– Ловлю на слове! Вы сами назвали это игрой. Между прочим, как я успел заметить, одно из любимых словечек американцев. Стоит сразу после «сколько долларов?» и перед «свободой».
Незнакомец веселился вовсю.
– А чем вам не нравится эта святая троица, Корнелиус?
– Могу сказать: бездуховностью, анемичностью, бескровием…
– Вы опять о евреях, штурмбаннфюрер?
– Дались они вам! Во-первых, никто не собирается уничтожать всех…
– Ну да!
– Вы меня перебили! Во-вторых, повторяю, уничтожение евреев – только средство. А цель выше. Она кажется слишком высокой и невероятной (а может быть, и пустой, и даже выдуманной) для ваших закосневших в меркантилизме мозгов. Наша цель – чтобы каждый немец мог найти себя, понять себя и выразить. Мы думаем в первую очередь о душе немца. И во вторую – о душе. И в третью – тоже.
– Ужасно интересно!
– Не смейтесь… Для нас это свято. Мы, немцы, всегда были идеалистами. И сейчас сражаемся за идеал. Только идеал – не меньше! Родина, народ и душа – вот наша троица. Чувствуете разницу? Мы в одиночку сражаемся со всем миром. И не жалуемся. Мы сами выбрали этот путь. И нам хватит силы для этой борьбы. Потому что великая энергия рождается только для великой цели.
«Ах ты, гад, – подумал Рэм, – жалкий парвеню! Так ты не только Геббельса, но еще и французских философов пытаешься цитировать?..»
– От ваших масштабов, Корнелиус, у меня кружится голова, – посмеивался незнакомец. – Заверните-ка что-нибудь попроще.
– Например?
– Ну, что лично вы со всего этого имеете.
– Опять «сколько стоит»?
– Я не настаиваю, Корнелиус. Переведите в вашу эфемерную валюту.
– Попробую. Только вначале один элементарный вопрос, рассчитанный, правда, на чистосердечие. Вы счастливы?
– Не думал над этим.
– Вот видите!
– Ну если чистосердечно – не очень.
– И хотите знать, почему? Вы не нашли себя. Может быть, даже не искали. Вы живете механически – только потому, что родились. Убиваете, только чтоб лично вас не убили. Боретесь с нами, потому что вам за это платят. Пошли в разведку, потому что в вашем характере есть склонность к риску, а за риск можно запросить дороже…
– Давайте о вас, Корнелиус, – перебил незнакомец. – Мы ведь о вас говорили.
– Теперь обо мне. – Штурмбаннфюрер даже дух перевел, как показалось Рэму, набирал в грудь побольше воздуху – так его вдохновляло. – Перед вами счастливый человек! Я это знаю. Я это чувствую. И сомнений в этом у меня нет. Вы верите в призвание?
– Предположим, да.
– Это удел избранных. И я попал в их число. Как говорится, бог на меня посмотрел.
– Неужели вы поэт, Корнелиус?
– И не поэт, и не архитектор, и не полководец. Я – разрушитель. Родной брат Герострата. И я один знаю, что храм в Эфесе он сжег не для славы, а только потому, что, как сказано в библии, время камни собирать, и время их разбрасывать. Все, что построено, в свое время должно быть разрушено. Это естественно. Мы, разрушители, необходимы. Мы – топор в руках Истории. Мы как буря валим самые огромные деревья – пусть откроют солнце молодой поросли! У нас есть неведомое другим чувство, когда надо что-то разрушить. Когда Герострат увидел храм Артемиды, ему почудилось, что все это величие уже охвачено огнем, все уходит дымом, и он понял, что это ему бог подсказывает, что это судьба, что так надо, – и он был счастлив, когда выполнил свое предначертание… Я знаю это чувство. Наслаждение оттого, что разрушаешь, топчешь, убиваешь. Сколько раз бывало: я вижу какого-то человека и чувствую: он дошел до своей последней черты. Он может быть счастлив, и благополучен, и ни о чем не подозревать. Но я-то знаю!.. И я исполняю свой долг.
Рэм вдруг опомнился. Оказывается, в его руке уже давно нож. Он уже медленно поднимал его…
«Спокойно, – сказал себе Рэм и понял, что быть холодным сейчас не в его власти. – Ты все равно сейчас не можешь его убить, не имеешь права. Этого фашистского выродка… Ярину погубишь, операцию погубишь, капитан тебе не простит. Спрячь нож!» – приказал себе Рэм – и не смог.
– Послушайте, Корни, – сказал незнакомец, – а может быть, вы просто палач?
– Нет… Нет, незнакомец. В вас опять говорит извечная утилитарность. А понять ведь так просто. Палач – это профессия. Человек мог разводить капусту, но вдруг узнает, что за надевание на чью-то шею шнурка или стального тросика, оказывается, платят больше. И он вместо огорода начинает специализироваться на казнях. За деньги. Только за деньги. Вот где ваша психология. А мне золота не нужно. И славы тоже. Я убиваю потому, что этим выражаю себя и утверждаю себя. И в контрразведку я пошел не из-за денег, а потому, что знаю, как это приятно, как это прекрасно – разрушать чужие хитрости, расплетать сети агентуры, явок, провокаций… Надеюсь, теперь вы меня правильно поняли, и не будете уподобляться тем пошлым лицемерам, от которых только и слышишь: «Ах, кровь, ах, чистые руки, чистая совесть, ах, бессмертная душа!..»
– Какого черта! Это даже забавно. Корни. Если только это не реклама.
– С целью?..
– Набить себе цену, парень!
Оба расхохотались.
К морю выходил огромный бассейн, по размерам не уступающий Женевскому озеру. В бухте на якоре стояло несколько лодок и катеров.
В ярком прямоугольнике двери появился еще один офицер. Он не стал спускаться.
