Де Вилье Жеpаp
Полина Дашкова
Пантера из Голливуда
Горлов тупик
Если факт не сдается, его уничтожают.
Л. В. Шебаршин, последний начальник внешней разведки СССР, из афоризмов.
Глава первая
Она являлась к нему ночами много лет подряд.
Он просыпался от шороха своих пересохших губ, от хриплого шепота: «Уходи, уходи!»
За два с лишним десятилетия ее ночные визиты слились, перепутались. Но самый первый он помнил отчетливо.
Тот год оказался худшим в его жизни. Он потерял все: офицерское звание, власть, престиж, высокую зарплату, паек. Из отдельной казенной квартиры пришлось вернуться к матери в коммуналку. Он еще легко отделался, его сослуживцам повезло меньше. Одних посадили, других расстреляли. Он уцелел, остался на свободе и сдаваться не собирался. Ему было двадцать восемь. Он сорок раз отжимался от пола и подтягивался на турнике, пробегал в максимальном темпе десять километров, без одышки, сердцебиения и мышечной слабости. У него были отличная память, острое чутье, быстрые реакции. Он знал, чего хочет, и умел хранить это в тайне.
Однажды ночью она возникла между ширмой и раскладушкой, на которой он спал. Не разобравшись спросонья, в чем дело, он спросил:
– Ты?
Она не ответила. Он задал следующий вопрос:
– Что тебе нужно?
Опять молчание.
Тот первый ее визит не сильно испугал его, сразу нашлось объяснение: усталость, нервы. Мать проснулась от скрипа раскладушки, села на кровати, проворчала:
– Что ты вертишься?
– Плохой сон приснился, – объяснил он шепотом.
Она исчезла на рассвете, и к полудню он забыл о ней. Но через неделю все повторилось. Потом опять и опять.
Он накрывался с головой одеялом, зарывался лицом в подушку и все равно ясно видел ее. Она стояла босая, в спущенных чулках, и смотрела на него круглыми сизыми глазами. Мокрое платье липло к телу, с волос текли извилистые ручейки. Рядом валялась пуховая шаль, поблескивал один аккуратный круглоносый бот с пуговками на небольшом каблуке.
Он вставал, стараясь не шуметь, не разбудить мать, отправлялся бродить по длинному коммунальному коридору. Движение успокаивало, но она то и дело вставала на пути.
Он беззвучно напевал бодрые песни, прокручивал в голове хорошие фильмы: «Волга-Волга», «Подвиг разведчика», «Падение Берлина», вспоминал любимые праздники, разукрашенную флагами и портретами Красную площадь. Ее силуэт терялся в толпе, вытеснялся стройными марширующими рядами физкультурников, таял под гусеницами танков, не оставляя следа на брусчатке. Он облегченно вздыхал. Но тут из кухни выскальзывала соседская кошка, шипела, изгибалась дугой. Шерсть вставала дыбом на кошачьем загривке, и он понимал: она никуда не делась, кошка чует ее, видит так же ясно, как он.
Из его горла вылетал беззвучный крик:
– Вали отсюда, вражина, сволочь!
Кошка испуганно убегала, а она по-прежнему стояла неподвижно и смотрела ему в глаза. Он размахивался, бил. Кулак пробивал пустоту.
Москва, январь 1977
* * *
У Никиты резались зубы. Два нижних передних показались месяц назад, а верхние все никак не желали вылезать. Десна распухла, покраснела. Он плакал днем и ночью, успокаивался только на руках. Приходилось носить его по квартире, да еще петь. Лена мерила шагами тридцать четыре необжитых метра на двенадцатом, последнем этаже панельной новостройки, сипло напевала весь известный ей репертуар Окуджавы, Высоцкого, Визбора. Стоило замолчать, остановиться – опять крик.
Это продолжалось бесконечно, с перерывами на кормление, переодевание, купание. О прогулке пока оставалось только мечтать, единственный зимний комбинезон Никита прописал насквозь, после стирки отжать как следует не получилось, комбинезон все не высыхал, а другой теплой одежки не было.
Семь шагов от балконной двери до матраца. Пять от Никитиной кроватки до письменного стола. Еще пять мимо комода, двустворчатого шкафа и новогодней елки.
У Лены немели руки, подкашивались колени, кружилась голова. Она то и дело задевала елку, сыпалась хвоя, качались и позванивали стеклянные колокольчики. Серебристый космонавт в красном шлеме сорвался с ветки, разбился вдребезги. Лена хотела взять веник, смести осколки вместе с хвоей, но Никита поднял рев, когда она попыталась уложить его в кроватку.
Петь она больше не могла, репертуар закончился, повторять одно и то же, как заевшая пластинка, надоело. Она принялась рассказывать Никите бесконечную сказку про медвежонка Васю, которую сочиняла с детства.
Прототипом главного героя был плюшевый мишка, его подарил дедушка, когда Лене исполнилось шесть лет. Светло-коричневый, маленький, он удобно помещался на детской ладони. Его блестящие стеклянные глазки казались зрячими, лапы двигались, голова крутилась и слегка покачивалась, пластмассовый нос был холодным, а плюшевая шерстка – теплой. В детстве Лена верила, что он живое существо, просто притворяется игрушкой. Прежде чем попасть к ней, медвежонок прожил большую сложную жизнь и так устал, что решил пока помолчать. Она сама за него говорила, сочиняла его бурное прошлое, с приключениями, опасностями, злыми колдунами, верными друзьями.
Медвежонок-сирота скитался по миру в поисках своей родни, умел плавать, как рыба, летать, как птица. Он то и дело попадал в разные истории, иногда просто глупые, иногда страшные, опасные для жизни.
Когда Лене исполнилось двенадцать, медвежонок обнаружил следы своей потерянной родни в Англии. Но добраться туда ему никак не удавалось. Приключения продолжались до сих пор. Плюшевый Вася спокойно сидел на письменном столе. Вася сказочный чудом выжил после очередного кораблекрушения и очутился на необитаемом острове.
– Он промок до нитки, замерз и проголодался, – бормотала Лена, – на острове ничего не было, кроме серых валунов, поросших мхом и лишайником, да гигантских деревьев, с такими толстыми и твердыми стволами, что Васе они казались крепостными стенами…
Никита успокоился, но спать не собирался, слушал очень внимательно. За окном слоилась ледяная хмарь, не поймешь, рассвет или сумерки. Лена забыла завести часы и потеряла счет времени. Ветер выл тоскливо и безнадежно. Она повернула ручку желто-черного динамика.
– Повышенные обязательства взяли на себя труженики полей, – бодро пролаял женский голос, – говорит бригадир комбайнеров, передовик, делегат съезда, товарищ Тебякин.
Никита опять заплакал. Лена приглушила радио, заговорила чуть громче:
– В прогалине между камнями скопилось немного пресной дождевой воды. Вася попил, потом нашел какие-то засохшие темно-красные ягоды, они оказались горькими, но голод утолили. Чтобы согреться, обсохнуть, поспать, он набрал мха и сухих листьев, залез в дупло, закрыл глазки… Ш-ш-ш…
– Наша бригада, кагрица, крепко держит знамя победителей социалистического соревнования, кагрица, не подведем родную коммунистическую партию, весь советский народ, наполним закрома родины, кагрица, – монотонным тенором бубнил товарищ Тебякин.
– Кагрица, – задумчиво повторила Лена и продолжила сказку: – Кто-то защекотал медвежонку пятки. Из темноты на него глядели три круглых глаза – зеленый, желтый и красный. Вася узнал свою давнюю знакомую, гусеницу по имени Кагрица, прилипалу и зануду, но даже ей был рад, очень уж не хотелось оказаться на этом мрачном острове в полном одиночестве.
Наконец прозвучало:
– Московское время семнадцать часов. В эфире последние известия.
Лена выключила радио, продолжая бормотать, осторожно уложила Никиту в кроватку. Он сердито заворчал, но не проснулся. Она подкрутила стрелки будильника и наручных часов, подмела пол.
