— Они меня заставили, сеньор полковник. Они сказали, что если я этого не делаю, они убьют моего сына. Он у меня учится в университете Сан-Маркос. Ему пришлось бы все бросить и скрыться в Сьерре. Я не хотел...

И красным был весь мир.

Малко слушал, и в нем поднимался глухой гнев. Для «чуло» отдать сына в университет было немыслимым счастьем. Террористы из «Сендеро Луминосо» шантажировали старика, не заботясь о его дальнейшей судьбе... Теперь его смелет полицейская мясорубка. Полковник с грустью покачал головой.

Красные стены и вода, сжатая красными набережными каналов. Верхний мир, нижний и мир мертвых наконец-то стали едины. Посмотреть куда-то — все равно что очутиться там. Он мог убивать, мог наблюдать, мог касаться. Пьяные парочки прелюбодействовали в подъездах, ноги елозили по слякоти. Воры в масках собирались ограбить утонченного горожанина. Старик тащился через весь город с украденным добром, которое никто не хотел покупать. И, свет во тьме, дети, играющие при свечах жемчугом на каменном полу. Мальчик погладил девочку по лицу и поцеловал ее, сам в ужасе от своей смелости, даже не подозревая, как долго она ждала от него поцелуя. Сладкий, тошнотворно-сладкий воздух. Тико был и богом, и дьяволом.

— Вот видишь, Хорхе Луис, твой сын не будет гордиться тобой. Поскольку ты сознался, допрашивать тебя больше не будут, но тебе придется провести много лет в тюрьме.

Эйфория спала, когда до рассвета оставалось совсем чуть-чуть. Опасно мало.

И все из-за таких людей, как этот иностранец, который явился в нашу страну сеять несчастье.

Слишком поздно возвращаться в убежище. Он нашел пустой чердак в доме какого-то ювелира, ставни надежно защищали помещение от солнца. Уселся в углу, подложил руку под голову и скрестил ноги.

Щелкнули наручники, и охранник увел старика на цепочке, словно животное. По лицу Малко струился пот. Он отдал бы все на свете, чтобы почесать ожог на груди. Полковник повернулся к нему и сунул ему под нос несколько фотографий. На снимках Малко узнал себя и старого аптекаря, передающего ему пакет.

Сейчас он сильнее, чем раньше, и уже не голоден. Но он помнил, каким путем получил это божественное счастье. Тико открыл рот и провел пальцем по зубам. Все нормальной длины. Существо, которое так уверенно двигалось в ночи, исчезло. Но воспоминания о его силе, скорости и великолепии остались. Он думал, главное — вспомнить, кто он такой. И ошибался, совсем как ребенок. Этот вопрос бледнел на фоне кровавой ночи. Что он такое… вот настоящий вопрос.

— Для подпольщика ты не слишком осторожен, — хмыкнул полковник. — За этим человеком следили, а телефон твоей подружки Моники Перес прослушивается. Зря вы все стараетесь. Мы уже арестовали две тысячи террористов в одной только Лиме.

— Но я вовсе не подпольщик! — запротестовал Малко.

24

— Просто приятельница попросила меня забрать в аптеке лекарства для бедняков.

Сильный удар коленом в живот напомнил ему о том, что он забыл прибавить «сеньор полковник»... Когда он отдышался, перуанец потряс перед его лицом бело-голубой коробочкой — такой же, как те, что он получил от аптекаря и передал Монике.

Львиная морда между двух крыльев украшала замковый камень арки над дверью старого дворца. Сейчас этот дворец, лежащий на левом берегу Каналассо, ниже ла Вольты и слева от Сан-Грегал, восстанавливали. Почти напротив него располагался разграбленный фонтего мамлюков. Всего лишь случайность, не более.

— Это, по-твоему, что такое? — рявкнул полковник. — Аспирин? Это «Лазиликс». Почечное. Для этого подонка, этого убийцы Мануэля Гусмана! Мы так и знали, что он получает помощь из-за границы.

Лев и крылья летучей мыши, заключенные в круг.

— Это не так, сеньор полковник! — воскликнул Малко.

Патера. В Венеции их было несколько тысяч, составленных из сотен эмблем. Каждый житель города знал льва, читающего книгу. Лев — Венеция, книга — Евангелие от Марка. Святой Марко являлся покровителем города. Патера символизировала Венецию и потому присутствовала повсеместно.

— Я даже не знал, что в этом пакете.

Она увенчала Догану ди Мар, дворец Реале с одной стороны площади Сан-Марко, где собирались городские власти, и больницу Орсеоло — с другой. Патера украшала Зекку, где чеканили дукаты, и Кампаниле, колокольню, которая служила не только маяком, но и местом, где вывешивали тела предателей.

Перуанец подошел ближе и широко улыбнулся. Два передних зуба у него были насквозь гнилые.

Патеры практически душили букинторо, церемониальную барку Марко IV. Неповоротливое и неустойчивое, судно еле-еле плавало по Большому каналу, а в открытом море немедля пошло бы ко дну.

— Послушай, — сказал он, — лично ты меня не интересуешь. Мне нужен «товарищ Гонсало». Помоги мне найти его, и твои неприятности кончатся.

В иных обстоятельствах Малко оценил бы иронию судьбы: ведь он сам разыскивал Гусмана.

Дворцы носили символы своих хозяев.

— Кстати, — продолжал полковник, — нам известно, что этот пакет с лекарствами ты передал Монике Перес. А что она с ним сделала потом?

