1865 г. Октября 7. Никольское-Вяземское.

Мы с вами условились, любезный Афанасий Афанасьич, разменяться 20-го.¹ Борисов сказал мне, что рассчитывая на мою неакуратность, вы ему сказали, что пришлете 25-го. Я посмеялся вашей предусмотрительности и что же? Сеялка была в Никольском 24, и с вечера я, довольный собой, сказал управл[яющему] послать ее к Борисову. Оказывается, что он забыл, и только нынче 7-го окт[ября] я узнал, что она не отослана.

Виновата в этом судьба. Мы нынче уезжаем домой и не знаем, как и когда доберемся до счастливого своего Ясного. Мы все здоровы и веселы и вас любят и помнят, чего и вам с Марьей Петровной желаю.

Зимою жду вас к себе. Мы постараемся, как ни трудно это, быть Москвой. —

Л. Толстой.

«Довольно»² мне не понравилось. Личное — субъективное хорошо только тогда, когда оно полно жизни и страсти, а тут субъективность, полная безжизненного страдания.



На четвертой странице:

Е. В. Афанасью Афанасьевичу Фету.



Впервые опубликовано А. А. Фетом, с неправильной датой: «7 октября 1864 г.», в книге «Мои воспоминания», II, М. 1890, стр. 44. Год определяется по письму И. П. Борисова к Толстому от 12 сентября 1865 г., в котором он писал о сеялке.



¹ А. А. Фет в своих «Воспоминаниях» (ч. II, стр. 4) пишет, что он с Толстым произвел заглазный обмен. Он обещал Толстому прислать четырехлетнего жеребца, а Толстой ему должен был выслать сеялку (обмен происходил через И. П. Борисова).

² Повесть И. С. Тургенева.

145. А. Е. Берсу.

1865 г. Октября 13...15? Я. П.

Не могу тебя достаточно возблагодарить за японцев,¹ любезный друг. Что за рожи, что за эксцентричность породы! Они совершенно такие, каких я видел у Шатилова и желал иметь. Мои, надеюсь, будут лучше выкормлены. Кроме многих радостей жизни, которыми я пользуюсь, есть еще большая радость следить за распложением и улучшением растений и животных моих. Я уверен, что ты бы принял участие в этом, и я с гордостью и радостью показал бы тебе кое-что, что я успел сделать за это время. Куплено мною около трехсот мериносов, а теперь их у меня шестьсот, и весь приплод, рожденный и воспитанный у меня, без всякого сравнения лучше купленных. Ожидаемый же приплод нынешнего года, я надеюсь, будет замечателен, так как производители, купленные у Шатилова, высокой породы бараны. Когда летом пройдет вся белая отара маток с бубенчиками за овчаром и Шумкой, а сзади пройдут моей выводки ярки с другими овчарами и шумкиными детьми, — сердце веселится! Кроме мериносов я развожу в Никольском улучшенную породу русских овец и породу маличей (крымских), купленных у Шатилова. Когда будет железная дорога, то члены английского клуба будут посылать ко мне депутатов для приобретения маличей для своих обедов. Кроме того, из моих русских курдючных есть один баран, весящий пять пудов живого веса.

Всё это может быть смешно и, наверное, скучно, но для меня это чрезвычайно интересно и привлекательно. Всё это живое, всё это растет и множится. Забудешь как-нибудь на неделю за писанием, или приедешь из Никольского, пройдешь по дворам и садам, — смотришь: там выросло, там расплодилось...



Печатается по тексту, опубликованному в газете «Новое время», иллюстрированное приложение, 1908, № 11659 от 27 августа, стр. 8—9 (356—357). Местонахождение автографа неизвестно. Датируется по письму А. Е. Берса от 10 октября 1865 г., на которое отвечает Толстой.



¹ См. письмо № 127.

* 146. Т. А. Берс.

1865 г. Ноября 2. Я. П.

Пиши нам почаще, Таня. Так досадно даже, что тебя любишь, потому что, когда тебя нет, всё неспокоен. Из-за чего? Кланяйся милым Дьяковым!



Датируется по письму С. А. Толстой, к которому является припиской.

* 147. А. Е. Берсу.

1865 г. Ноября 3...4. Я. П.