В ванной ее ждала замоченная груда ползунков, пеленок, распашонок, марлевых подгузников. Она равнодушно подумала, что надо бы постирать, чистого почти не осталось, вздохнула, махнула рукой, вернулась в комнату, рухнула на матрац, хотела поспать немного, но живот свело от голода.
В холодильнике было пусто. От новогоднего стола остался кусок торта с розовым кремом. Лена называла такие «комбижир с одеколоном» и с детства терпеть не могла. Антон слопал все и не догадался перед отъездом закупить хоть какой-нибудь еды. Пришлось ограничиться чаем с вареной сгущенкой и куском черного хлеба с половинкой заветренного плавленого сырка.
Конечно, если позвонить маме и дедушке, они приедут, привезут еду, возьмут на себя Никитку и дадут ей, наконец, поспать хотя бы пару часов. Но ближайший автомат через квартал, придется нестись галопом. Никитка спит тревожно, проснуться может в любую минуту, испугается, заплачет. Дед и мама сейчас на работе. Деду в клинику с первой попытки вряд ли дозвонишься. Маму в ее лаборатории поймать проще, но звонить ей совсем не хочется. Она возненавидит Антона еще больше, скажет: «Вот видишь, я права, он лгун и шельма!»
Из девятнадцати лет Лениной жизни еще ни один год не начинался так ужасно. Она рассорилась вдрызг с тремя самыми близкими людьми – с мамой, дедом, мужем. Новенькая квартира на двенадцатом этаже обещала столько счастья, а превратилась в предмет отвратительной семейной склоки.
– «Подвинься, – сказала Кагрица, – а то разлегся, как у себя дома. Это вообще-то мое дупло». Вася поджал лапы. Кагрица ворочалась, щекотала его своими жесткими щетинками, мигала разноцветными глазами в темноте. Шершавые стены дупла освещались красным, желтым, зеленым. Вася искал свою родню, а Кагрица искала место, где сумеет превратиться из гусеницы в бабочку. Она давно собиралась это сделать, но всегда что-нибудь мешало – дождь, солнце, жара, холод, простуда, выхлопные газы, интриги завистников.
Никита крепко спал, Лена рассказывала сказку самой себе, чтобы не заплакать.
* * *
В самолете начальник Управления достал из портфеля бутылку и предложил выпить.
– Александр Владимирович, вы же не пьете, – напомнил полковник Уфимцев.
– Кухня там специфическая, может вызвать расстройство желудка и даже отравление, надо профилактироваться. – Маленькая круглая физиономия начальника сморщилась в брезгливой гримасе, он стал похож на обиженного младенца.
Стюардесса принесла толстобокие граненые стаканы с кубиками льда, тарелки с закуской. Военный атташе сразу вывалил лед из своего стакана на блюдце. Начальник протянул бутылку Уфимцеву.
Жерар ДЕ ВИЛЬЕ
– Открой-ка, Юра.
ПАНТЕРА ИЗ ГОЛЛИВУДА
Это был шотландский виски «Johnny Walker» двадцатилетней выдержки, с энергичным джентльменом в красном фраке и черном цилиндре на этикетке. Уфимцев отвинтил крышку, налил строго по ранжиру: сначала начальнику, потом послу, потом военному атташе, наконец себе.
1
\"Дорогуша\" Джил Рикбелл осторожно высвободила бокал с шампанским из неловких рук навахо [индейский народ, живущий в четырех резервациях и Аризона; язык атапаскский] и прижалась к нему всем телом. Блузка \"болеро\" и сиреневые брючки из натурального шелка, надетые прямо на голое тело, сразу подчеркнули мельчайшие подробности самых интимных мест молодой женщины.
Атташе хмыкнул:
- Идемте же, Зуни, - выдохнула она.
– Джонни Уолкер – Ваня-пешеход.
Старая шутка никого не рассмешила. Посол обильно разбавил виски колой. Чокнулись молча, без тостов. Атташе выпил залпом, пробормотал:
Индеец затрепетал, как лошадь, которую гладят по холке, но не сдвинулся с места. Спиртное, к которому он не привык, уже ударило в голову, но мир бледнолицых все еще его ужасал. К тому же, он был всего лишь случайно в этом сказочной красоты доме, который невозможно было даже представить в аризонской резервации Дизер Пейнт. Он никогда не должен был оказаться здесь, за колоннадой вокруг бассейна, с белокожей самкой, которая предлагала ему себя. \"Дорогуша\" Джил коснулась языком его сухих губ. Тело молодого индейца, затянутое в старые джинсы и белую майку, приводило ее в исступление. Казалось, еще немного, и она вонзит в него ногти.
– Ох, крепка советская власть! – и занюхал рукавом пиджака от «Brooks Brothers».
В обширной коллекции самцов, регулярно менявшихся за всю ее молодую жизнь, индейцев еще не было.
Посол лишь пригубил, сразу отставил стакан. Уфимцев отхлебнул немного, закусил долькой шоколада.
С этим же никак не удавалось улучить минутку, чтобы хорошенько им попользоваться.
– А вы, Юрий Глебович, я смотрю, совсем американцем стали, – вкрадчиво заметил посол, – только они закусывают виски сладким.
Из больших окон, выходящих на бассейн и сад, доносилась музыка и гул голосов. Воздух был теплым. Бесчисленные звезды сияли на калифорнийском небе сквозь высоченные кокосовые пальмы Беверли-драйв, одной из самых элегантных улиц Беверли Хиллз, мекки всех калифорнийских миллиардеров. Прожекторы освещали одноэтажную белую виллу целиком.
– Или разбавляют колой, – равнодушно парировал Уфимцев, поглядывая на начальника.
\"Дорогуша\" Джил чувствовала, что не сможет долго противиться своему желанию в этой райской атмосфере. Она придвинулась еще ближе, прижалась бедрами, воспламеняя ткань на джинсах, и сплела свои тонкие руки на затылке навахо.
Начальник пил медленно, с отвращением, словно ему налили рыбьего жиру. Он совсем раскис, лицо побелело, лоб и лысина покрылись капельками пота. Руки тряслись, лед позванивал в стакане. Долгий перелет из московской зимы в жаркое лето Восточной Африки и двое суток в шумном вонючем Утукку дались ему тяжело, а личное знакомство с президентом республики Нуберро, Бессменным и Бессмертным Птипу Гуагахи ибн Халед ибн Дуду аль Каква едва не довело до инфаркта.
- Давай потанцуем, - прошептала она, откидывая назад длинные каштановые волосы.
Древнее королевство Нуберро с 1890-го было провинцией единого британского протектората. Страну населяло сорок семь разноязычных племен. Привнесенные извне ислам, протестантизм и католицизм причудливо переплетались с местным язычеством.
Ее лицо имело совершенный, как у мадонны, овал. Выделялись лишь большие полные губы, странным образом искаженные выражением упрямства и жадности.
После провозглашения независимости в 1962-м сохранилась монархия, король Раян Дауд ибн Укаб аль Чва Первый поддерживал добрые отношения с Британией и США. Вся иностранная собственность осталась неприкосновенной. Вдоль побережья озера Елизавета и у подножия Драконовых гор размещались британские и американские военные базы. На фоне соседних стран, где после падения колониальных режимов кипели гражданские войны и власть менялась чаще, чем времена года, Королевство Нуберро казалось оазисом тишины и благополучия. Работали школы, больницы, электростанции, железные дороги. Экспорт хлопка, кофе, какао, алмазов и золота давал неплохой доход. Белые фермеры, бизнесмены, миссионеры и туристы чувствовали себя в полной безопасности. Тишина и благополучие держались на трех китах: тайная полиция, грамотная пропаганда и непререкаемый авторитет короля.
Навахо неловко затоптался напротив нее, выдержал несколько тактов, затем, словно вагонная сцепка, грубо притянул молодую женщину к себе, едва не переломив ее пополам. Индейца буквально подбрасывало от желания.