Богадельни и школы гильдий имели собственные знаки. Их имели и Арсеналотти, и даже Николетти и Кастеллани, чьи патеры признавали просто в силу повсеместного использования. В мире, где читать умели единицы, а храмы пользовались фресками, чтобы лучше донести свои учения, большинство венецианцев могли опознать по меньшей мере десяток патер. Кое-кто знал два-три десятка. Горстка ученых без особых усилий могла назвать шестьдесят и даже больше.

— Отдала его какому-то студенту.

На улице Писцов, где иудеи-переписчики смешивали чернила, точили перья и хранили тайны букв, которые могли прочитать шепотом за один гроссо, жил раввин, знающий две сотни патер. Но встречались патеры-загадки, источенные ветрами, изъеденные солью и дождем; последние ученые, знавшие ответ, давным-давно обратились в прах.

— Ах, студенту! Эта Моника Перес, мы хорошо знаем, кто она такая, — проворчал полковник. — Террористка, подпольщица, как и ты... Ну ничего, на этот раз она у нас в руках, и уж мы с ней поработаем, пока у нее дерьмо не полезет из глаз! Если ты не скажешь мне, где прячется Гусман, скажет она.

Маска с крыльями летучей мыши была одной из таких загадок.

Он побелел от ярости. Малко понял: дело принимает серьезный оборот. Если не раскрыть, кто он на самом деле, он очень и очень сильно рискует...

Атило знал ответ и радовался, что прочим он не известен. Он купил дворец поблизости от Доганы, поскольку на особняке, ныне зовущемся иль Маурос, красовалась одна из двух сохранившихся патер Ассасини. По крайней мере, горожане могли видеть только две. Мастер Ассасини, приказавший вырезать эту патеру, давным-давно умер, а поколения его наследников так и не узнали, что она символизирует. Они нехотя продали особняк, когда ремонт стал им не по карману.

— Сеньор полковник, — повторил он, — я не террорист и не подпольщик. Позвоните, пожалуйста, генералу Пепе Сан-Мартину. Я с ним лично знаком, и он может за меня поручиться.

— С тобой все будет хорошо?

— Дорогая… — Атило подобрал складки халата, поцеловал любимую в обе щеки и улыбнулся. — Все будет хорошо.

Полковник едва не задохнулся от возмущения.

Десдайо подняла голову, он на мгновение коснулся ее губ своими и отступил на шаг.

— Пепе Сан-Мартин! Ты думаешь, я стану беспокоить такую важную персону из-за мрази вроде тебя? Лучше мы пошлем ему твои руки. Ему это доставит удовольствие. Ты хоть знаешь, кто был его отец? Один из основателей Перу. Ты недостоин произносить его имя!

— Я собираюсь во дворец на пару часов. Ничего важного.

Брызгая слюной, он яростно надавил на кнопку звонка. В дверях появилась аппетитная брюнетка. Она смотрела на Малко с нескрываемым отвращением.

— Ты теперь один из Десяти…

— Скажи Луису, пусть отведет его в «Кирофано», — распорядился полковник. — Я сейчас туда позвоню.

Атило считал свою победу над германским флотом намного важнее любых бесед, которые он может вести вместе с остальными девятью советниками. Однако мы в Венеции. Хотя герцогу Марко IV принадлежало истрийское побережье от Австрии до Византии, его двор больше интересовался собственными, внутренними делами. Один лишь взгляд на любовников, освещенных пламенем свечей в небольшой комнате с видом на Каналассо, вызывал больший интерес, нежели чужеземный принц, убитый по приказу Венеции в сотнях миль отсюда. Внешний мир воспринимался как место, откуда в город текут деньги. Если сделка удалась, значит, все в порядке. А ее обстоятельства в лучшем случае вызывали лишь легкое любопытство.

— Хорошо, сеньор полковник. А что мне сказать, если позвонят насчет сегодняшнего обеда?

— Я вернусь к вечерне.

— Все в силе. В девять.

— Ты будешь есть?

Секретарша вышла. Меньше чем через минуту в кабинете появился первый охранник. Отцепив Малко от трубы, он потащил его к дверям. Упираясь, Малко продолжал взывать к полковнику.

Атило вздохнул. Если он проголодается, в особняке Дукале найдется еда, но Десдайо явно хотела поужинать вместе.

— Сеньор полковник! Убедительно прошу вас, позвоните генералу Сан-Мартину!

— Что-нибудь легкое.

— Генерал Сан-Мартин в отставке, — сухо бросил перуанец. — Я не собираюсь морочить ему голову твоими бреднями.

— Я приготовлю.

— Десдайо. У нас есть кухарка.

Дверь захлопнулась. Малко оказался в коридоре с голыми бетонными стенами. За окошком вырисовывалась серая башня «Шератона». Он был в самом центре Лимы. В огромном недостроенном здании.

— Это совсем другое… — дочь господина Брибанцо открыла для себя радости одевания без чужой помощи, расчесывания волос, умывания и приготовления пищи. Работа по дому сгубила мать Атило, которой не повезло оказаться женой поэта-звездочета. Он тратил все деньги на инструменты, пока дети носились по грязи, а хозяйство приходило в упадок.

Охранник приветливо улыбнулся какой-то девушке, видимо, секретарше, которая кокетливо вильнула бедром в ответ.

Атило находил заботу Десдайо непривычной и странно трогательной.