Комнату в отеле Малко тоже заказал из Женевы. Отель «Лисья нора» произвел на него самое благоприятное впечатление. Комнаты были оборудованы кондиционерами и со вкусом меблированы. Однако это не помешало Малко обнаружить под своей кроватью дохлую мышь. Директор поклялся, что никогда еще мыши не появлялись в этой комнате, обычно они заглядывают в помещение персонала.
– Ахтунг! Ахтунг! – голос негромкий, но повелительный, не обратить на него внимания нельзя. – Всем рассредоточиться.
Покрытый потом и пылью, Малко устремился под душ. В последние дни ему не удавалось спать больше пяти часов в сутки. Это была настоящая гонка против смерти: надо было найти и спасти Китти до официального объявления о смерти Хиллмана. Зная, что его преследуют, эмир попытается избавиться от девушки.
Повернулся и ушел в дом.
Надев костюм из альпака голубого цвета, Малко поставил на стол панорамный снимок своего замка и, разложив на столе карту местности, посовещался с телохранителями.
– Может быть, отойдем в сторону? – сказал штурмбаннфюрер. – Сейчас здесь пройдет этот русский.
В десяти километрах от отеля находилась деревня Порто-Жиро, туристический центр. Частное владение эмира Катара было расположено несколько дальше к северу.
– Давайте прогуляемся до наступления темноты, – предложил Малко.
– Ни к чему. Пока глаза привыкнут с такого света… Он ничего не увидит.
Четверть часа спустя они стояли на небольшой площадке, почти нависшей над морем, со множеством роскошных магазинчиков и киосков. Клиентов было мало, несколько туристических групп из Англии, Франции и Италии рассматривали сувениры.
– Пожалуй…
Внизу был небольшой порт, в котором стояли яхты.
– Вы уверены, что его стоит отпускать?
Смешавшись с туристами, Крис и Малко спустились по узкой тропинке к порту. Милтон остался наверху, на террасе кафе.
– Он – совсем мелкая сошка. А возьмем его – вспугнем остальных. Барон прав – пусть вся рыба войдет в невод.
Малко подошел к моряку, стоявшему у бензозаправочной станции, и попросил показать ему яхту эмира.
Теперь оба стояли рядом и смотрели на дверь, и Рэм, которого внутри колотило от ненависти, изнемогал от желания хоть что-то сделать, хоть как-то отвести душу, – поднял руку с ножом и пронес лезвие возле самой шеи фашиста, почти коснулся ее… Рука не дрожала. Чуть нажать на артерию – и одному маньяку конец…
Моряк кивнул ему на яхту «Басра». Мостик был поднят, и на борту не было никаких признаков жизни. Малко и Крис издали наблюдали за яхтой. Крис был ошеломлен. Он еще ни разу не видел такого скопления роскошных частных яхт.
Легче не стало.
– Это место называется Дольче Вита, – сказал Малко. – Здесь ничего и никого нет, надо идти в резиденцию эмира. Китти должна быть там.
Они вернулись к Милтону, погруженному в созерцание мини-юбок и микроскопических маек на туристках.
Рэм хотел повторить эту игру, но тут в дверях появился Иван Григорьевич с каким-то дядькой на пару. Они прошли в сторону ворот, обсуждая, как в этом году погорели травы, но вот зерновые, кажется, будут хороши, если только самую уборочную не накроют тяжелые ливни.
– Такое впечатление, что мы попали в Сен-Тропез
[3], – изрек Милтон со вздохом, вместившим в себя ностальгию и отвращение, но с заметным преобладанием ностальгии.
– Теперь и нам пора, – сказал штурмбаннфюрер. – Барон поразвлекся. Вот увидите, сейчас он будет сговорчивей.
Они снова карабкались на своем «фиате» по выжженным солнцем холмам.
Малко остановил машину на пустой возвышающейся площадке.
Они скрылись в доме. Дверь распахнулась. Вдруг Рэм увидал, что небо полно звезд. «Время поторопиться к ужину, дорогой товарищ», – сказал он себе и тут услышал совсем близко грубый лай нескольких собак. Их выводили из какого-то помещения в самом дальнем углу двора, они грызлись и рвались с постромок.
– Вот здесь живет эмир, – показал он в сторону сверкающих под солнцем белых зданий.
Кромка крыши сарая на фоне неба была видна достаточно отчетливо. Рэм подпрыгнул, уцепился пальцами, но не очень удачно; поискал ногами по стене, во что бы упереться, не нашел и вдруг сорвался, причем довольно неловко, – в прямом и переносном смысле загремел.
Крис и Милтон, вытирая пот, вышли из машины. Малко навел бинокль на резиденцию эмира. Мало утешительного: с одной стороны море, с других – скалы. Проникнуть туда непросто, тем более что Малко различил силуэты двух охранников возле ворот. Он знал, что у эмира есть личная охрана, состоящая из сардинцев и арабов.
В большом саду располагались десять построек и бассейн шириной около тридцати метров.
Боль дошла до сознания уже потом, а сейчас он воспринимал лишь то, что было вовне: рык пса, рванувшегося в этот простенок, скрежет цепи, на которой его вели («Почему цепь, почему не поводок?» – сверкнуло на миг и мгновенно забылось), ругательства проводника, стук и скрежет подошв его сапог упиравшихся в землю в попытках нейтрализовать напор собаки, рвущейся к цели; наконец, свет фонарика… Луч заметался в простенке хаотично, без смысла; проводник вовсе не собирался что-нибудь искать, он только боролся с овчаркой и заставил-таки ее идти дальше, в сторону ворот, за остальной сворой, но Рэму этих мгновений было довольно, чтобы понять, что его спасло: он упал позади бочки, поставленной на-попа; и еще он успел увидеть на этой же стене, в нескольких сантиметрах от места, где он беспомощно шарил ногами, щит с шанцевым инструментом на крючьях. Это ведь не щит, это парадная лестница!