[поду]мывал о поезд[к]е за границу, о лечении и в душе начинал отчаиваться. «Не могу работать — писать, всё мне скучно и мне все скучны, говорил я сам себе, лучше не жить!» Но мне пришло в голову, прежде чем решаться на что-нибудь, сделать над собой опыт самой строгой диеты. Я начал 6 дней тому назад. Правда, кроме того, я каждый день обтираюсь весь водой, и делаю хоть понемногу гимнастику. 6 дней я стараюсь есть как можно меньше, так что чувствую голод, не пью ничего, кроме воды с полрюмкой вина, и 6 дней я совсем другой человек. Я свеж, весел, голова ясна, я работаю — пишу по 5 и 6 часов в день, сплю прекрасно, и всё прекрасно. — С любопытством ожидаю последствий этого опыта — случайность это или нет? Но ежели это не случайность, для того, чтобы жить всегда так, как я живу теперь, а не прежде, я не только готов не есть, но готов бы был, чтобы каждое утро меня невидимо сек бы кто-нибудь, хотя бы и очень больно.

Есть в Петерб[урге] профессор химии Зинин,¹ к[отор]ый утверждает, что ⁹⁹/₁₀₀ болезней нашего класса происходят от объядения. Я думаю, что это великая истина, к[отор]ая никому не приходит в голову и никого не поражает только потому, что она слишком проста. — Дописываю теперь, т. е. переделываю и опять и опять переделываю свою 3-ю часть.² Эта последняя работа отделки очень трудна и требует большого напряжения; но я по прежнему опыту знаю, что в этой работе есть своего рода вершина, которой достигнув с трудом, уже нельзя остановиться и не останавливаясь катишься до конца дела. Я теперь достиг этой вершины и знаю, что теперь, хорошо ли дурно ли, но скоро кончу эту 3-ю часть. Не кончив же эту часть, мы не тронемся в Москву. Так уж это мы tacitu consensu³ признали. В Москве займусь печатанием отдельной книжкой, вероятно.⁴ Впрочем, меня не занимает никогда, как я напечатаю, только бы было написано, т. е. кончено для меня, чтобы меня не тянула больше эта работа, и я мог бы заняться другою. —

Твоя присылка письма Саши⁵ мне очень была приятна; ежели бы ты также присылал бы и другие его письма иногда, я бы был очень рад и понимал бы, в каком он находится состоянии. Теперь очень интересно, как он в первое время себя устроит и поставит. Меня бы на его месте в его года выгнали бы из полка через две недели, но он славный малый, я его очень люблю и за то, что он брат моей жены, и за то, что он такой, какой он есть — совершенно другого нравственного склада, чем я. —

Петр Андреич⁶ должен быть теперь уже большой человек, не засыпающий за ужином и знающий своего Цумпта⁷ с обеих сторон. — В какой факультет он готовится? Не успеешь оглянуться, как придется делать этот вопрос и о Сереже. До сих пор кажется, что он готовится в факультет кучеров. Откуда это берется, но он к огорчению моему возит всё, что попало, и кричит, подражая мужицкому голосу, воображая, что он едет.

Нынешний год мы приедем еще в Москву за делами, как бы проездом, но с будущей зимы, я часто мечтаю о том, как иметь в Москве квартиру на Сивцевом Вражке, по зимнему пути прислать обоз и приехать и пожить 3, 4 месяца в своем перенесенном из Ясного мирке с тем же Алексеем,⁸ той же няней, тем же самоваром и т. п. — Вы, весь ваш мир, театр, музыка, — книги, библиотеки (это главное для меня последнее время) и иногда возбуждающая беседа с новым и умным человеком, вот наши лишения в Ясном. Но лишение, к[отор]ое в Москве может быть гораздо сильнее всех этих лишений, это считать каждую копейку, бояться, что у меня недостанет денег на тo-то и на то-то, желать что-нибудь бы купить и не мочь и, хуже всего, стыдиться за то, что у меня в доме гадко и беспорядочно. Поэтому до тех пор, пока я не буду в состоянии отложить только для поездки в Москву по крайней мере 6000, до тех пор мечта эта будет мечтою. Ежели ничего особенного не случится, то на будущий год это будет почти возможно. Из всех городских жизней московская для нас самая близкая и приятная, но горе в том, что нет города, в котором бы так дурно, неудобно устроена была жизнь, как в Москве, для людей с нашим состоянием. Железная дорога это, вероятно, поправит. Прощайте, целую и обнимаю всех. —



Начало письма не сохранилось. Отдельные отрывки были опубликованы в ТТ, 3, стр. 144; в Г, II, стр. 27 и 43, и в воспоминаниях Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», II, стр. 123 и 130. Датируется сопоставлением с записью Толстого в Дневнике 1865 г. от 29 октября (см. т. 48, стр. 65).