— Привет, Олива!

— Тогда яйца.

— Привет, Луис, как дела?

Пройдя метров тридцать, они остановились. Прибыли.

Несмотря на холодный январь, она осталась стоять на ступенях; туфли мокли от брызг. Атило уселся на скамью. Якопо низко поклонился Десдайо, обшаривая ее глазами. Потом взял весло, отвязал веревку и оттолкнулся. Гондола взлетела на одну из волн, из-за которых устье Большого канала считалось нелегким для гондольеров. Казалось, юноша сосредоточенно ведет лодку по неспокойной воде, но Десдайо не могла отделаться от мысли, что он по-прежнему смотрит на нее.

Охранник толкнул дверь. В нос Малко ударил едкий кислый запах пота, крови и испражнений. Запах человеческого страдания... Мрачная, голая комната, стол, металлические козлы, на стене — крюки, как в мясной лавке, с подвешенными к ним цепями. Из радиоприемника доносилась испанская мелодия.

Если Якопо будет и дальше смущать ее, она попросит Атило подыскать ему другую работу. Или совсем от него избавиться. А вот Амелия ей нравилась. Не красавица, но привлекает взор. Чернокожая, худощавая, волосы заплетены в косички и украшены серебром. Интересно, Атило… Внутри все скрутилось в тугой ком, и Десдайо не стала заканчивать мысль. Ее будущий муж жил как монах, прежде чем начал ухаживать за ней. Это всем известно. И она тоже в это верила.

В комнате были трое мужчин в форме. Малко бросился в глаза один из них — высокий, с правильными чертами лица и пышными, аккуратно подстриженными усами — настоящий латиноамериканский плейбой. Не вязался с обликом только кинжал за поясом. При виде Малко он поставил на стол банку с пивом и радостно воскликнул с широкой улыбкой:



— Привет, кабальеро!

— Амелия, мне нужна твоя помощь на кухне.

На стене за его спиной Малко увидел написанную масляной краской надпись большими буквами:

— \"Aqui se tortura\"[16].

— Госпожа?

Что ж, они, по крайней мере, объявляли масть... Луис что-то прошептал на ухо усатому и удалился, передав конец цепи наручников Малко одному из мужчин. Тот грубо подтащил его к столу. Усатый «плейбой» пристально посмотрел на Малко.

— Отлично, — сказал он. — Я — лейтенант Франциско Каррас. Уверен, что мы поладим. Ты подпольщик, а я просто обожаю подпольщиков. — За его спиной раздались подобострастные смешки, и он тут же поправился: — Вернее, я обожаю поболтать с подпольщиками... Особенно когда им есть что рассказать, вот как тебе.

— Покрошить кое-что.

— Я не подпольщик, я...

Лейтенант прервал его.

Глаза молодой нубийки метнулись к окну, где день уже сменялся ранним вечером, а очертания десятков далеких гондол были почти неразличимы.

— Знаю, знаю. Все вы сначала говорите одно и то же...

Он помолчал немного и продолжал:

— Госпожа, я подумала, вы сказали, господин Атило хочет яйца.

— Я давненько ищу Мануэля Гусмана. За его поимку назначено большое вознаграждение. Очень кстати, мне как раз нужны десять миллионов солей на новую машину.

— Я ничего не знаю, — твердо сказал Малко, — и прошу позвонить гене...

— Я добавлю яйца.

Он осекся. Молниеносным движением лейтенант Кар-рас выхватил из ножен кинжал с длинной рукояткой и приставил острие к шее Малко.

— Терпеть не могу, когда подпольщики лгут, — произнес он своим вкрадчивым голосом. — Так и хочется перерезать тебе глотку, но это было бы слишком глупо. Лучше я отрежу тебе яйца. Говорить-то ты и без них сможешь, верно?

— Если вы прикажете мне покрошить… — Девушка замялась, потом отвернулась, предпочитая не заканчивать фразу.

Двое его подчиненных снова подобострастно захихикали. Малко казалось, будто ему снится кошмарный сон. Впрочем, разве он не знал о звериной жестокости латиноамериканцев? Успокоенный его молчанием, лейтенант опустил кинжал. Он поднес рукоятку к глазам Малко и спросил:

— Видишь эти зарубки?

Они даже ни разу не разговаривали, осознала Десдайо. Несколько приветствий, случайные пожелания доброго утра и попытки Амелии сделать реверанс. Десдайо не знала, где родилась ее рабыня и даже христианка ли она.

Их было восемь или девять...

— Где твои родители?

— Да, — кивнул Малко.

Амелия дернулась. Прошептала извинения… Десдайо схватила ее и обняла. Амелия сопротивлялась, но только до тех пор, пока щека Десдайо не прижалась к ее щеке.

— Каждая из них — это подпольщик, которого я кастрировал своими руками. Потому что они не захотели поболтать со мной.

— Глупая, — проговорила Десдайо. — Это же я. Мне жаль.

Прочтя в глазах Малко недоверие, он усмехнулся:

Амелия рассмеялась сквозь слезы:

— Не веришь? Энрико, приведи наших друзей!

— Госпожа. Якопо и я… Мы сироты. Как все слуги адмирала.

Через минуту в комнату вошли трое — судя по виду, крестьяне, худые, как скелеты, с пустыми глазами, даже не связанные. Они встали в ряд перед лейтенантом Каррасом, опустив головы.

— И кухарка, Франческа?

— Снимите штаны, — приказал офицер.