Ежегодно эмир устраивал в своей резиденции грандиозные праздники для миллиардеров и элиты. Несколько лет тому назад здесь побывал знаменитый Фрэнк Синатра, нырнувший в бассейн прямо из доставившего его вертолета. На всю резиденцию распространялась дипломатическая неприкосновенность, которой был наделен и сам эмир Абдулла аль-Салинд.
Малко навел бинокль на араба с автоматом в руках, неподвижно застывшего на скамейке у края бассейна. Он опустил бинокль, вытер пот со лба. «Фиат» плавился под палящими лучами солнца.
Он хотел встать – и только теперь, вырвавшись из-под пресса внешних ощущений, его тело пронзила боль. Рэм охнул и лег на спину. Не помогло.
– Если мы останемся здесь еще немного, – сказал Милтон, – мы обуглимся.
Рэм повернулся на бок, на живот, опять на спину, попытался сесть – и не смог. Боль не отпускала его, а, напротив, все нарастала, сотрясая тело электрическими вспышками.
– Днем туда не проникнуть, – заметил Крис. – Ночью мы сможем нейтрализовать охрану и разыскать девушку.
Рэм прислушался к телу. Боль начиналась у основания позвоночника – из копчика. Хорошо, если только ушиб… если раздробил – конец…
Малко, надев очки, возразил:
Ну уж нет, думал он, извиваясь в поисках хотя бы мало-мальски терпимой позы, даже на мост попытался встать, ну уж нет, дешево я им не дамся. Патронов много, и гранаты – вот они…
– Исключено. В цивилизованных странах вооруженное нападение на частное владение считается очень серьезным преступлением. Не забывайте, что мы находимся на острове, а наша принадлежность к ЦРУ не освобождает нас от соблюдения закона.
Но Сережка… – вдруг вспомнил он. Сережка увидит, что Ярина вышел, подождет меня с полчаса – и сам полезет сюда. А там собаки. Конечно! Как я, идиот, сразу не понял. Нет часовых вокруг, потому что на ночь они пускают собак. Вот для чего железный провод и цепь вместо поводка. Это любой пижон сразу бы понял, а я только ушами хлопаю.
– Но ведь похищение считается преступлением во всех странах, – сказал Крис.
Мимо собак Сережке не пройти, понял Рэм. Но самое главное – кто расскажет капитану про Ярину? Он мог и не сообразить, что его раскусили и всей группе готовится западня… Всем ребятам…
– Пока мы оповестим об этом официальные власти, эмир уничтожит все следы преступления. И это при условии, что итальянцы нам поверят, а ведь мы не имеем никаких доказательств и тем более свидетелей. Доктор Вейстор уже ничего не сможет подтвердить.
– Значит, остается неофициальный путь, – подытожил Милтон.
Рэм взялся за край бочки и встал. «Мне не больно, – сказал он себе. – Мне не больно!.. Мне не больно!!!»
Он ничего не осознавал, ничего не видел и не ощущал, кроме боли и еще того, что он стоит, вцепившись руками в край бочки.
– Я нанесу эмиру визит, – решил Малко.
Бочка доверху была полна песку.
Крис вздрогнул, как если бы его ужалил скорпион.
«Кричать не поможет, – сказал себе Рэм. – Эту боль не перекричишь. Надо как-то иначе. Надо спокойней. Я спокоен, весел и счастлив, – произнес он древний наговор. – Я спокоен, весел и счастлив…»
– Вы с ума сошли!
Держась за крючья, он поднялся на бочку, потом перебрался на крышу, прошел по ней наискосок, вступил на стену. Перед глазами по-прежнему был сплошной белый электрический разряд, и тело разрывалось на куски, но он шел, безошибочно и твердо ступая по невидимой стене, как лунатик.
Малко покачал головой.
«Я спокоен, весел и счастлив…»
– Нет. Эмир продолжит пытать Китти, потому что он ничего не знает о смерти Хиллмана. Сейчас он думает, что Хиллман пытается освободить дочь. Я объясню ему, что Китти ему больше не поможет и в обмен на ее жизнь я откажусь от мести.
Бежать он не пробовал, это ему просто в голову не пришло, да и не смог бы, наверное. Он шел каким-то окостеневшим раскорякой, подволакивая негнущиеся ноги. Прошел арку ворот… Опять пошел по стене…
Крис скептически покачал головой.
«Я спокоен, весел и счастлив…»
– Он отправит вас подальше. Малко пожал плечами.
– Сейчас я не вижу другого выхода. Позднее мы можем перейти к насильственным действиям.
И тут сквозь боль до него дошло (это было так же неосознанно, интуитивно, как и его движение по стене): что-то происходит не так, как надо… что-то не так…
– Мы пойдем с вами, – предложил Крис.
– Нет, лучше, чтобы вы оставались снаружи, мало ли что может произойти.
Он заставил себя смотреть. Он должен был увидеть, должен! И в нем еще нашлись откуда-то силы, чтобы сорвать с глаз белесую пелену.
Они молча вернулись в машину. Прежде чем отправиться к эмиру, Малко хотел отвезти приятелей в отель. Высадив их возле бассейна, Малко сказал:
– Если я сегодня вечером не вернусь, предупредите итальянские власти.
Трое проводников с собаками шли вдоль стены налево, три фонарика порхали длиннокрылыми мотыльками. А еще трое…
– Не беспокойтесь, – заверил его Крис, – мы вас так просто не отдадим.