¹ Николай Николаевич Зинин (1812—1880).

² В ноябре 1865 г. Толстой окончил лишь вторую часть романа «1805 год». Первая часть была напечатана в двух книжках «Русского вестника» (см. прим. 3 к письму № 93), и он, очевидно, условно называет новую не законченную им часть «третьей».

³ [по молчаливому соглашению.]

⁴ В Дневнике Толстого 9 ноября 1865 г. записано: «Нынче взял важное решение не печатать до окончания всего романа» (т. 48, стр. 66).

⁵ Александр Андреевич Берс.

⁶ Петр Андреевич Берс.

⁷ Цумпт Карл-Готлиб (1792—1849) — автор латинской грамматики. Она упоминается и в «Юности».

⁸ А. С. Орехов. См. о нем т. 83, стр. 52—53.

* 148. А. С. Ивановой.

1865 г. Ноября 10. Я. П.

Очень рад был получить ваше письмо,¹ любезная Александра Сергевна, и пользуюсь случаем возобновить наши сношения. Я сделаю всё, что могу, для того, чтобы исполнить, но вперед должен сказать, что в последнее время я прервал все личные сношения со всеми журналистами, и потому, при помещении вашего романа,² не могу ожидать выгод личного знакомства и связанного с ним снисхождения. Я уверен, что ваше сочинение и не нуждается в нем. Ежели вы пришлете мне свою рукопись, то я обещаю вам следующее: во-первых, — самое откровенное, ничем не скрашенное мнение (и даже прошу вашего на это согласия); во-вторых, то, что ежели роман, по моему мнению, хорош, то я с письмом от себя пошлю его в редакцию Р[усского] в[естника] или О[течественных] з[аписок] и буду стараться на выгоднейших для вас условиях, minimum которых прошу вас определить — поместить его. —

Адрес мой: в Тулу.

Последнее время мы — родные — ничего не знали про вас, и тем приятнее было мне узнать, что вы заняты делом, которое я считаю лучшим в мире, и что вы довольны своим положением. Сестра Маша — вдова с двумя дочерьми и сыном, к которому она на днях из своей Тульской деревни едет в Женеву, где он в школе. Мы часто вспоминаем о вас и о том приятном впечатлении, которое вы оставили всем нам. Я не видал еще сестры после получения вашего письма, но передаю вам ее душевный привет и благодарность за память. Целую вашу руку и, ожидая интересную рукопись, остаюсь душевно преданный родной

10 ноябр[я].

гр. Лев Толстой.



Год определяется упоминанием о поездке М. Н. Толстой в Женеву к сыну, который учился там в 1865 г.

Александра Сергеевна Иванова, рожд. Толстая (р. 1817) — троюродная сестра Толстого (см. т. 46, стр. 491), с 1841 г. была замужем за профессором истории Казанского университета Н. А. Ивановым (1813—1869). В первый год пребывания в Казани Толстой жил у Ивановых. А. С. Ивановой принадлежат «Рассказы из виденного и слышанного», напечатанные в № 6 «Отечественных записок» за 1861 г.



¹ Письмо А. С. Ивановой, на которое отвечает Толстой, не сохранилось.

²Роман этот неизвестен.

149. А. А. Толстой.

1865 г. Ноября 14. Я. П.