— Да, госпожа, — кивнула Амелия.

Одновременно, как автоматы, они расстегнули свои полотняные штаны, которые соскользнули к их ногам.

— А что ты собиралась сказать? Про готовку?

Малко похолодел, увидев вздутые лиловые шрамы...

— Франческа позволяет вам ходить на кухню, потому что…

— А теперь убирайтесь, — скомандовал усатый лейтенант.

— Не может запретить?

Все трое послушно натянули штаны. Перуанец, поигрывая кинжалом, смотрел на Малко.

— Да, госпожа. Вы здесь хозяйка. А мне на кухне не рады. И никому другому. Франческа давно служит господину Атило. Но даже он стучит, когда заходит на кухню.

— Ну вот, кабальеро, — сказал он наконец. — У тебя есть выбор. Или ты мне скажешь, где прячется Мануэль Гусман, или станешь, как они. Для меня это будет сущим удовольствием. Даю тебе одну минуту.

— Ну, тогда мы тоже постучим, — весело ответила Десдайо.

25

Уже второй раз за несколько дней Джульетту душил персидский ковер. Еще ни разу она не чувствовала себя такой беспомощной. Даже когда аббатиса держала ее за руки, доктор Кроу заморозил язык, а синьора Скарлет раздвигала колени…

Глава 10

К горлу подступили горячие слезы. Теперь дышать стало еще труднее. Хотя под ковром и так душно. Джульетта старалась сосредоточиться на звуках, доносившихся снаружи. Видимо, она на каком-то судне. Но была ли это маленькая лодочка или же большая галера…

Малко пытался не поддаться панике. Где здесь правда, а где блеф? Троих несчастных явно держали под рукой, чтобы нагнать страху на допрашиваемых. Тем не менее, все, что он до сих пор видел, оптимизма не внушало.

Откуда ей знать?

— Я прошу поставить в известность генерала Пепе Сан-Мартина, — повторил он. — Я его друг.

Киль судна проскрежетал по гальке. Они достигли земли, поняла Джульетта. Вот и ответ. Маленькая лодка и короткое путешествие. Ее вытащили на берег; душную тюрьму опустили на землю, но тут же вновь подняли.

Лейтенант Каррас от души расхохотался.

— Он персидский. Я плачу не за то, чтобы вы его засрали, — прошипел злобный голос.

— Зачем он тебе? Хочешь продать ему свои яйца? Все еще смеясь, он с силой ткнул Малко рукояткой кинжала в низ живота. Тут же последовал еще один удар, в печень. Согнувшись пополам в приступе тошноты, Малко не смог сдержаться, и его вырвало прямо на новенькую форму лейтенанта.

Кто-то ответил, похоже, словенец.

— Скотина! — взревел перуанец. — Ну-ка, проучите эту свинью хорошенько!

Ковер закинули на плечи и двинулись вверх по небольшому склону. Джульетта, с кляпом во рту и руками, плотно прижатыми к телу в завернутом ковре, слышала проклятия мужчин, которые спотыкались на илистой земле. Путешествие оказалось таким коротким, что девушка заподозрила, что она вернулась обратно — в Венецию или же во владения Венеции на материке. Нет, похоже, она неподалеку от набережной Скьявони.

Двое его помощников набросились на Малко и принялись осыпать его ударами. Они остервенело колотили его кулаками и ногами до тех пор, пока он не перестал подавать признаков жизни. Лейтенант Каррас с брезгливой миной направился к двери, пробормотав себе под нос:

Дядя Алонцо? Тетя Алекса? Патриарх Теодор?

— Когда вернусь, позабавимся по-настоящему.

Кто же сотворил с ней такое и зачем?

* * *

Кто привез ее в тот маленький храм с садом? Те же люди, что похитили ее из базилики? И если да, то кто же они? И почему они в союзе с кригсхундами? Всю жизнь госпожа Джульетта мечтала о приключениях: во время уроков отца Диомеда, на воскресных службах в Сан-Марко, официальных семейных обедах. Ей нужна подлинная жизнь, а не этикет и сплетни. И сейчас, получив желаемое, она мечтала только об одном: вернуть свою прежнюю скучную жизнь назад.

Малко пришел в себя, лежа на бетонном полу в крошечной каморке без окон, отделенной от камеры пыток железной дверью. Даже через толстую стену до него доносились стоны и вопли. Он попытался встать, но тщетно. Живот болел так, что он едва мог шевельнуться. Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Эти звери просто-напросто убьют его. А ему даже не в чем сознаться — он ведь действительно практически ничего не знает...

Где-то позади… Среди старой мебели прихожей маленького храма, на кожаном диване зала делла Тортура и на вонючей дороге через Каннареджо. В мимоходом брошенных словах, приказе убить мужа, если уж она не в силах убить саму себя. Где-то там лежали осколки ее разбитого детства.

Он с ужасом думал о Монике Перес. Что же эти чудовища сделали с ней? Теперь он был уверен, что молодая женщина связана с «Сендеро Луминосо» и может вывести на Гусмана. Увы, похоже, информация достанется перуанцам.

Джульетта, не в силах сдержать себя, разрыдалась.