* * *
Они толклись на лодочной пристани, подсвечивая фонариками плавающую невдалеке лодку; и собаки рвались с цепей, поднимались на задние лапы, разрывая в лае огромные пасти. Они были всего в нескольких метрах от Рэма, но он не слышал ничего: чтоб еще и слышать, нужны были силы, а взять их негде, а отказаться… От чего отказаться?
Когда Малко остановил «фиат» у въезда в поместье эмира, из тени вышел охранник и подошел к нему. Это был пожилой сардинец с усталым и морщинистым лицом. Он почтительно приветствовал Малко.
Рэм хотел достать «лимонку» – это было самое простейшее и верное решение, – но увидел, что один из проводников отвязывает вторую лодку и садится в нее. Тогда Рэм вытянул из-за спины автомат и поставил его на боевой взвод. Капитана он уже не подведет: немцы все равно знают, что мы здесь, а бой произойдет снаружи, у стен замка; никто и не подумает, что кто-то успел побывать внутри.
– Это – частное владение, господин, – сказал он. – Я не могу вас пропустить.
Когда проводник уже подгребал к лодке Сергея (а двое других держали ее в свете своих фонариков и под прицелом автоматов), Рэм увидел, как неглубоко от поверхности под водой в сторону пристани скользнула едва уловимая тень. Немцы ее не могли видеть, а сверху все смотрелось неплохо – лучи фонариков подсвечивали воду.
– Я должен встретиться с его превосходительством эмиром, – сказал Малко.
Теперь опять стали бесноваться собаки. Они рвали когтями настил, порывались броситься в воду. Но проводникам эти бесплодные поиски уже начали надоедать. Когда первый привел обе лодки к пристани, он с борта посветил под настил…
– Но меня никто не предупредил...
Рэм опустил автомат, лишь когда все трое вышли на берег. Оставалось отвлечь их на несколько минут, чтобы они здесь не успели сейчас прицепить одну из овчарок. Это было совсем просто. Рэм нащупал под ногами кусок лопнувшего цемента – и забросил его что было силы вдоль берега. Собаки рванули туда, как бешеные.
Охранник колебался, однако элегантная внешность Малко успокоила его.
Сошников нашел его в полутораста метрах от пристани. Рэм лежал в воде почти у самого берега: в воде лежать было не так больно. Все-таки взвешенное состояние…
– Оставьте машину здесь, господин. Идите прямо по тропинке до следующего поста охраны его превосходительства.
– Мерси-пардон, Серж, – сказал Рэм, набрав перед тем побольше воздуху, чтобы успеть выговорить фразу не застонав. – Тебе придется тащить меня на буксире.
Малко медленно дошел по тропинке до большого сада, у входа в который дремал на скамейке, зажав в руках старый автомат, крупный детина со смуглым лицом. Услышав шаги, он вскочил и нацелил на Малко свое оружие. Малко остановился и приветливо улыбнулся.
– Давай понесу, – сказал Сошников. – Не думай, у меня хватит сил.
– Я иду к эмиру, – сообщил он по-английски.
– Зато у меня не хватит.
Охранник указал Малко на сводчатый вход в сад.
Сделав несколько шагов, Малко увидел застекленную будку с телефонным коммутатором, внутри которой читал газету араб. Охранник и араб обменялись несколькими фразами, после чего араб спросил по-английски:
Через несколько минут Рэм сказал:
– Кто вы, господин?
– Передохни… И я передохну.
Малко протянул ему визитную карточку.
– Передайте это эмиру, он примет меня.
– Ладно.
Араб внимательно взглянул на карточку и, продолжая жевать рахат-лукум, процедил сквозь зубы:
– Я спрошу у его превосходительства.
– Признайся, Серж, что ты здорово перетрухал, когда сидел под досками, – ехидно сказал Рэм еще через несколько минут, потому что чувствовал, что вот-вот сомлеет, и говорил только чтобы не кричать.
Малко остался ждать под бдительным оком охранника. Пять минут спустя араб вернулся.
– Вас примет секретарь его превосходительства. Его превосходительство занят.
– И ничуть я не боялся, – сказал Сошников. – Я ведь знал, что они у тебя на мушке.
Они вошли в сад и повернули направо. Малко заметил еще двух вооруженных охранников. Эмир был человеком осторожным.
Когда Рэм очнулся в следующий раз, Сошников и Ярина несли его в сидячем положении, сцепив свои руки в замок. Под их ногами пухкала пыль, сбоку наплывал запах тины…
Гид остановился перед белой дверью, украшенной резьбой в виде трех позолоченных змей, и постучал. Дверь приоткрыл великан цвета кофе с молоком, с бритой головой и обнаженным торсом. На нем были широкие шаровары. Он напоминал персонаж из «Тысячи и одной ночи», разумеется, если не принимать во внимание заткнутый за пояс автоматический пистолет. Малко обдало волной ледяного воздуха.
Дом типа бунгало был оборудован кондиционером. Великан пропустил Малко, быстро захлопнул за ним дверь, проводил его в салон и удалился. Малко огляделся. Стены салона были обиты бархатом фисташкового цвета и увешаны картинами Дега, Сислея, Утрилло, Ренуара и Ван Гога. Окно выходило в живописную бухту. Одним словом, здесь жил миллиардер.
Я спокоен, весел и счастлив…
В комнате было полно золота – кубков, ваз, подсвечников, пепельниц и даже ведер. Пол из черного мрамора был покрыт красочными коврами. Какому-нибудь голливудскому декоратору от всего этого изобилия стало бы тошно. Создавалось впечатление, что эмир продолжал грабить караваны.
Трудно было поверить, что эмир воспитывался в Англии! Природа одержала верх. Малко остановился перед портретом эмира, изображенного во весь рост на фоне голубого неба. За пояс эмира была заткнута кривая турецкая сабля.