Советская пресса горячо сочувствовала угнетенному народу, проклинала расистов-империалистов-колонизаторов и называла короля Чва марионеткой Вашингтона.
\"Дорогуша\" Джил слегка вскрикнула от боли и отстранилась от индейца. Из-за его грубой выходки маленькая безделушка - лунный камень в золотой оправе на цепочке, украшавший ее пупок, впился в тело. Она сорвала украшение и, не имея на себе карманов, сунула его навахо. Тот обеспокоенно поднял на нее большие черные глаза с ресницами, как у девушки.
Птипу Гуагахи ибн Халед ибн Дуду аль Каква, отпрыск рода вождей племени Каква, возглавлял одну из экстремистских группировок, организацию «Копье нации», которая, по мнению консультантов Международного отдела ЦК КПСС, африканистов со Старой площади, являлась национально-освободительной, идеологически близкой и наиболее прогрессивной. Штаб-квартира «Копья» находилась в Ливии, за голову Птипу тайная полиция предлагала сто миллионов нуберрийских фунтов.
Улыбка Джил его успокоила. Джил обхватила его правую руку длинными точеными пальцами и повлекла за собой.
Вожди Каква издревле конкурировали с правящей династией Чва, считали свой род более благородным и достойным королевской власти. Британцы поддерживали Чва и всячески подавляли Каква, поскольку последние практиковали ритуальное людоедство. Каква ненавидели британцев. Птипу и его «Копье» получали от СССР деньги и оружие.
- Давай уйдем отсюда, - шепнула она. - Здесь нехорошо.
В ноябре 1972-го Дауд Чва Первый внезапно скончался в возрасте пятидесяти лет. Его старший сын, наследный принц Рашид Вуови ибн Раян Дауд аль Чва изучал международное право в Оксфорде, увлекался леворадикальными идеями, цитировал Троцкого и Мао, баловался марихуаной, обожал «Битлз» и «Роллинг стоунз», разъезжал по Утукку за рулем алого кабриолета без охраны, в сопровождении юной блондинки, которую вместе с кабриолетом привез из Англии. Блондинка звала его «Риччи», закидывала длинные голые ноги на панель управления, курила, с веселым любопытством поглядывая по сторонам сквозь солнцезащитные очки. Поэт и убежденный вегетарианец, Рашид аль Чва запретил сафари, отменил смертную казнь, объявил всеобщую амнистию, ввел обязательное среднее образование, совместное обучение мальчиков и девочек и отправился праздновать свой двадцать четвертый день рождения в Лондон.
Они обогнули бассейн в виде буквы \"Г\" и прошли мимо окон гостиной. \"Дорогуша\" Джил бросила взгляд на дверь. Часть приглашенных толпилась возле бара, где автомат под давлением выбрасывал пиво. Остальные с шумными возгласами играли в биллиард. Большинство парочек растянулись прямо на белом, с ворсом по щиколотку, ковре во всю комнату и безудержно флиртовали.
Когда он возвращался домой, самолет был сбит на подлете к Утукку неизвестной ракетой. В ту же ночь границу пересекли хорошо вооруженные отряды «Копья нации». К ним присоединились орды бойцов разных радикальных группировок и уголовники, которых великодушный Рашид аль Чва амнистировал и выпустил из тюрем. Началась народная революция, ее радостно приветствовала пресса социалистических стран. Боевики захватили Радиокомитет, Птипу выступил в прямом эфире, сообщил, что королевский самолет сбила ракета, выпущенная с британской авиабазы, и призвал убивать всех англоговорящих белых, обоего пола и любого возраста.
Навахо растерянно наблюдал это зрелище. Будучи всего две недели на службе садовником у Джина Ширака, которому принадлежал этот дом, он не успел еще по-настоящему оценить голливудские нравы.
Вооруженные толпы атаковали королевский дворец, здания министерств и тайной полиции, громили банки, гостиницы, магазины. Британцы и американцы спешно эвакуировались под охраной своих военных. Птипу объявил Нуберро республикой, себя президентом, бывших королевских министров – предателями нации, а британо-американскую собственность – народным достоянием. О судьбе королевских детей, жен и прочих родственников он промолчал. С тех пор никто никогда их не видел. Династия Чва, правившая страной больше пятисот лет, исчезла, словно и вовсе не существовала.
Через месяц после начала своего правления Птипу сообщил по радио, что ему во сне явился Аллах, велел установить шариат и строить в Нуберро исламский социализм. Специальным указом были запрещены кино и театр. С улиц Утукку почти исчезли женщины, а те, что появлялись, были закутаны в черное с головы до пят. По пятницам на центральной площади рубили головы предателям родины. Других массовых зрелищ не было.
\"Дорогуша\" Джил тащила его в полумрак. Чем меньше народу их будет видеть, тем лучше. Они было уже добрались до небольшой двери, ведущей в гараж, как Джил чуть не подпрыгнула от голоса Джина Ширака, владельца дома.
Аллах вновь явился ему во сне и велел убивать христиан, ибо они источник всех бед. К тому моменту в стране оставалась единственная католическая миссия во главе со стариком-епископом. Птипу приказал доставить старика во дворец, спросил, как дела, как здоровье, предложил встать на колени, помолиться за светлое будущее Нуберро и выстрелил ему в затылок из своего знаменитого золотого пистолета.
- Не задерживайтесь слишком долго в пути. К завтрашнему утру вам следует быть в Энсинаде.
В третий раз Аллах явился и велел объявить войну Америке. Американского посольства уже не было, посреднические функции выполняло посольство Нидерландов. Птипу вызвал посла и вручил ему ноту – объявление войны Америке. Посол вежливо выслушал, принял ноту и удалился. Никакой ответной реакции не последовало. Птипу подождал неделю и сообщил по радио, что молчание США означает их капитуляцию, затем устроил грандиозное празднование победы над американским империализмом и позволил женщинам из племен ходить по улицам без паранджи.
Он вышел из темноты. Розовая рубашка и белые брюки идеально подчеркивали его фигуру. Крупные грубые черты лица, холодные голубые глаза и тонкие губы делали его страшно похожим на Керка Дугласа. Маленькая бородавка, курьезным образом усевшаяся на кончике носа, иногда придавала его лицу совершенно комичное выражение. Встретившись с Зуни взглядом, он благожелательно улыбнулся.
- Развлекись немного, Зуни, - сказал он. - Приятного путешествия.
Два года назад, в январе 1975-го, Птипу побывал в Москве с официальным визитом, получил пионерский галстук в Артеке, форму моряка Краснознаменного Черноморского флота в Севастополе, памятную медаль в Волгограде у Мамаева кургана, каску и молот метростроевца на московском заводе «Динамо», орден Октябрьской Революции в Георгиевском зале Кремля, а также горячие троекратные поцелуи Леонида Ильича при встрече и расставании.
Окаменевший от стыда навахо пробормотал несколько неразборчивых слов.
Кроме красных галстуков, дипломов, орденов и генсековских лобзаний африканские товарищи получали от СССР беспроцентные денежные займы, станки и оборудование для построения социалистической экономики, оружие для продолжения освободительной борьбы, комбайны для будущих колхозов. В Африку отправлялись тысячи советских военных советников, инженеров, врачей, преподавателей вузов.
Джин Ширак с презрительной гримасой наблюдал, как Джил и навахо исчезают в дверном проеме. Старая пуританская закваска, полученная по наследству от предков, никогда не позволяла ему полностью принадлежать Голливуду. Временами он ненавидел себя за то, что водится с \"дорогушей\" Джил Рикбелл, нимфоманкой и наркоманкой, чьи моральные принципы заставили бы устыдиться даже обезьян в период спаривания.