От боли и напряжения последних часов он погрузился в какое-то оцепенение. Наступала ночь; крики за стеной вскоре стихли. Неужели генерал Сан-Мартин не обеспокоен его исчезновением? В большом здании наступила тишина. Палачи не работали сверхурочно... В конце концов Малко уснул. Проснулся он очень рано; боль во всем теле еще усилилась. Дверь открылась, незнакомый охранник принес ему чашку крепкого чая и кусок черствого хлеба. Потом все так же на цепи его отвели в туалет, и он смог наконец облегчиться. При малейшем движении живот пронзала острая боль. Результат «беседы» с полковником «Диркоте»... Что-то принесет ему новый день! В открытую форточку туалета он видел кусочек ослепительно-голубого неба. Охранник, совсем молодой парень с наивной физиономией крестьянина, предложил ему сигарету; Малко не стал отказываться, чтобы не раздражать его.

Старик умер сразу. Чудовище в дверях одним махом вырвало ему горло. Второй снес мужчине голову. В ушах Джульетты до сих пор стоял хлюпающий звук, с которым голова упала на пол. Старуха в ужасе зажала рукой рот. Потом резко повернулась к девушке.

— Не делай глупостей, — шепнул парень ему на ухо. — Лейтенант Каррас — настоящий псих. У него на допросах часами напролет кричат и харкают кровью. Это же садист... Или он заставляет бедолаг выброситься в окно во двор. А потом говорит, будто они хотели бежать. Так что не дури, скажи им все, что они хотят.

— Прячься… — шептали губы. Джульетта замерла, и старуха толкнула ее к спальне.

«Ты можешь пережить насилие».

В голосе охранника Малко услышал искреннее сочувствие. Это навело его на мысль.

«Но ты не сможешь пережить то, что с тобой сотворят кригсхунды».

— Послушай, — тихо сказал он, — я не подпольщик. Ты слышал о генерале Сан-Мартине?

Смерть старика, жестокие слова Атило и собственный страх заставили Джульетту двигаться. Она выхватила ключ из замка, захлопнула за собой дверь и задвинула внутренний засов. Подтащила к двери сундук, потом подперла его кроватью. И, наконец, огляделась.

— Еще бы!

У нее есть кровать, одеяла, матрас. Миска с водой для умывания — воду можно пить. Ночной горшок. Толстая дверь, отделяющая ее от чудовищ. И никакого оружия.

— Можешь ему позвонить? Ты скажешь ему просто, что его друг-иностранец здесь, вот и все. Когда он придет, я тебя отблагодарю.

В дверь начали колотить.

Они уже почти дошли до камеры пыток. Малко чувствовал, что охранник колеблется.

— Уходите! — закричала Джульетта. — Убирайтесь!

— Я не знаю его телефона, — нерешительно пробормотал он.

Но к этому времени ее крики слышало только чудовище за дверью.

— 65845, — сказал Малко, медленно выговаривая каждую цифру. — Тебе не придется об этом пожалеть. Никто не посмеет упрекнуть тебя, если ты позвонишь такому человеку, как генерал Сан-Мартин... И не обязательно называть себя. Просто скажи ему, где я...



К удивлению Малко, охранник тем временем провел его мимо уже знакомой камеры пыток и остановился перед какой-то другой дверью. Он постучал; дверь приоткрылась и показались пышные усы лейтенанта Франциско Карраса! Перуанец широко ухмыльнулся и склонился в издевательском поклоне.

Рыдания, ярость и обещания Господу сменились удивлением, когда к утру, после часового затишья, кто-то осторожно постучал в дверь ее спальни. Стук сопровождался голосом, мягким и определенно человеческим. Мужчина по ту сторону предлагал ей безопасность. От Джульетты требовалось только отпереть дверь, отодвинуть засовы, лечь на пол и закрыть глаза.

— О, кого я вижу! Кабальеро, только вас мы и ждали!

— А чудовище?

Его помощник втолкнул Малко в комнату.

Это тоже была камера пыток, но побольше первой. Всю ее середину занимали три металлических сооружения наподобие козел; электрические провода тянулись от них к столу, на котором были аккуратно разложены устрашающие инструменты. На стуле напротив письменного стола был установлен огромный прожектор типа юпитера. На стене — неизменные крюки с цепями. Повсюду коричневатые пятна засохшей крови. Кислый запах стоял в камере, несмотря на открытые окна, выходившие все в тот же внутренний двор. Но Малко видел в этой большой комнате только одно...

Красноречивая тишина, а потом — глубокий вздох:

На металлических козлах были распростерты три совершенно голые женщины, прикованные за руки и за ноги наручниками к стойкам. Двух он не знал. Третьей была Моника Перес. Волосы у нее слиплись от пота, безжизненный взгляд блуждал, лицо было все в синяках и кровоподтеках, бронзовая кожа усеяна ожогами от сигарет. Лейтенант подтащил Малко к козлам.

— Разве у тебя есть выбор?

— Узнаешь ее?

— А если я не доверяю вам?

— Конечно, — кивнул Малко. — Она была со мной, когда меня похитили.

— Чудовище вернется.

— Тебе известно, что это опасная террористка... Это ей ты передал лекарство для Гусмана. Она уверяет, будто ничего не знает. Ну-ка, освежи ей память.

Конечно, он прав. Какой у нее выбор? Когда вообще у нее был выбор? Вся жизнь госпожи Джульетты состояла из обязанностей и подчинения требованиям. С чего бы сейчас оказалось иначе? Однако, как ни удивительно, она жива. И даже не в пути на свадьбу с королем Янусом… Всегда следует думать о хорошем, говорил патриарх. А остаться в живых после похищения — это ведь хорошо, правда?