12
Легкое покашливание заставило Малко обернуться. Из-за драпировки появился человек, похожий на торговца лукумом на площади Джеддаха: у него были длинный крючковатый нос и небольшой круглый животик евнуха. Его рукопожатие походило на прикосновение медузы.
Он отвесил Малко низкий поклон и крикливым голосом сказал по-английски:
Алексей Иннокентьевич не заметил, как заснул, и спал немало – верных четыре часа; и наверняка проспал бы еще столько же, да не повезло: сырое полено стрельнуло в него угольком. Алексей Иннокентьевич сел и спросонья стал скрести ногтями обожженное плечо, потом сообразил, в чем дело, и наслюнил это место. На плече теперь была дырка величиной с пятак. И ожог был не мгновенный, добре-таки успело пропечь. «Ну и горазд же я спать», – подумал Алексей Иннокентьевич.
– Меня зовут Хуссейн. Я – секретарь его превосходительства эмира Катара Абдуллы аль-Салинда.
– Во какая хреновина, – сказал через костер Федя Капто. Он помешивал в большом казане ложкой и морщил нос то ли от дыма, то ли от запаха своего варева. По глазам было видно, что вины за собой он не признает. – Полешки дрянь. Этими полешками сойдет заместо ракет артиллерийский салют палить. – Он помолчал, но не дождался ответа и предложил: – Если шо, могу отпустить взаимообразно иглу и черную нитку. Однако нитки много не дам.
Пухлой рукой он указал на кресло в стиле Людовика XV и начал длинный монолог, не давая Малко возможности вставить слово.
– Спасибо, Федя, – сказал Алексей Иннокентьевич. – А как понимать ваше «если шо»?
– Его превосходительство не может принять вас сейчас, – сообщил он. – Его превосходительство никогда не встает раньше трех часов дня. Его превосходительству приходится принимать много людей, которые приезжают в Сардинию со всего света. Дважды в неделю его превосходительство дает обеды на четырнадцать человек, так как четырнадцать – это число, приносящее удачу его превосходительству, а его превосходительство чрезвычайно суеверен.
– Да так. Категорически никак, в общем. Сказалось – вот и все.
Неподражаемый Хуссейн перевел дыхание и продолжал:
– Понятно. Я потом у вас возьму.
– Его превосходительство необычайно добр и поддерживает во всем мире множество благотворительных организаций. Его превосходительство верит в необходимость и бессмертие милосердия и добродетели.
Ироничная улыбка Малко ускользнула от верного секретаря, продолжавшего рекламировать своего хозяина.
– Потом суп с котом, Алексей Иннокентьич. Враз видать, шо с гражданки. Жалею я вас, потому могу бесплатно выдать бесценный совет. Враз полегчает у всех серьезных ситуациях жизни.
– Будучи в сущности консерватором, его превосходительство обожает путешествия. Для этого он купил маленькое чудо: французский реактивный самолет. В конце недели его превосходительство отправляется на самолете в Барселону, на коктейль к своему другу, принцу Караману. Уезжая на короткое время, его превосходительство берет с собой только одного слугу, араба, отец которого служил его отцу, и, разумеется, своего верного секретаря. Его превосходительство терпеть не может иметь при себе деньги, не считая золотые монеты, которые он раздает беднякам в силу своей щедрости. Кроме того, его превосходительство очень любит скаковых лошадей. Недавно он продал одного из своих любимцев, Бейби, за восемьсот тысяч долларов. Не правда ли, чудесно?
– Буду вам признателен, Федя.
Неутомимый Хуссейн продолжал перечень достоинств хозяина.
– Наш капитан имеет до вас слабость сердца. То вы не робейте и попроситесь остаться в роте. Пока тепло – это можно.
– Его превосходительство говорит на многих языках помимо арабского, но отдает предпочтение изысканности французского языка и практичности английского. Кроме того, он прекрасно изъясняется на немецком.
Малко воспользовался этим замечанием, чтобы заметить, что он с удовольствием побеседовал бы с его превосходительством на французском, если тот снизойдет до беседы.
– В разведчики, значит?
Хуссейн заверил его, что это вопрос нескольких минут, и если Малко угодно отправить эмиру цветы, то в эмирате принято дарить по меньшей мере три дюжины роз.
– В разведчики нет. Не сгодитесь. Характером не вышли. А при старшине нашем, Иване-то Григорьевиче, поприсутствовать – на всю жизнь энциклопедия.
– Спасибо, Федя, я подумаю…
Из лесу тянуло сыростью. Какова моя поясница, подумал Алексей Иннокентьевич, не прохватило бы ненароком, ведь столько часов пролежать почти на голой земле… Он осторожно поднялся. Ничего. В этот раз обошлось. И ведь не впервые так, с удовольствием отметил он про себя. Пожалуй, за весь поход чуток-другой и кольнуло. Еще выздоровею, чего доброго, иронически хмыкнул он, узнал, где сейчас капитан, закинул ремень автомата на плечо и пошел через лес к часовне.
Скоро одиннадцать. Через час наступит двадцать первое июля. На рассвете 1-я Гвардейская армия Гречко начнет наступление на Станислав, и если разведцентр когда-нибудь располагался в этом замке и до сих пор еще не эвакуировался в Германию, то уж через несколько часов это произойдет наверняка. Замок – их последняя надежда. А если опять пустой номер?.. Ну что ж, тогда они просто отдохнут прямо здесь и дождутся своих, рыбку половят, отоспятся, отъедятся, ноги подлечат. Идти навстречу наступлению в такое время, когда рушится фронт, и части бегут по всем дорогам, и можно погибнуть просто так, случайно столкнувшись нос к носу с озверевшим от страха врагом или даже попав под огонь своих же, – стоит ли?..
Разведцентр фон Хальдорфа придется ликвидировать все равно. Не здесь, так в Германии. Потруднее будет, конечно… Но Малахов этот вариант не обдумывал ни разу. Рано. Еще эта партия не сыграна до конца.