Очень благодарю вас, любезный друг, за ваше последнее письмо и разговор с Долгоруким. —

Я послал ваше письмо и брульон¹ письма Долгорукому к Машиньке. Мне кажется, что дело может быть выиграно. Люди, в руках которых векселя, очень робки, чувствуя себя виноватыми. Они сдадутся перед первым угрозительным увещанием. А Машинька очень жалка с своим неумением вести дела и с запутанными долгами имениями. Вам будет на душе еще приятное доброе дело.² —

Ваше последнее письмо писано второпях. — Я и не имею никакого права ожидать другого; но все-таки мне страшно, что вы чем-нибудь недовольны мной. — Бог даст, нынешней зимой я побуду, поговорю и послушаю вас долго вечером за ширмами в комнате Лизы³ и утром в вашем верху, с которым у меня навсегда соединяется одно из самых дорогих воспоминаний — что-то такое — энергия, 107 ступенек, много впереди, дружба и 107 ступенек.⁴ Так я говорю, — повидавшись с вами, я знаю, что я надолго запасусь освеженным доверием, исключающим страх быть ненужным другим, который бывает у меня с большинством людей — и даже с вами. Это должно быть оттого, что мне мало нужно людей. Пишите мне побольше о себе, а то вы всегда мне казались немного непонятной, — чуждой, а теперь, я боюсь, это будет еще больше и испортит наше свиданье, от которого я жду много радостного. Вы обо мне не можете сказать того же. Я думаю, я и всегда был понятен, а теперь еще более, теперь, как я вошел в ту колею семейной жизни, которая, несмотря на какую бы то ни было гордость и потребность самобытности,⁵ ведет по одной битой дороге умеренности, долга и нравственного спокойствия. И прекрасно делает! — Никогда я так сильно не чувствовал всего себя, свою душу, как теперь, когда порывы и страсти знают свой предел. Я теперь уже знаю, что у меня есть душа и бессмертная (по крайней мере, часто я думаю знать это), и знаю, что есть бог. Вы интересовались моим внутренним воспитанием, и потому я вам говорю это.

Я вам признаюсь, что прежде, уже давно, я не верил и в это. Последнее время чаще и чаще во всем вижу доказательство и подтверждения этого. И рад этому. — Я не христианин и очень еще далек от этого; но опыт научил меня не верить в непогрешительность своих суждений, и всё может быть! Вы на это мне ничего не пишите и не говорите. Всё знание приходит людям путем неразумным. Я Сережу учу говорить: — Таня; он не может, а говорит губка, что гораздо труднее.

Почему вы говорите, что я поссорился с Катковым. Я и не думал. Во-первых, потому что не было причины, а во-вторых, потому что между мной и им столько же общего, сколько между вами и вашим водовозом. Я и не сочувствую тому, что запрещают полякам говорить по-польски, и не сержусь на них за это, и не обвиняю Муравьевых⁶ и Черкасских,⁷ а мне совершенно всё равно, кто бы ни душил поляков⁸ или ни взял Шлезвиг-Голшт[ейн]⁹ или произнес речь в собрании земск[их] учреждений. —

И мясники бьют быков, к[отор]ых мы едим, и я не обязан обвинять их или сочувствовать.

Романа моего написана только 3-я часть, к[отор]ую я не буду печатать до тех пор, пока не напишу еще 6 частей, и тогда — лет через пять — издам всё отдельным сочинением.¹⁰ Островский — писатель, к[отор]ого я очень люблю — мне сказал раз очень умную вещь. Я написал два года тому назад комедию¹¹ (к[отор]ую не напечатал) и спрашивал у Островского, как бы успеть поставить комедию на Моск[овском] театре до поста. Он говорит: «Куда торопиться, поставь лучше на будущий год». Я говорю: «Нет, мне бы хотелось теперь, потому что комедия очень современна и к будущему году не будет иметь того успеха».

— «Ты боишься, что скоро очень поумнеют?» —

Так я этого не боюсь в отношении своего романа. А работать, не имея в виду хлопающей или свистящей публики (через 5 лет будешь ли жив сам, будет ли жива та публика?) гораздо приятнее и работа достойнее (dignité).