Моника Перес медленно повернула голову и посмотрела на Малко пустыми глазами. Один из подручных лейтенанта тут же набросил ей на лицо грязную тряпку.

Джульетта отперла дверь, легла на пол и закрыла глаза. Она почти ожидала, что в комнату ворвется чудовище. Но вошел человек. Он заткнул ей рот, завязал глаза и завернул в ковер, который лежал на полу в ризнице.

— Отвяжите ее, — потребовал Малко, — это гнусно. Я ничего о ней не знаю. Не позорьте свою форму...

И вот сейчас, после недолгого плаванья, она оказалась здесь. Где бы это «здесь» ни находилось.

— А что ты скажешь о крестьянах из Аякучо, которых твои дружки заживо изрезали на кусочки?

— Господин, — услышала она шепот словенца.

— Я только передал ей пакет, — сказал Малко, — и понятия не имею, как она живет и чем занимается.

— Не сейчас, — прошептал кто-то в ответ. — Еще немного.

— Ну, ну, — хмыкнул лейтенант. — Ладно, прежде чем пощекотать тебе яйца, я постараюсь сам вернуть ей память. Представляешь, она забыла даже имя парня, которому нужен «Лазиликс». Странно, правда?

Он взял со стола один из инструментов. Это был металлический стержень с деревянной ручкой, от которой тянулся провод. Лейтенант подошел к радиоприемнику и прибавил звук. Несколько голосов пели на мотив испанской песни:

26

Мы — студенты,

— Жди здесь, — приказал Атило.

Мы — адвокаты,

Мы — врачи,

Якопо поклонился, проверил, крепко ли привязана гондола, и с тоской посмотрел на ряды лотков, выстроившихся вдоль набережной Скьявони.

Мы — перуанцы.

Зимой темнело рано. Но город ел допоздна.

— Подходяще, а? — усмехнулся Каррас.

Набережная была запружена народом: моряки искали подходящую работу, а капитаны новые команды. Десятую часть платили вперед, и деньги немедленно исчезали в руках шлюх, курсирующих вдоль набережной. Пятую часть платили на борту, а остальное — по окончании плавания.

Он подошел к Монике Перес, снял тряпку, закрывавшую ее лицо, и провел концом стержня по сомкнутым векам молодой женщины.

— Я не шучу, — заметил Атило.

Из груди Моники вырвался душераздирающий крик, тело судорожно дернулось от электрического разряда. Нечто подобное Малко уже довелось видеть в Уругвае, там это называлось «пикката» ... Он рванулся к лейтенанту и едва не напоролся на острие кинжала, готового перерезать ему горло.

Якопо удивленно взглянул на него.

— Терпение, — ласково сказал лейтенант Каррас, — придет и твоя очередь. Еще до захода солнца тебе нечем будет трахать эту сучку. Я сам с ней побалуюсь, а потом она у меня выпрыгнет в окошко.

— Жди здесь. Если хочешь, купи себе пирог, — Атило бросил монету и с интересом наблюдал, как Якопо проверяет, бронза это или серебро. — Но никаких таверн или борделей. Когда вернусь, ты должен быть здесь.

Он опустил орудие пытки ниже, стержень коснулся груди. С садистским удовольствием лейтенант медленно водил металлическим кончиком вокруг сосков. Тело Моники сотрясалось, она отчаянно кричала, обливаясь потом. Палач склонился над ней.

Якопо поклонился еще ниже.

— Скажешь ты мне наконец, где твой дружок Гусман?

Закатив глаза, она плюнула ему в лицо.

Атило оставил слугу у черной гондолы и протиснулся между каким-то капитаном и арабом; араб утверждал, что знает каждую песчаную отмель в устье Нила. Когда Атило обернулся, Якопо с тоской смотрел на трех монахинь из монастыря, в котором, как известно, все послушницы симпатичны и дружелюбны.

Малко бросился вперед и оттолкнул лейтенанта. Один из подручных мстнулся ему наперерез и ударил по голове рукояткой пистолета. В глазах у Малко потемнело, и он рухнул на пол.

Атило цыкнул, но вовсе не сердито, и двинулся дальше.

* * *

Прозвучал ночной пароль, и стражник у дверей отступил в сторону. Мавр перешагнул порог, сразу повернул направо и прошел вдоль скамей пустого зала для приемов. Точнее, его вестибюля. Сам зал сегодня заперт. Атило убедился, что коридор пуст, и скользнул за гобелен. Дворец герцога пронизывали потайные ходы и ниши для подслушивания, скрытые панелями или стенами. Большинство потайных дверей вели с одного этажа на другой: прятать винтовые лестницы проще, чем строить проходы.

Нечеловеческий вопль привел его в себя. Он приподнялся. Склонившись над Моникой со сладострастным выражением на лице, лейтенант вводил металлический стержень ей во влагалище.

Однако проходы здесь тоже были.

Крик молодой женщины, казалось, сотряс стены, тело выгнулось дугой. Ее мучитель засовывал свое страшное орудие все глубже. Вопли не стихали несколько бесконечно долгих секунд, потом Моника потеряла сознание. Со вздохом сожаления лейтенант отложил стержень и повернулся к Малко, которого его подручные между тем поставили на ноги.

И сейчас Атило шагал по одному из них, вытянув пальцы и сметая ими паутину с кирпичной кладки. Прикосновения подсказывали, насколько далеко он ушел: через каждые десять шагов на стене была вырезана патера с крыльями летучей мыши. Во всей Венеции можно увидеть лишь две такие патеры, но в одном только этом коридоре их было десять.