Они шли сюда семь дней. Семь дней по маршруту, который до них уже прошли две группы. Псевдовторая все еще болтается по немецким тылам, в сотне километров отсюда на восток. Старательно имитирует челночный поиск. Каждый вечер выходит на связь. «Надо будет у Саши спросить, что они насочиняли сегодня», – заметил себе Алексей Иннокентьевич.
Они добирались сюда семь дней и ни разу не вышли в эфир. Никто не знает, где они, и если случится им вступить в бой и погибнуть – так никто и не узнает…
Бой – еще не самое худое, – подумал Алексей Иннокентьевич. – Только бы увидеть, как падает убитый вот этой рукой фашист – хотя бы один! – а там и смерть не страшна. Правда, на его счету уже были и испанские, и итальянские, и немецкие фашисты, но то было давно, то сгладилось из памяти и прошло мимо сердца, а теперь стоило ему чуть забыться – и как наяву он ощущал невольные спазмы в горле, когда бережно касался худеньких плеч старшей дочери, и еще как однажды он приехал ее проведать в пионерском лагере, клубнику привез, прямо в магазинном круглом лукошке с лиловыми пятнами от сока, и сколько было радости, как она льнула к нему, чуть ли не выпрашивала ласку – от матери ей перепадало не так уж много… За что ее было расстреливать?..
Алексей Иннокентьевич вошел в часовню. Здесь было темно. Лампада не давала света, а в другом углу так же тускло круглились желтые пятна приборов Сашкиной рации; он для того сюда и забрался, чтобы повыше забросить антенну, но по лицу видно – дело не клеится.
Алексей Иннокентьевич остановился перед распятием. Лицо Спасителя было мрачно и спокойно. За что? Тебе известен этот вопрос: за что? Что ты мне ответишь на это, величайший из провокаторов? – шептал Малахов. – Как оправдаешься? Ведь я не так простодушен, как та доверчивая женщина, которой ты шепнул однажды вместо благодарности: «Марфа, Марфа, ты слишком много беспокоишься, а, собственно, одно только нужно». Ты получил свою плату – тщеславный, самовлюбленный эгоист. Но тебе заплатили за счет моих девочек!..
Он услышал сзади еле слышное бормотание. Обернулся. Бормотал Сашка. Он отложил наушники, подпер щеку здоровенным кулачищем, отсутствующе смотрел куда-то в открытую дверь часовни, и губы его при этом шевелились, и брови…
– О чем ты, Саша?
– Да так… ни о чем… – Он повернул свою добродушную щенячью физиономию и вдруг признался: – «Евгения Онегина» читаю. Глава первая.
– Ну, ты герой! Неужели всю знаешь на память?
– Знаю! – он загордился. – Это нас тот год русачка заставила вызубрить – весь класс. Мы ж под фрицем долго ходили, не знали, когда наши придут. Так она учила: «Перед сном хоть одну страничку на память прочитайте, как „Отче наш“ или „Богородицу“. Чтоб эти слова по сердцу были вырезаны». Очень она за нас боялась. Все повторяла: «Русские вы, русские! Ни на день, ни на минуту этого не забывайте!..» Когда ее фашисты замордовали, знаете, я так плакал, так плакал! Через то и в лес подался…
– Пожалуйста, почитай в голос, – попросил Алексей Иннокентьевич.
– Я дошел до «театр уж полон», – сказал Сашка.
– Это прекрасно. Давай с этого места.
Сашка стал читать. А Малахов смотрел на него и пытался представить, какие эмоции или мысли вызвала у этого мальчика часовня, когда он в нее вошел. Но из этого ничего не получилось. За последние годы он привык иметь дело с людьми совсем иного склада, и когда встретил непосредственность и чистоту – остановился. Этот мир был ему уже недоступен.
А Сашка на часовню никакого особого внимания не обратил, а на распятие только глянул разок мимоходом – и забыл о нем тут же. Сашка только начинал узнавать мир: предметный, живой, щедрый. Что ему был этот идол! Символы для Сашки были немы.
Потом они сидели в тишине и смотрели на звезды в проломах кровли и на звезды над черной тенью леса.
Потом в часовню ввалилось сразу несколько разведчиков. Кто-то успел накосить ножом травы; на нее постелили плащ-палатку, чтобы не было сыро, а сверху положили Рэма. И тогда Алексей Иннокентьевич узнал: успели, перебежали дорогу фон Хальдорфу. И еще он понял: самое трудное начинается только теперь.
Потом появились и все остальные, даже Федя Капто (как до него дошла весть – уму непостижимо; он же придерживался самой материалистической версии, мол, прибежал доложить, что кулеш в исправности и только упревает).
– «Языка» взяли!
Немец был огромен. Если б он вытянул руку, капитан Сад мог бы пройти под нею не сгибаясь. Кожаная куртка, на широком поясе ручной работы короткий нож с рукояткой из резной кости; темные галифе, желтые новенькие краги, желтые ботинки на каучуковой подошве. Нордический тип лица, и в белесых глазах бешенство. Именно бешенство. Ну и темперамент!
– Выньте кляп, – сказал капитан Сад.
Когда вынули кляп, стало видно, что немец еще совсем молод – чуть старше двадцати лет.
– Понимаешь, Володя-джан, все смотрели, все видели, ничего не нашли. Идем кушать – ва!.. Нет, ты посмотри, какой красавец! – Мхитарян был счастлив. – Ты думаешь, джан, мы его ловили? Нет! Мы его не ловили, джан. Кому-то из нас повезло, да?.. Так вот, когда мы на него с голодухи напоролись, эта личность, понимаешь, кемарила в гамаке. Ручки на груди сложил, вот так, видишь? – я очень хорошо показываю…
– Помолчи, – остановил его капитан Сад, который уже успел бегло просмотреть содержание бумажника немца и теперь держал в руках глянцевый кусочек картона с золотым обрезом и короной. – Это ваша визитная карточка? – спросил он у пленного.