Леонид Ильич любил африканских товарищей и ни в чем им не отказывал. Он радушно принимал императора Эфиопии Хайли Селассие Первого, потом лобызал и одаривал президента Менгисту Хайле Мариама, который придушил подушкой императора Селассие с целью построения социализма в Эфиопии. Желанными гостями были людоед Жан Бадель Бокасса, самокоронованный император Центральной Африканской Республики и молодой полковник Муаммар Каддафи, ливийский диктатор, бедуин с грязными ногтями, объявивший себя «королем-философом».
Но никто не мог сравниться с Птипу. Бессменный-Бессмертный в начале шестидесятых учился в Москве, в Институте дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Когда он заговорил по-русски, с трогательным акцентом, Леонид Ильич прослезился и стал звать его «Петюней».
Глава вторая
Но, увы, здесь дело касалось прежде всего спасения собственной шкуры. Поспешно ввязавшийся в смертельную борьбу Джин Ширак нуждался в \"дорогуше\" Джил и в ее нимфомании. Из всех его подружек она одна была способна без лишних вопросов взяться за странную миссию, которую он на нее возложил. Джил двигало только неуемное желание отдаваться. Чтобы заполучить индейца, \"дорогуша\" потащилась бы гораздо дальше, чем в Энсинаду...
На прежней своей службе он легко переносил бессонные ночи. Там главная работа выпадала как раз на ночь, график был скользящий, можно отоспаться днем. Многие его товарищи теряли сон, а он отключался мгновенно, в любое время суток, стоило лишь уронить голову на подушку. Не мешали ни шум, ни яркий свет. Трех-четырех часов сна хватало, чтобы потом чувствовать себя отлично.
Джин Ширак надеялся, что капризы Джил не смогут расстроить его хорошо продуманный план.
Теперь бессонницы стали мучением, голова тяжелела, мысли путались. Вот для чего она являлась к нему ночами: заморочить, сбить с толку.
Джин вернулся в гостиную. Перед домом ожидали длинные черные кадиллаки. Джин Ширак умел принимать гостей. За каждым из приглашенных он посылал лимузин с шофером, чтобы гости могли упиться до смерти, не заботясь об обратном пути.
Тикал будильник, скрипела открытая форточка, трепетали ситцевые занавески. Он пытался успокоиться, ни о чем не думать, просто считал – один, два, три, и так до тысячи, потом в обратном порядке, но сквозь аккуратный частокол чисел все отчетливей проглядывал ее силуэт. Надо было обязательно поспать хотя бы час, но она не давала, стояла и смотрела.
Белый кадиллак Джил был припаркован немного дальше по Беверли-драйв, наперекор всем запретам. Она нажала на кнопку автоматического управления, дверцы открылись, и навахо упал прямо на кожаные подушки. Автомобиль был весь пропитан духами молодой женщины. Она в свою очередь уселась, вытянула до упора выдвижной руль, включила музыку, откинула подлокотник посередине и повернула ключ зажигания. Навахо, чье желание оживилось от пленительного аромата, исходящего от сидений, тут же придвинулся ближе и положил руку ей на бедро.
Младший брат матери, дядя Валентин, когда ругался с женой, ночевал у них. Мать стелила ему ватное одеяло на пол. К полуночи оба храпели, Валентин – ровно, монотонно, мать – прерывисто, с причмокиванием, всхлипами, присвистами. Храп не мешал, наоборот, убаюкивал, но стоило задремать – она тут как тут.
В темноте зрение и слух обострялись, он различал мельчайшие детали. Атласное бежевое платье пропиталось жидкостью, покрылось темными разводами и приобрело мерзкий леопардовый окрас. Две пуговки у ворота оторвались с мясом, на их месте зияли дырки. Волосы, когда-то пепельно-русые, вившиеся мягкими волнами, теперь висели вдоль щек серой паклей. Ресницы слиплись и казались черными. Разве он позволял ей красить ресницы? Разве он звал ее? Как смела она являться к нему в таком виде?
На перекрестке бульвара Сансет горел красный свет. \"Дорогуша\" Джил бросила руль и прижалась губами к губам индейца. И совершенно бессознательно подалась бедрами навстречу. Она не сможет дождаться Энсинады! Джил свернула наконец на Сансет и нажала на акселератор. Индеец мял своими ручищами живот \"дорогуши\" Джил и по-звериному ворчал. С ее губ сорвался протяжный стон, и она сжала руль так, что он едва не сломался. Ей во что бы то ни стало нужно было продержаться до Беладжио-роуд в Бель-Эйр, так называемом супер-Беверли Хиллз, где самая крошечная травинка была оплачена золотом. Кадиллак волочился по бульвару Сансет как попало. Когда \"дорогуша\" Джил ощутила теплые губы навахо на своем животе, она чуть не врезалась в газон посередине. Необходимо было срочно взять себя в руки. Поскольку это был еще не Бель-Эйр, она рисковала быть остановленной одним из бесчисленных патрулей, которые день и ночь сновали на своих автомобилях вдоль Беверли Хиллз, подстерегая малейшее нарушение правил.
Он пытался прогнать ее, угрожал, оскорблял. Она понимала его. Понимала, но не подчинялась, делала что хотела, возникала и пропадала когда ей вздумается. Он сжимал кулаки. На мякоти ладоней оставались глубокие красные следы от ногтей. Он все не мог привыкнуть, что больше не имеет над ней власти.
Темные капли с ее платья падали прямо на лицо спящего дяди, но тот не шевелился, не морщился, продолжал спокойно храпеть.
За оградой Бель-Эйр эти проблемы исчезали. Неподкупные полицейские из \"Бель-Эйр Патруль\" относились к \"дорогуше\" Джил Рикбелл с большим снисхождением. Наполовину за ее щедрость, наполовину за ее мимолетные увлечения униформой.
Утром на полу поблескивало мокрое пятно. У него гремело сердце. Мать ворчала:
– Надо же, сколько снегу намело из форточки!
Кадиллак проделал целую серию крупных виражей, прежде чем достиг начала Бель-Эйр. Полностью игнорируя ограничение скорости в 25 миль, \"дорогуша\" Джил еще прибавила ходу. Прекрасный маневр, чтобы выиграть время - с одной стороны, с другой - не потерять совершенно голову из-за усилий навахо.
Ночью мела метель, однако пятно было слишком далеко от окна. В комнате витал сладковатый аромат ее духов, с примесью нафталина от котиковой шубки, и едва уловимая вонь, влажно-гнилостная, неясного происхождения.
Пять минут спустя она уже останавливалась перед своей виллой по Беладжио-роуд, извилистой улице, окаймленной такими домами, о которых можно было только мечтать. Здесь считалось неизлечимым пороком не иметь бассейна и теннисного корта. Джил вышла из машины и обогнула удлиненный капот. Навахо спрыгнул на землю и бросился к ней. Как только ее силуэт показался в бледном свете фар, он схватил ее за бедра и опрокинул на еще теплый капот. Растроганная этим грубым приступом, Джил было уже приступила прямо здесь, у своих дверей. Но, воспитанная в изысканной роскоши, она питала слабость к комфорту.
Он спросил:
– Мам, чем это пахнет?
Выскользнув из рук навахо, она побежала к своим дверям, чтобы открыть. Гостиная была залита мягким полусветом, который электронное реле автоматически включало при наступлении сумерек.
Мать пошевелила ноздрями, сморщилась:
\"Дорогуша\" Джил сбросила обувь и утонула по щиколотку в толстом ковровом покрытии красного цвета, закрывавшем весь пол. Затем она поставила пластинку на стереопроигрыватель и включила его. Через колонки музыка рассыпалась по всем уголкам комнаты. Большое застекленное окно в глубине гостиной выходило прямо на бассейн, окруженный тропическим мини-лесом. Это производило впечатление настоящих джунглей снаружи. Заросли освещались прожекторами.
– У Фоминой манная каша опять подгорела, Степаныч вчера за пивом бегал, бидон уронил в коридоре, ни одна сука не догадалась подтереть. Вот и воняет.
