторизованные части в район предстоящего контрнаступления! От двух групп лучших разведчиков армии, посланных на обозначение цели, остался пшик!.. Вы понимаете, Неводов? Понимают ли сидящие здесь, что произошло?… Выходи сюда, Неводов, выходи, чтоб все тебя видели, и рассказывай, делись опытом!

— Насколько я знаю, колледж все еще платит мне зарплату, — ответил Льюис, пытаясь шутить. Он никогда не умел шутить или рассказывать анекдоты. Он всегда случайно рассказывал окончание анекдота слишком рано.

Капитан встал, но на середину комнаты, куда показывал полковник, не вышел. Его ровный, предательски вздрагивающий от обиды голос слушали в напряженной тишине.

Хью вошел в кабинет.

— Господи, Льюис. Я не знаю, что сказать. — Он замолчал.

— Мне ясна картина провала вчерашней операции. Ее истоки далеки и известны товарищу полковнику. В моей зоне действует агент противника, имеющий передатчик. Перехвачены три радиограммы, расшифрованы — ни одной. Полагаю, что предпоследняя, самая длинная, информировала о налете на переправу… Кто агент? Несомненно одно: он близок к штабу дивизии или армии, добывает информацию из первых или вторых рук. Один ли? Предполагаю — группа. Небольшая, мобильная. Более подробную версию доложу письменно, а сейчас о другом. Опростоволосились мы все, товарищ полковник! В моем отделе два человека — я да радистка. Один оперативник погиб, второго вы забрали с повышением. А кого дали взамен, несмотря на мои неоднократные просьбы?