– Да, – резко ответил тот.
Капитан Сад попытался скрыть изумление и любопытство – и не смог. Все-таки впервые в жизни такая встреча.
– Ребята, – сказал капитан, – он граф. Поздравляю. – Резко поднял руку, чтобы унять шум, и сказал с нескрываемой иронией: – Господин граф, надеюсь, в действиях моих солдат не было ничего оскорбительного для вашей персоны?
– Благодарю вас, капитан, – так же резко, словно отрывая кусок воздуха, ответил немец. – Не беспокойтесь понапрасну. Мой род идет от самого Карла Великого! И они, – граф боднул головой в сторону разведчиков, – могут меня убить, это так, но оскорбить – никогда!
– Прекрасная речь, – сказал капитан Сад. – Но вам повезло, что мои ребята плохо знают немецкий.
– Вздор! Можно попросить, чтобы они не упирались мне в спину автоматами?
Капитан сделал знак, и все отошли под стены. Лицо немца вдруг исказилось, он напрягся, и не успел еще никто сообразить, что же, собственно, произошло, как раздался треск – и граф с гримасой отвращения оборвал с запястий остатки связывавших его руки веревок.
– Надеюсь, вы не возражаете, капитан? – усмехнулся он, довольный произведенным впечатлением. – Это чертовски неудобно, когда руки связаны за спиной. Не так ли?
– Браво, – медленно сказал капитан Сад, сделал еле заметный знак рукой – и все автоматы опустились.
Хуссейн все больше напоминал Малко торговца подержанными машинами.
Немец повернулся в одну сторону, в другую.
Наконец секретарь выдохся и умолк, присев на край кресла и опустив глаза.
– Да не смотрите на меня так! Я не воюю. Ни с кем! Я ни против кого. Я сам за себя! Я нейтрал! Понимаете?
Неожиданно драпировка раздвинулась, и Хуссейн с елейной улыбкой вспорхнул с кресла и протрубил:
Он размахивал руками в свете скрестившихся на нем трех узких лучей фонариков и говорил слишком громко, почти кричал. Хорошо, что мы в часовне, а не на открытом месте, подумал капитан Сад. Отсюда, пожалуй, даже ночью в замке не услышат. Но лучше бы поскорей отойти в лес.
– Его превосходительство эмир Катара Абдулла аль-Салинд.
Малко в свою очередь поднялся, внимательно разглядывая похитителя Китти.
Вдруг поведение немца резко изменилось. Он, очевидно, что-то заметил, потому что притих, медленно обвел взглядом часовню – и опять взорвался смехом:
Эмир оказался еще более полным и вульгарным, чем его секретарь. Он тяжело передвигался. Малко, видевший его на фотографиях более молодым, никогда бы не узнал его. Эмир протянул Малко руку.
– Вот забавно, капитан! Я только сейчас заметил, что нас в часовне двенадцать. Как апостолов! – он прыснул и спросил с насмешливой ухмылкой: – Господа, позвольте узнать сразу: кого из вас зовут Иудой?
– Очень рад вашему визиту, – сказал он певучим голосом. – У меня много друзей в Германии и Австрии. Странно, что мы там не встречались...
Малко пожал протянутую руку, жирную и мягкую.
Капитан Сад еле заметно улыбнулся. Такое не часто доводилось видеть даже его разведчикам.
– Я живу в Соединенных Штатах, – пояснил он. – Мой замок в Австрии еще не полностью отреставрирован.
Эмир покачал головой, давая понять, что ему знакомы эти неудобства.
– Интересно, – сказал он. – Очень интересно… Оказывается, вы замечательно считаете, граф. Даже при таком освещении вы ухитрились пересчитать нас!.. Лихо. Я надеюсь сейчас услышать, граф, где вы научились так замечательно считать.
Повернувшись к Хуссейну, эмир щелкнул пальцами. Секретарь тотчас же пронзительно крикнул:
– Кофе!
Почти в ту же секунду появился черный гигант, осторожно держа на подносе кофейник и две крохотные чашечки. Налив каплю горячего кофе в одну из чашечек, он протянул ее эмиру. Эмир поднес чашку к губам и отпил глоток, после чего слуга наполнил обе чашки.
Прежде чем удалиться, Хуссейн шепнул Малко на ухо, что его превосходительство мусульманин и поэтому никогда не употребляет алкоголь.
13
Было совершенно очевидно, что эмир не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Малко на самом деле, иначе он не оказывал бы ему подобного гостеприимства. Они молча выпили кофе, после чего эмир вежливо спросил Малко:
– Как вам нравится Сардиния?
Против ожидания разведчиков капитан Сад не спешил с допросом. Больше всего его занимал Рэм. Вместе с Борей Трифоновым, первым в роте специалистом по анатомии, капитан долго мучил Рэма – вертел, сгибал, прощупывал; наконец они решили: вроде бы только ушиб.
– Очаровательный остров, – заверил его Малко. – Дикий, но очень красивый.
– Мне это стоило большого труда, – вздохнул эмир, словно ему пришлось копать землю своими смуглыми руками. – Я полагаю, что вы намерены на какое-то время остаться. Отчасти я создал весь этот комплекс для таких людей, как вы, и мы будем здесь в своем кругу. – Он подчеркнул слово «своем».
– Тебе придется попотеть сегодня над Рэмом, – сказал капитан Сад. – Вся надежда на твои руки, Боря.
Малко почесал подбородок.