Зуни остановился на пороге, смущенный роскошью этого обиталища. С фасада одноэтажный дом Джил с плоской крышей из деревянной черепицы темного цвета не производил никакого впечатления. Зато внутри молодая женщина устроила маленькую волшебную сказку. Середину комнаты занимало очень низкое канапе размером с кровать, покрытое черным бархатом. Канапе было почти квадратным, без спинки и составлено из нескольких глубоких кресел одного цвета. Вокруг прямо на полу лежали подушки.
Однажды за завтраком он заметил на подоконнике мокрую пуховую шаль. Она медленно, вяло шевелилась, как медуза, выброшенная на берег, испускала мутный зеленоватый пар, тихо шипела и постепенно превращалась в нечто совсем другое, вполне обычное, безобидное.
- Иди же, снимай обувь, - сказала \"дорогуша\" Джил навахо. Она направилась к бару из красного дерева и выудила бутылку виски. Зуни смущенно снял сандалии и сделал несколько шагов. Он чувствовал себя не в своей тарелке посреди всего этого великолепия. Но мягкое прикосновение ковра к ногам вернуло ему уверенность, которая тут же исчезла при виде камина, где фальшивым газовым огнем горели дрова. Индеец отскочил назад.
Он залпом допил чай, откашлялся в кулак и обратился к матери:
– Смотри, что там такое?
\"Дорогуша\" Джил сидела на одном из табуретов, окружавших стойку бара, и удовлетворенно созерцала свою дичь. Необычные золотистые обои давали отблеск в глазах индейца. Невзирая на тонкие черты лица и девичьи глаза, он производил впечатление первобытной дикой мужественности посреди всего этого свехзамысловатого декора. Особенно широкие плечи и развитый торс. К Джил внезапно вернулась страсть.
Мать вытаращила глаза, вскочила, всплеснула руками и радостно заулыбалась:
\"Дорогуша\" Джил заметила, что грудь навахо начала вздыматься, а большие черные глаза стали совсем неподвижными. Первый момент растерянности перед незнакомым домом прошел, и он снова видел перед собой только Джил, примостившуюся на высоком табурете.
– Ох, а я-то уж не надеялась, думала – все, сперли такую дорогую вещь импортную, а он вот он-он, туточки! Нашелся, слаф-те хос-спади!
Вместо шали с подоконника свисал недавно потерянный мохеровый шарф дяди Валентина, синий в красную клетку, и совершенно сухой.
Она наклонилась и повернула ручку выключателя, еще более приглушив свет ламп. Ее лицо мадонны сохраняло выражение невинности, но мышцы живота напряглись так, что хотелось кричать. Она легко соскользнула с табурета и направилась в глубь комнаты. Осталось только принять некоторые меры предосторожности, прежде чем предаться любимому провождению времени. Проходя мимо навахо, стоящего лицом к камину, она не могла удержаться и погладила тонкими пальцами темную кожу мускулистой шеи в вырезе майки.
* * *
Дальнейшее было внезапным, как прием каратэ. Навахо резко крутанулся и схватил \"дорогушу\" Джил за талию. Она ощутила все его мышцы бедрами, животом и грудью. Запах Зуни совершенно заглушил ее собственные духи, индеец так сжимал ее тело, словно хотел расплющить об себя.
Это было всего лишь воспоминание, оно могло бы стать зыбким и нестрашным, как случайный ночной кошмар. Могло исчезнуть за давностью лет. Но оно возвращалось. Каждый год в начале января Надежда Семеновна Ласкина переживала приступы страха. Ее пугал шорох шин по утрамбованному снегу, визг тормозов, шаги и голоса за спиной. Она чувствовала, как тянется к плечу железная лапа, и бежала по скользкому тротуару. Сердце прыгало у горла, подкашивались колени, била дрожь, позади звучал топот догоняющих ног. Она ныряла в какой-нибудь темный двор, подальше от фонарного света, и замирала.
Обрадованная \"дорогуша\" Джил сначала не оказывала никакого сопротивления, но когда она захотела высвободиться, навахо удвоил силу объятий. Несколько секунд они шатались, как пьяные, затем Джил потеряла равновесие, и они рухнули на ковер.
В выходные она старалась вырваться из дома под любым предлогом, благо на работе всегда находились сверхсрочные дела. Но иногда уйти не удавалось. Дома, в замкнутом пространстве, приступы проходили тяжелей, чем на улице. Она пряталась в ванной, включала воду, куталась в халат и сидела на коврике, сжавшись в комок, стиснув колени, пока не полегчает.
- Подожди, - взмолилась Джил.
Она убедила своих близких, что с ней давно все в порядке. Старая травма зарубцевалась, больше не болит и не пугает. Несколько раз папа видел ее лицо до и после приступа и потом долго не мог забыть, очень тактично, робко пытался поговорить.
Опрокинув голову на подушки, она с ужасом вглядывалась в темноту дверного проема в глубине комнаты. Ей послышалось легкое рычание. Обезумев от страха, она стала царапать лицо индейца. Два ногтя сломались.
Может, правда, стоило выговориться?
- Оставь меня, убирайся! - кричала она, продолжая неистово извиваться под ним.
Много лет назад, когда травма была совсем свежей, она пробовала рассказать родителям, как все происходило, что с ней делали и что она при этом чувствовала. Но губы застывали, голос пропадал. Мама говорила: «Не надо, не вспоминай, не буди лиха, пока оно тихо». А папа плакал. Тогда она решила молчать. Включился древний инстинкт: ужас нельзя называть по имени. «Не буди лиха…» Но подлость в том, что тихое, неразбуженное лихо все равно не спит.
Но навахо владело уже не желание, а гнев. Он никак не мог понять, почему \"дорогуша\" Джил отказывает ему после стольких авансов. Индеец думал, что над ним издеваются. Ему захотелось овладеть ею немедленно. Древний дикий обычай влек его насиловать.
Утро пятого января 1977-го было морозным, сверкали под фонарями сугробы, в чернильно-лиловом небе мигали звезды. Надежда Семеновна шла своим обычным маршрутом, через проходные дворы, по переулку, мимо сберкассы, к трамвайной остановке. Позади зазвучали шаги и мужские голоса. У нее пересохло во рту и сжался желудок. Вот сейчас лапа ляжет на плечо, и она услышит: «Надюха, привет! Не узнаешь? А я тебя сразу узнал. Ты на первом курсе, я на третьем».
Он сорвал с нее шелковые брючки, разодрав их буквально в клочья. Ловким жестом сбросил с себя джинсы. Джил животом ощутила его пылающую кожу и безуспешно рванулась. Навахо срывал последние лоскутки шелка. У Джил сдали нервы:
Двое за спиной безобидно матерились, обсуждали свои семейные дела и недавние новогодние праздники. А ей чудилось:
- Нет! - закричала она. - Нет! Осторожно!
«Слушай, я на машине, давай подвезу, нам по дороге, ты на экзамен, и я на экзамен. Сегодня что сдаешь?»
Возникло знакомое ощущение железных пальцев, сжимающих локти. Воспоминание навалилось ледяной волной и заслонило реальность.
Сверхчеловеческим усилием она попыталась освободиться и приподнялась на локтях. Индеец схватил Джил за бедра и вонзился в нее одним движением. На какую-то долю секунды \"дорогуша\" Джил забыла обо всем. Задыхаясь в бархатных подушках, она изгибалась всем телом и вопила изо всех сил, чтобы освободиться от индейца.
Незнакомец в каракулевой ушанке, в массивном синем пальто с каракулевым воротником фальшиво и развязно изображал своего в доску, студента-медика, который по доброте душевной предлагает подбросить ее до института. Она до сих пор не могла простить себе, что на секунду поверила. Институт большой, она только на первом курсе, невозможно запомнить всех в лицо. Его товарищ, одетый точно так же, молчал. Они схватили ее за локти и потащили к сверкающему лаком большому черному автомобилю, припаркованному на углу. В тусклом фонарном свете виднелся силуэт водителя.