— Видел? — спросил он. — Лучше раскалывайся, а то твою девку ждет еще не такое. В следующий раз я займусь ее задницей... Ну-ка, потренируемся пока с этой.

Атило являлся носителем пятивековой истории, имен двадцати семи предыдущих мастеров Ассасини, и боялся, что не сможет назвать следующего. Каждый мастер предлагал своего преемника. Окончательный выбор делал герцог, но за пятьсот лет не отклонили ни одной рекомендации.

Якопо умел скрывать амбиции за улыбкой. Многие мастера считали это одним из важнейших качеств. Улыбка открывает двери, которые захлопнутся перед хмурым лицом. Атило не открыл бы никому. В его глазах — таких же немолодых, как и он сам, — не было ничего важнее способности держать в тайне свое занятие.

Он бросил отрывистый приказ. Двое его подручных устремились к соседке Моники и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, перевернули на живот. Это была совсем молоденькая женщина с широким лицом метиски. У нее были маленькие груди, округлые ягодицы и красивый изгиб бедер. Малко с ужасом увидел, как один из палачей расстегнул пряжку ремня, спустил брюки, затем трусы. Он улегся на прикованную стальными наручниками женщину и принялся тереться об нее с довольным урчанием.

Моника Перес открыла глаза и смотрела на происходящее, шепча своей подруге по несчастью слова ободрения.

Этим вечером на Каналассо соберутся патриции старых родов, украсивших Золотую книгу за пять веков до постройки особняка Дольфини. Они будут льстить хозяину дома, чей дед подкупом проложил путь в их общество. Одной из причин их признания являлось состояние Дольфини. Другая причина заключалась в правильно выбранной стратегии поведения — многозначительные подмигивания, продуманное бахвальство и своевременное молчание, в то же время туманные намеки на то, что он якобы является Клинком герцога. Его сын Николо уложил в постель немало девственниц из семей, попавших в беду. Они надеялись на помощь Ассасини.

Мужчина, придя в надлежащее возбуждение, приподнялся и вопросительно посмотрел на своего начальника.

Поскольку новый герцог не мог отдавать распоряжений, истинный Клинок получал указания как от Алексы, так и от Алонцо. Основные правила были просты. Эти двое не отдают приказы убивать друг друга или же кого-то из их ближайшего окружения. Приказ одного хранится в тайне от другого. Долг Атило — сообщать о нарушениях соглашения. Обязанность, которая тяготила его.

— Давай! — приказал тот. — Пусть эта сука знает, как швырять камни в наших людей!

Он старел. Ну, по крайней мере, становился все старше.

Палач руками раздвинул ягодицы своей жертвы, сделал несколько вращательных движений и, найдя цель, одним махом вошел в нее. Женщина дико закричала, дрожа всем телом. Ее мучитель не спешил, то приподнимаясь, то погружаясь как можно глубже. Воспользовавшись тем, что все палачи, как завороженные, следили за гнусным зрелищем, Малко одним прыжком оказался у козел. Он изо всех сил толкнул мужчину, и тот скатился на пол, но мигом вскочил на ноги и выхватил пистолет. Двое подручных уже спешили ему на помощь. Они схватили Малко и, осыпая ударами, поволокли к стене. На его запястьях защелкнулись стальные браслеты, присоединенные к цепям, и он оказался распятым на стене. Лейтенант Каррас подошел к нему, нахмурившись. В руках у него было что-то вроде шлема с наушниками.

Он был достаточно стар, чтобы знать: ангел смерти наблюдает за ним и запишет в свои скрижали сегодняшнее дело Атило. Мавр часто задумывался, будут ли сосчитаны и взвешены те, кого он убил в бою. Или только убитые по приказу его хозяина? Иногда он задавался вопросом, за который сам же себя презирал, — взял ли на себя часть этого греха старый герцог?

— Какой ты, однако, чувствительный, амиго, — сочувственно произнес перуанец. — Ну что ж, тебе больше не придется слушать, как голосит твоя подружка.



Он надел шлем на голову Малко. Сначала ощущение показалось почти приятным. Но негромкий шорох вскоре перешел в жужжание, затем в пронзительный визг на немыслимо высокой ноте.

Быстрее было бы пройти через маленький садик позади особняка Дукале. Каждый новый герцог грозил уничтожить сад и расширить за его счет Рио ди Палаццо, Дворцовый канал, и ни один не решался это сделать.

Это было невыносимо. Малко тоже закричал, широко раскрыв рот, не слыша собственного голоса. Пытка превосходила все, что он перенес до сих пор... Ему казалось, что его мозг кипит и череп вот-вот лопнет. Сбросить шлем он не мог — руки были прикованы к стене. От неудобной позы ныли плечи. Как сквозь туман, он увидел, что палачи перевернули Монику Перес на живот и лейтенант снова поднес к ней металлический стержень. Словно играя, он принялся водить им по ягодицам молодой женщины.

Намного проще пройти через сад, потом — через еще один, принадлежащий городской резиденции патриарха. Но кто-нибудь мог заметить, как Атило входит в малый кабинет…

Она снова принялась извиваться, как уж, но высвободиться не могла.