– Об что звук, – сказал Боря Трифонов. – Вот только фундамент заложу попрочнее…
– Откровенно говоря, я не намерен оставаться, – уточнил он. – Мне необходимо было встретиться с вами.
Эмир радостно заморгал близорукими глазами. Он не был избалован такой почтительностью со стороны европейцев, которые часто называли его за спиной грязным миллиардером.
И он похлопал себя по животу.
– Я очень польщен, князь Малко, – заворковал он, – и надеюсь, что вы будете моим гостем.
Еще недавно Боря Трифонов серьезно занимался боксом, даже первые места брал на профсоюзных соревнованиях. Но в разведке его «коронка слева в челюсть» не понадобилась ни разу, зато как массажиста эксплуатировали без зазрения совести. Хорошая слава всегда приятна, и все же Боря считал, что судьба несправедлива к нему. Он мечтал о подвигах, он был готов к ним; боевая репутация Рэма Большова была для него идеалом; но подвиги совершали другие, и в поиск уходили чаще другие, и Боря уже всерьез начинал подозревать своего капитана, что тот просто-напросто его бережет. И в этом был резон: отчаянных автоматчиков капитан Сад мог набрать любое число, а вот умелый массажист на всю армию был один.
С лица Малко сошла улыбка. Он пристально посмотрел на безвольное лицо собеседника.
– Ваша светлость, – сказал он, – я прибыл сюда по делу, по неприятному делу.
После кулеша любопытных не осталось: спать завалились. Только возле часовни коротал ночь между «Дегтяревым» и рацией Сашка, да Боря Трифонов, сосредоточившись и гримасничая (во время массажа он переставал видеть и слышать окружающее, он весь «уходил в пальцы», а пальцы уходили в пациента, сливались с ним, и если между ними не циркулировала общая кровь, то жизненная сила циркулировала точно, и нервные клетки передавали непосредственно неведомые науке сигналы, и Боря почти наяву чувствовал то, что чувствовал пациент, и «сопереживал»), колдовал над Рэмом, да Володька Харитончук, снайпер группы, сменив свой «трехлинейный мастерок» на ППШ, охранял графа.
Эмир заерзал в кресле и вымученно улыбнулся.
Немец держался спокойно, высокомерно и нагло.
– Неприятному? Я не понимаю.
Правой ногой Малко нащупал твердый выступ под ковром. Вероятно, это был звонок.
– Я думал поначалу, что он хамоват со страху, чтобы вида не подавать, где у него сейчас душа, – сказал Алексей Иннокентьевич капитану. – Но похоже, Володя, это не так. Он действительно слишком плохо воспитан. И через слово тычет своей родословной…
– Ваше превосходительство, – продолжал он, – вы совершили большую ошибку. Я приехал, чтобы помочь вам исправить ее, разумеется, если вы этого захотите.
– Ошибку?
Версия графа была простой и ясной. Он гостил во Львове у приятеля, командира авиационного полка (его «мессершмитты» прикрывали Бориславско-Дрогобычские нефтяные промыслы, хотя им не раз приходилось драться в небе и над самим Львовом, и на юг их бросали, на перехват американских «летающих крепостей»). Они уже дважды охотились в Карпатах – на кабанов и оленей; их много расплодилось за время войны. Но на прошлой неделе на вечеринке один офицер рассказал о каком-то озере вот в этом районе; мол, птицы здесь видимо-невидимо, и лебеди, и утки всех пород. Граф загорелся. Взял с собой только двух слуг и прикатил на своем «опель-адмирале». Озера они не нашли; в довершение граф еще и заблудился…
Либо эмир великолепно владел собой, либо он действительно совершенно не догадывался, кто такой Малко. Может быть, он принимает его за рафинированного просителя?
– Я приехал сюда за девушкой по имени Китти Хиллман, которая находится у вас против своего желания.
Он видел, что его история не вызвала ни сочувствия, ни доверия. Русские даже злились; но почему – граф не мог понять. Хотя это было и несложно.
На этот раз эмир побледнел и спросил слабым голосом:
И капитан Сад и Малахов понимали, что немец несет чепуху. Поймать, опровергнуть его не составило бы труда. Только зачем? Как «язык» он не представлял интереса, а в остальном… Что бы сейчас он ни говорил, какие бы доказательства ни приводил в свое оправдание – полного доверия ему не было. Значит, и для них не было выбора. Ситуация исключала выбор. Ситуация была такова, что н_а_д_е_ж_н_о_е_ решение было одно: графа следовало убить. На всякий случай.
– Девушка? Я не понимаю.
– Вы же понимаете, отпустить вас мы не можем. Тем более – таскать за собой, – уклончиво ответил Алексей Иннокентьевич на прямой вопрос графа: когда он сможет считать себя свободным?
Однако его выдавал тон. Пытаясь скрыть охватившую его панику, эмир вынул из кармана очки и надел их, чтобы лучше разглядеть Малко.
– Однако кто же вы, господин? Судя по вашей визитной карточке, я думал...
Немец вдруг понял: это приговор. Он банальная жертва обстоятельств, жертва случая…
– Я – агент ЦРУ, – спокойно сообщил Малко. – Вы достаточно осведомлены об этой организации. Что же касается моего титула, то он абсолютно подлинный! Я, как видите, очень эклектичен.
– Бандиты! – негромко сказал он и презрительно выпятил нижнюю губу. – Бандиты! – с удовольствием повторил он, и как точку поставил – стукнул кулачищами по коленкам.
Эмир задохнулся от возмущения. Он смотрел на Малко, словно тот был евреем или коброй, затем пробормотал:
– Я не понимаю, о чем вы говорите, господин. Мне не следовало вас принимать. Вы... вы авантюрист.
Русские не шелохнулись, словно это их не касалось.
Малко повторил вопрос. На этот раз в голосе его слышалось негодование.