Из ее горла шел беспрерывный крик. Обалдевший от наслаждения индеец не замечал ничего, кроме движений своего таза. Поэтому он не услышал тихое рычание зверя, при звуке которого Джил подняла голову. Она мгновенно открыла глаза и уставилась в темноту. Ужас ледяной рукой сжал ее сердце. Она скорее угадала, чем заметила темное пятно, приготовившееся к прыжку.
«Ты даже не сопротивлялась! – твердил суровый внутренний голос. – У тебя была секунда, ты потратила ее на детский самообман. Хотя бы заорала, позвала на помощь, попыталась вырваться, убежать».
Забыв об удовольствии, она закричала:
Тем далеким темным утром никто не услышал бы ее крика. Звенел трамвай, где-то рядом выла сирена – то ли пожарные, то ли «Скорая». Железные пальцы вцепились намертво. Не вырвешься. Все продолжалось не долее двух минут. Бесполезно было сопротивляться, но до сих пор жег стыд за свою рабскую покорность.
- Сан! Сидеть!
Арию студента-медика каракулевый допел уже в машине: «Ну, Надюха, поехали на экзамен, ща сдавать будем анатомию с физиологией». Они с товарищем весело заржали, мотор взревел, автомобиль помчался на небывалой для тогдашней Москвы скорости.
Она в последний раз попыталась освободиться из объятий индейца, но совершенно напрасно.
«Не помню, какое сегодня число, забыла, какой месяц», – утешала себя Надежда Семеновна в последней робкой попытке смягчить приступ.
Все остальное произошло очень быстро. Теплая могучая масса отделилась от ковра и очутилась на плечах индейца. Это была двухгодовалая пантера весом в 190 ливров [ливр - старинная французская мера веса приблизительно 0,5 кг]. Навахо Зуни даже не успел почувствовать боль. Вцепившись когтями ему в плечи, зверь впивался в затылок все глубже и, мотая головой, потянул назад.
У ларька «Прием стеклотары» блестела под фонарем большая глубокая лужа, в радужных бензиновых разводах плавали окурки и всякая мерзость. Лужа не замерзала в морозы, не высыхала под летним солнцем. Пару лет назад тут перекладывали асфальт, но она все равно никуда не делась. Лужа была вечной. Очередь алкашей, старух и подростков огибала ее круглой скобкой, жалась к стене дома. «Стеклотара» открывалась в восемь, но ларечница всегда опаздывала. Очередь терпеливо мерзла.
Позвоночник сломался с жутким треском. Пантера покатилась по полу вместе с телом индейца. Совершенно голая, обезумев от ужаса, Джил вскочила на ноги. Она оттолкнула ногой тела человека и животного, слившиеся воедино, и бросилась в свою комнату. Понадобилось несколько секунд, чтобы она могла унять дрожь в руках и отыскать свой \"электрокнут\", лучшее оружие против Сана и его капризов. Длиной в полтора метра, толщиной в спинку стула, этот прибор имел свойство разряжаться мощнейшим электроударом от простого нажатия большим пальцем. Гораздо более эффективно, чем обыкновенный хлыст.
Басок за спиной бубнил:
\"Дорогуша\" Джил вернулась в гостиную и зажгла хрустальную люстру.
– Я этсамое, значит, грю, не жрал я твою курицу, блядь, сама слопала, на хуй а на меня валишь, бока-то, блядь, наела, грю, поперек себя шире, в дверь не пролазишь, этсамое.
- Сан!
– Да ты че?! Прям так и сказал – на хуй? – сипел простуженный тенор. – А она че?
В ее крике смешались поровну любовь и страх. Пантера сидела на задних лапах подле только что растерзанного человека. Ее пасть была еще покрыта застывшими капельками крови. Зверь повел желтыми глазами в ее сторону, и она испугалась.
– Сковородку, блядь, чугунную хвать из-под курицы и на меня поперла, этсамое, убью на хуй, грит.
\"Дорогуша\" Джил направила \"электрокнут\" в морду животного, и оно медленно отступило, порыкивая и покачиваясь всем телом, готовым в любую минуту к прыжку. Упершись в стенку бара, зверь остановился и зарычал сильнее. Джил, не сводя глаз с пантеры, склонилась над телом индейца, лежащим лицом вниз. Ей с большим трудом удалось перевернуть его одной рукой.
– А ты че?
- Сан! - шепотом вырвалось у нее.
– Ну, че, блядь? Увернулся и пендаля ей под зад коленкой.
Зуни мертвым взглядом уставился в потолок. Он был убит одним ударом. Джил едва успела отвернуть голову, как ее вырвало прямо на роскошный ковер. По коже пошли мурашки. Комната в один миг показалась ей ледяной.
– А она че?
Сан наблюдал. Затем медленно подошел к ней. Опустив голову и прижав уши, он стал тереться о ее ноги, словно кот. \"Дорогуша\" Джил опустилась на колени. Ее голова была совсем близко к голове зверя. Сан тихонько зарычал и лизнул грудь своей хозяйки. \"Дорогуша\" Джил вздрогнула и мгновенно забыла об индейце. Ее возбуждал черный цвет пантеры. Она взяла голову зверя в руки и потерлась об нее лицом.
Диалогу аккомпанировал гулкий стук пустых бутылок в капроновых авоськах. Надежда Семеновна зажала рот варежкой. Ее душил нервный смех, который легко мог обернуться слезами и тошнотой. Она семенила по гололедице, не хотела бежать, но кинулась через дорогу. На другой стороне улицы стоял дом с глубокой темной аркой. Завизжали тормоза, из-за поворота, слепя фарами, выехал грузовик. Ее обдало вонью бензина и выхлопных газов, она чудом не попала под колеса. Водитель притормозил, открыл окно и громко выругался. Она нырнула в арку, вжалась спиной в ледяную кирпичную стену и застыла.
- Сан, ты ревнуешь, да? Ты без ума от меня? - прошептала она.
Она понимала: нет никакой внешней опасности. Невозможно убежать и спрятаться от того, что случилось много лет назад. Понимала, но ничего поделать не могла. Она переставала быть собой, превращалась в нечто безликое, мягкое, съедобное. Страх прогрызал дыру во времени и оживал в виде причудливой паукообразной твари, тянул из нее силы, питался ее энергией.
Нажравшись, тварь отваливалась и с омерзительным чмокающим звуком просачивалась сквозь ледяной асфальт назад, в небытие.
С трудом переставляя ноги, Надежда Семеновна поплелась к остановке. В утренней трамвайной давке согрелась, опомнилась. Медленный, ритмичный стук колес, просьбы передать мелочь, ворчание: «Не толкайтесь!», рожица, нацарапанная детским ноготком на заиндевевшем окне, – все это, знакомое, будничное, возвращало ее к реальности.
Зверь довольно заворчал и, положив передние лапы на плечи хозяйки, опрокинул ее на ковер, рядом с мертвым навахо. Затем он улегся сверху.
Она пыталась рассуждать здраво: «В твоем прошлом есть прореха, черная дыра, но ты уцелела, все кончилось хорошо. Ты взрослая, разумная, вполне счастливая женщина, у тебя дочь – умница-красавица, чудесный маленький внук, ты кандидат наук, доцент, Бог даст, допишешь и защитишь докторскую. В тебе ничего не осталось от той беспомощной затравленной девочки. Ничего, кроме шрамов на запястьях и седины. В юности седина выглядела дико, сейчас – вполне нормально, к тому же ты давно научилась ее закрашивать. А шрамы почти не заметны. Забудь, наконец».
Почувствовав на себе тяжесть тела пантеры, Джил откинула голову.
- Боже, Сан, - простонала она, - ты не должен был этого делать. Они придут и убьют тебя.
Рассуждения не помогали. В такие минуты вся ее жизнь представлялась лишь жалкой попыткой убежать и спрятаться. Она выбрала самую опасную медицинскую специальность: эпидемиолог.
Затем она прижалась к нему изо всех сил.