Город окружало море. Его сдерживали отмели, укрепленные тысячами вбитых в песок свай. Этот город не мог позволить себе впустую тратить место на большие сады. Единственный тополь в уединенном кортиле, внутреннем дворике, представлял собой сад патриция. Три дерева на кампо — большего венецианцы не могли себе позволить. По крайней мере, что касалось суши. Сады часто устраивали на крышах домов. Там ставили горшки с цветами; среди них сидели женщины, дожидаясь, когда солнце выбелит им волосы.

Должно быть, она кричала: лейтенант на минуту прервался и прибавил громкость радио. Затем он вернулся к своей жертве и решительно всадил свое орудие между ее ягодиц.

В особняке Дукале сад являлся предметом гордости. У патриарха тоже был сад, но только потому, что Марко I из уважения к Церкви разделил полосу вдоль набережной Палаццо на две части и отдал патриарху меньшую.

Малко чувствовал, что вот-вот сойдет с ума. Если бы только он знал убежище Гусмана! Это был настоящий ад. И где — в самом центре города! Но отзвуки этого кошмара слышались только во внутреннем дворе...

Письмо регента подняло патриарха Теодора с постели в Сан-Пьетро ди Кастелло. Это облегчило работу Атило, избавив его от необходимости навещать восточную окраину города.

Вдруг лейтенант Каррас с брезгливой миной вытащил стержень: тело Моники, судорожно дернувшись в последний раз, застыло.



— Старый друг, — патриарх отложил щипчики и уже начал вставать, но снова сел. — Ты знаешь о моей болезни?

Одновременно смолк визг в наушниках Малко — должно быть, это была магнитофонная пленка. Словно сквозь вату он услышал голос мучителя:

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Сними ее! Позови врача!

— Старость. Больное сердце. Ты знаешь, как это бывает.

Двое подручных отвязали безжизненное тело Моники Перес и выволокли ее из камеры в крошечную смежную каморку.

Атило знал. Он подобрал со стола молоток с круглым бойком и осматривал его. Слишком маленький для гвоздей, даже самых крошечных.

Лейтенант Каррас подошел к Малко, вынул из ножен кинжал и взглянул на часы.

— Ну, довольно! Я сыт по горло вашими кривляньями. Через двадцать минут начнется футбольный матч, не хватало мне его пропустить. Или ты скажешь мне, где Гусман, или я отрежу тебе яйца.

— Для работы по металлу, — зачем-то добавил патриарх. На верхней части кадила была вмятина, филигрань изогнута.

Футбол в Перу — это было священно...

— Провост говорит, его уронил служка. Парень все отрицает.

Малко сглотнул слюну. Он был уже не в состоянии думать. Сквозь ткань брюк он почувствовал укол. Завороженно глядя на острие кинжала, он даже не заметил, как открылась дверь камеры пыток и вошел еще один офицер. Вновь прибывший что-то шепнул на ухо лейтенанту Каррасу, и тот удивленно посмотрел на Малко, опустив руку с кинжалом.

— Если бы кадило упало, оно сломалось бы у основания.

Последовал негромкий, но, очевидно, жаркий спор, и лейтенант наконец вложил кинжал в ножны. Его помощник отвязал Малко и повел его к двери.

Едва они оказались в коридоре, офицер снял с него наручники. Он казался растерянным и смущенно смотрел в пол. Пройдя метров сто, они вошли в какой-то кабинет, дверь которого охраняли двое часовых в штатском с автоматами. В глубине, возле письменного стола, Малко увидел невысокого худощавого человека. Это был генерал Пепе Сан-Мартин.

— Именно так и сказал служка. Провост его выпорол. Зря, конечно. Парень только сильнее разнервничался. Но, разумеется, я не могу…

* * *

Несмотря на крепкий кофе, горячий душ, чистое белье и успокоительный укол, Малко никак не мог прийти в себя после ужаса последних часов. Пронзительный визг все еще стоял у него в ушах. Его отвели на первый этаж, в санитарную часть «Диркоте», где его осмотрел врач и заверил, что серьезных повреждений нет. Тем не менее, у Малко было такое чувство, будто его пропустили через мясорубку. Все тело было в синяках, лицо тоже; он едва мог повернуть голову.

— Конечно, нет.

С озабоченным видом вошел генерал Сан-Мартин.

— Что там происходит? — спросил Малко.

Изменить наказание служке — все равно что признать его незаконным сыном патриарха. Расплата за краткий миг слабости несколько лет назад, когда патриарх не выдержал одиночества. Во дворце Сан-Пьетро холодно, и послушнице, недавно приехавшей с материка, показалась теплой постель патриарха. Патриарх и раньше не всегда справлялся с одиночеством. Однако остальные его незаконные дети выросли вдали от отца.

— Ничего особенного. Шеф «Диркоте» рвет и мечет.

— Какое счастье, что мне удалось предупредить вас!

У Теодора было несколько «племянников» и «племянниц». Как и у большинства епископов.

— Я очень беспокоился, — сказал генерал, — и уже справлялся в «Диркоте». Они клялись и божились, что вас у них нет. Но после того телефонного звонка не посмели больше отпираться, потому что я пригрозил, что обращусь к самому президенту. Они знают, что я вхож к нему.

Патриарх оглядел комнату, заваленную латинскими и греческими манускриптами, и сказал:

— Я хочу отблагодарить человека, который вам звонил, — вспомнил Малко. — Я обещал ему.

— Вряд ли он подходит для служения Церкви. Я тут подумал… Если вдруг со мной что-нибудь случится. Не мог бы ты…