Сражалась с невидимой смертельной заразой, верила, что постоянный риск закалит ее, освободит от унизительного страха.
С легким ворчанием Сан начал раздвигать своими задними лапами, цепляясь за ковер, стройные ножки \"дорогуши\" Джил. Она в свою очередь придвинулась ближе. Шерсть у него на брюхе была мягкой и теплой. В первый раз она отдавалась ему совершенно обнаженной. Обхватив обеими руками Сана за шею, она резким движением обвила ногами тело животного и почти полностью оторвалась от пола.
Месяцами работала в очагах эпидемий в Туркмении и Казахстане, на сорокаградусной жаре в противочумном костюме вскрывала раздутые трупы. Под обстрелом, без резиновых перчаток, принимала роды у больной сифилисом в Анголе. Лечила от холеры колдунов вуду в Бенине, членов тайных братств в Кении и наркоторговцев в Таджикистане. Вводила противооспенную вакцину младенцам в калмыцких степных юртах, в дагестанских аулах, в нищих африканских селениях и вшивых городских трущобах. Перебиралась по веревочному мосту через реку Глер, кишащую крокодилами, в Нуберро.
Музыка продолжала звучать, но она была не в силах заглушить ни ее вопли, ни довольное ворчание зверя. \"Дорогуша\" Джил закатила глаза и уставилась в стену, ничего не видя перед собой. Она заканчивала игру, начатую с навахо.
Она научилась видеть смерть по-взрослому, без всяких мистических бубенцов, трезво оценивала реальные опасности, не теряла головы, справлялась со стрессами, но опасность призрачная, мнимая, вызывала у нее суеверную панику. Воспоминание было ее проклятием, тяжестью и темнотой глубоко внутри, в сердцевине каждого мгновения.
В этот миг для нее ничего не существовало.
* * *
Когда пантера удалилась кошачьими шагами, она вытянулась на спине и закрыла глаза.
Вячеслав Олегович Галанов планировал освободиться пораньше. Семестр закончился, в институте до начала экзаменов никаких дел, только консультация у третьекурсников, с одиннадцати до двенадцати. Потом заскочить в «Елисеевский», взять заказ. Он мечтал поскорее скинуть все дела, вернуться домой, побыть в одиночестве, посидеть над своими черновиками. Он устал от застолий. Новогодние праздники, как обычно, длились с конца декабря до середины января. Завтра предстояло ехать на дачу, они с Оксаной Васильевной опять ждали гостей.
На консультацию явилось восемь студентов из сорока двух, причем те, которые и так могли сдать экзамен на «отлично». Вячеслав Олегович ответил на их вопросы, поболтал о литературных новинках и без пятнадцати двенадцать вышел из аудитории.
Какое-то время \"дорогуша\" Джил не шевелилась. Тишину нарушали только негромкая музыка и легкое потрескивание газа в ненастоящем камине. \"Дорогуше\" Джил было так хорошо и спокойно, что она устыдилась.
За дверью притаился сюрприз: студент азербайджанец Мамедов, мужик лет тридцати, здоровенный, пузатый, с полным ртом золотых зубов. Во время летней сессии Вячеслав Олегович не поставил ему зачет. В течение семестра Мамедов трижды пытался пересдать, но так и не сумел ответить ни на один вопрос. Его тупость и наглость раздражали, рука не поднималась чиркнуть «зачт.», как это делали в таких случаях другие.
Судя по выпученным глазам и красной роже, Мамедов отступать не собирался. Понятно, с понедельника начиналась зимняя сессия.
Сан уже давно был ее любовником. Единственным млекопитающим к западу от Скалистых Гор, которое ей не надоедало. Кто-то из воздыхателей подарил ей Сана, когда ему был только месяц от роду. Джил кормила его из соски, ухаживала, приручала, сама все более и более привязываясь к нему. Сан был нежным, ласковым и тихим, как ягненок. Их отношения оставались бы целиком нормальными, если бы однажды, играя с Джил, Сан не воспылал, внезапно прижимаясь к ней в ритме любви.
– Минэ к ызамын ны дапускат!
С того раза Джил с легким сердцем перепрыгнула через несколько ступенек по лестнице порока. Она немедленно отделалась от своего очередного любовника, профессора по части водных лыж в Акапулько, очень уважаемого человека на мексиканских пляжах.
Мамедов зашагал рядом по узкому коридору, помахивая раскрытой зачеткой. Старый паркет жалобно скрипел под его тяжелой поступью.
– И правильно! – огрызнулся Галанов.
Между пантерой и \"дорогушей\" Джил завязались довольно странные отношения. Зверь был ужасно ревнив. Когда она приезжала на виллу с мужчиной, он рычал на него, угрожая напасть. Поэтому \"дорогуша\" Джил заботливо его запирала всякий раз, когда хотела заняться любовью. Но даже тогда он злобно царапал когтями дверь, мяукал и плакал. Однажды утром она пошла его кормить, не приняв перед этим душ. Сан учуял на ней запах чужого самца и внезапно укусил ее за руку. И оторвал бы ее, если бы не был привязан...
– Нычэво ны правылно! Стыпэндыю ваще ны дают!
Это была его самка. Другой он никогда не знал.
– Вы, Мамедов, лекции пропускаете, учитесь четвертый год, а по-русски говорить грамотно не умеете. – Галанов покосился на его изумрудный, с золотой искрой галстук и ускорил шаг.
Она часто отдавалась ему. Он никогда в этот момент не кусал ее и не царапал. Поначалу она не выпускала из рук \"электрокнута\", боясь, как бы он не позабыл в порыве страсти о хрупкости своей партнерши. Но, так ни разу им не воспользовавшись, она довольствовалась тем, что клала его рядом.
Мимо сновали преподаватели, студенты, приходилось жаться к стене. Коля Лоскутов, завкафедрой художественного перевода, поравнявшись с Галановым, шепнул сочувственно:
Всем пресытившись и исчерпав все ощущения, \"дорогуша\" Джил наконец обрела нечто постоянное в своем падении. Даже самые близкие друзья, такие, как Джин Ширак, не догадывались о ее тайных склонностях. Она скрывала их наполовину из-за стыда, наполовину от ревности.
– Слав, лучше поставь, не отвяжется.
Это был, так сказать, сад ее души. Мессалина охотно стала бы покровительницей \"дорогуши\" Джил Рикбелл, двадцати шести лет от роду, высокой, с бесконечной длины ногами.
Первокурсница с семинара поэзии обогнала их на повороте, улыбнулась:
Когда она поднимала на свою дичь чистые искренние глаза цвета лесного ореха и говорила ей: \"Дорогуша...\", избранному самцу оставалось только предоставить свою душу Богу, а тело - дьяволу. Словно конная канадская полиция, \"дорогуша\" никогда не упускала своих мужчин. При условии быть им представленной, конечно, поскольку она получила превосходное воспитание.
– Здравствуйте, Вячеслав Олегович.
Ее сексуальная ненасытность не знала границ. Чтобы не усложнять себе жизнь, она раз и навсегда решила не носить белья. Эта деталь, опубликованная в нескольких местных газетах, дала повод самым благопристойным лигам Южной Калифорнии назначить награду за голову \"дорогуши\" Джил.
«Катенька! – Сердце нежно вздрогнуло. – Надо же, не забыла мое имя, смотрит, улыбается».
Он ничем не выдал своих чувств, сохранил серьезность, холодно кивнул в ответ:
У Джил Рикбелл были оправдания. Она воспитывалась в атмосфере безумной роскоши, порока и насилия. Ее юность была отмечена целой чередой драм. Ее дед унаследовал половину округа. Увы! Он утонул во время одной из прогулок на глубине тридцати сантиметров. Лучший друг отца Джил, Джордж Аллен, независимый судья с отличной репутацией, сделал заключение о самоубийстве.
– Добрый день.
Отец Джил незамедлительно развелся с женой и начал проматывать свое состояние, нажитое бесчестным путем, на содержание настоящего гарема. Ему ничего лучшего не приходило в голову, чем давать по пять тысяч долларов в месяц карманных денег брату Джил, Арнольду. Джил тогда еще училась в колледже и довольствовалась скромными студенческими оргиями, оживляемыми марихуаной.
Ее звали Катя Снегирева. Он принимал у нее вступительный экзамен по литературе, запомнил сразу, настолько была хороша. Нежный овал лица, высокая шея, гордая посадка головы – будто оживший портрет кисти Боровиковского. Он старался не смотреть в ее большие темные глаза, слишком опасно. На экзамене спрашивал нарочито строго и поставил «отлично» вовсе не за очарование, а за безупречные знания.
Спустя два года после смерти деда семейство Рикбеллов снова облачилось в траур из-за новой драмы: отец Джил был обнаружен мертвым на своих землях. С двумя ружейными пулями в спине и одной 38-го калибра в голове.
Только злые языки в округе нашли странным, что судья Аллен добился разрешения предать тело земле и дал заключение о самоубийстве. В конце концов Америка - свободная страна и любой человек имеет абсолютное право три раза покончить с собой.
Она проскользнула мимо, он проводил ее взглядом, мысленно расстегнул молнию клетчатой шерстяной юбки, стянул через голову мешковатый серый свитер, вытащил шпильки из тяжелого узла на затылке и сглотнул, представив, как рассыпаются длинные каштановые волосы по обнаженным плечам. Наваждение продолжалось не долее секунды. Катя исчезла, на ее месте соткалась из воздуха дородная фигура Оксаны Васильевны, сурово погрозила пальцем и тоже исчезла. Галанов взглянул на часы. Без десяти двенадцать.
Также было чистым совпадением, что судья Аллен приобрел несколько месяцев спустя один из самых красивых домов в Ньюпорт Бич за 235 тысяч долларов и ушел в отставку. Проведя 30 лет на службе у правосудия, он имел право на отдых. А Арнольд Рикбелл - на 30 миллионов долларов наследства.
– Стыпэндыю ны плотют, матпомощь даже ны дают! – канючил Мамедов. – Я выучил! Высо зынаю! Сыпрасы лубой вапырос! Прам щас сыпрасы, давай!
Джил, не питавшая особой любви ни к деду, ни к отцу, следила за событиями издалека. Она не успела еще выдавить из себя все слезы, как ее братец Арнольд врезался на своем новехоньком кадиллаке в мостовую опору со скоростью 90 миль в час, размазав все свои мозги на пятьдесят метров.
– Во вторник в четыре зайдите на кафедру, поговорим.
– Выторнык?! Нэт, нэлзя выторнык!
Оставалось еще 26 миллионов долларов. Помещенные разумным образом, эти доллары позволяли Джил вот уже восемь лет делать все, что заблагорассудится. Кроме как покушаться на президента и сорить в общественных местах, - два преступления, которые в Штатах наказываются самым суровым образом. Благодаря помощи понимающих друзей, наподобие Джина Ширака, она добросовестно исследовала глубины всевозможных наслаждений, которые только могли доставить наркотики и самые извращенные формы плотской любви.
Дверь учебной части открылась, в проеме появилась завуч Наталья Ильинична.
– Вячеслав Олегович, можно вас на минуту? Мамедов, подождите в коридоре.
Вконец распущенная, унаследовавшая полнейшее отсутствие чувств, она жила ради лишь нескольких ощущений. Как пантера.
В просторном кабинете пахло кофе. В кресле у окна раскинулся секретарь парторганизации, завкафедрой марксизма-ленинизма Володя Романчук, полный, лысый, с добрым испитым лицом. К нему на подлокотник молодецки присел семидесятилетний поэт Григорий Озеркин, в черном кожаном пиджаке поверх алой водолазки, подтянутый, без пуза, трижды разведенный, четырежды женатый. Он руководил семинаром поэзии, на котором училась Катя. У стола, закинув ногу на ногу, сидела приглашенная преподавательница грузинской литературы Тина Чкония, тонкая синеглазая брюнетка, с мальчишеской стрижкой и крупными бриллиантами в ушах.
\"Дорогуша\" Джил вскочила на ноги одним прыжком: после объятий Сана она задремала на ковре. Когда она увидела в метре от себя труп навахо, ее стала бить сильная дрожь.
– О, Слава, вот и ты, – радостно воскликнул Романчук.
Пантера спала перед пламенем камина. На черном канапе валялись обрывки болеро и шелковых брючек. К горлу молодой женщины подкатил приступ тошноты: кислый запах того, чем она вырвала, смешался с острой вонью, исходящей от тела навахо. Смерть расслабила сфинктеры [сфинктер кольцевидная мышца, замыкающая или суживающая естественное отверстие], и он облегчился в том месте, где упал прямо на прекрасный ковер, лежавший на половом покрытии...
– Кофе хотите? – спросила грузинка.
Музыка прекратилась. \"Дорогуша\" Джил доплелась до ванной, боясь даже краешком глаза посмотреть на навахо, и бросилась под душ.
Она говорила по-русски почти без акцента, голос низкий, глубокий, волнующий.
Галанов поздоровался со всеми, от кофе отказался, взглянул на часы: двенадцать без семи.
Только вымывшись, причесавшись и обрызгавшись духами, чтобы не чувствовать отвратительный запах, она принялась снова думать. Рядом с трупом ее опять стала бить дрожь. Кровь, обильно стекавшая на ковер, уже подсохла. Джил глянула на золоченый будильник: два часа ночи. Вечеринка, конечно, окончена. Ей необходимо было предупредить Джина Ширака, чего бы это ни стоило. По телу побежали холодные струйки пота. Один только раз Джин попросил ее помочь! Что с ней будет, если Джин прекратит поставлять ей гашиш или сообразительных девчонок, когда она устанет от Сана и мужчин! Джил была беспомощна перед мелочами повседневной жизни.
– Вячеслав Олегович, тут у нас такая история. – Наталья Ильинична одернула жакет и поправила прическу. – Да вы присядьте, в ногах правды нет.
Сжавшись от отчаяния, она взяла Сана за шею и повела в его комнату. Ей хотелось плакать.
– Видите ли, я спешу очень. – Галанов нервно кашлянул.
- Сан, - сказала она вполголоса. - Сан, я люблю тебя. Ты - мой, Сан.
– Поспешишь – людей насмешишь. – Романчук хихикнул и ткнул Озеркина локтем в бок.
Она совершенно забыла о навахо. Теперь это был только предмет, который мешал и от которого следовало избавиться.
Тот хихикнул в ответ, соскользнул с подлокотника, взял Галанова за плечи и почти насильно усадил в соседнее кресло.
Она легонько прикрыла дверь и сняла телефонную трубку. Звонок дребезжал долго, потому что к аппарату никто не подходил.
– Ну, братцы дорогие, – взмолился Вячеслав Олегович, – не тяните кота за хвост, честное слово, ждут меня.
- Джин, это ты? - спросила она.
Вдруг показалось, что ждет вовсе не Оксана Васильевна завтра на даче, а Катя в его «Волге» во дворе, сегодня, сейчас. Перед глазами помчались непрошеные видения. Он садится за руль, они целуются и едут сначала к служебному входу «Елисеевского», потом к нему в пустую квартиру у метро «Аэропорт». На заднем сиденье – пакеты с заказом: осетр горячего копчения в промасленной бумаге, палка финского сервелата, две пачки тончайших польских галет, цейлонский чай, кофе «арабика», марокканские апельсины, венгерские яблоки. Запас на несколько безумных суток. Запереть все замки, выключить телефон. Никаких дачных застолий, никаких гостей, никакой Оксаны Васильевны, и гори все синим пламенем…
Сердитый голос продюсера неприятно заклокотал у нее в ухе.
– О чем задумался, детина? – долетел до него сквозь сладостный туман бодрый голос Озеркина.
- Чего тебе? Я же сказал не звонить до завтра. Оставь меня в покое!