Теперь поздняя осень; охота, отвлекающая меня, кончилась, и я много пишу и много вперед обдумываю будущих работ, к[отор]ым, вероятно, никогда не придется осуществиться, и всё это с верой в себя и убеждением, что я делаю дело. А в этом главное. Много у нас — писателей, есть тяжелых сторон труда, но зато есть эта, верно вам неизвестная, volupté¹² мысли — читать что-нибудь, понимать одной стороной ума, а другой — думать и в самых общих чертах представлять себе целые поэмы, романы, теории философии. Я всё много думаю о воспитании, жду с нетерпением времени, когда начну учить своих детей, собираюсь тогда открыть новую школу и собираюсь написать résumé всего того, что я знаю о воспитании, и чего никто не знает, или с чем никто не согласен.¹³ —

Видите, с какой трогательной наивностью я пишу вам с удовольствием о себе. Это или эгоизм, или доверие, или и то и другое. Берите с меня пример. Вы скажете: что я хочу знать о вас? То, что я бы хотел знать о себе, и то, что я сейчас написал, т. е. все мои задушевные мысли, планы — внутренняя работа.

Я пишу это письмо у тетеньки¹⁴ на столе. Вы бы были тронуты, ежели бы видели, с какой любовной охотой она дала мне письменные материалы, для того, чтобы писать вам. Она вас очень, особенно любит. Она любит всех ваших, но вас особенно. Какое чудесное существо, но к[отор]ое, я сколько раз с вами ни говорил про нее, я знаю, что я вам не растолковал. Нечего расска[зы]вать, а надо знать эту простую и прекрасную душу, как я, 35 лет. Она была так больна нынче летом, что мы думали — кончено. Теперь ей лучше; но мы поняли, как она дорога нам. — Мы хотели ехать в Москву до праздников, но теперь выходит, что поедем после.¹⁵ Это всегда так с нами выходит, когда мы сбираемся ехать куда-нибудь. Где мы, там и хорошо. Только чтобы это всегда так было! Итак, мы поедем все-таки для того, чтобы Соня увидала своих и показала им внучат. Я понимаю, какая это должна быть гордая радость. И оттуда, оставив детей у родных, на несколько дней приедем в П[етер]б[ург],¹⁶ где я и буду иметь честь не без некоторого трепета и гордости представить вам свою жену. Ежели бы я не был нынче в духе полной искренности (иногда (даже всегда) желаешь быть искренним, но не можешь), я бы сказал вам, что она вас любит, но теперь скажу, что она готова любить вас, но находится в отношении вас в некотором недоумении, очень заинтересована, как она сама говорит, как никогда никакой женщиной, и, вместе с тем, я уверен, имеет в душе чувство, к[отор]ое Ларошфуко¹⁷ заметил бы только, чувство немного враждебное, какое мы имеем всегда к людям, к[отор]ых мы не знаем и к[отор]ых все, начиная с мужа, чрезмерно хвалят. — Смотреть же глазами мужа она не может, так как хорошая жена смотрит на всё глазами мужа, исключая на женщин. —

Что делают и где все ваши?

Прощайте, до свиданья. Всё у вас ли страшный швейцар, к[отор]ого я испугал в 12 часов ночи?

14 ноября.

Где Алексей Толстой?¹⁸ Кланяйтесь ему от меня, коли он в П[етер]б[ур]ге.



Впервые опубликовано в ПТ, № 59. Год определяется содержанием и сопоставлением с письмами №№ 114 и 138.



¹ От французского brouillon — черновик.

² «Дело» было выиграно, хотя тянулось оно несколько лет. М. Н. Толстая с детьми получила все имения, оставшиеся после В. П. Толстого, но в правах наследства была утверждена лишь 13 июня 1872 г. Запрещение с имений снято было в 1873 г.

³ Елизавета Андреевна Толстая, сестра А. А. Толстой.

⁴ А. А. Толстая жила в верхнем этаже (107 ступенек).

⁵ Далее зачеркнуты полторы строки.

⁶ Михаил Николаевич Муравьев (1796—1866), прозванный «вешателем» — крайний реакционер, ярый противник освободительных реформ, виленский ген.-губернатор, жестоко подавлявший польское восстание.

⁷ Владимир Александрович Черкасский (1824—1878), старый знакомый Толстого, деятель крестьянской реформы 1861 г., славянофил (см. т. 47, стр. 409, и т. 48), с 1863 г., после подавления польского восстания, служил в Привислянском крае.

⁸ Впоследствии Толстой резко изменил свое отношение к польскому вопросу. В повести 1906 г. «За что?» он высказал сочувствие полякам и гневно осудил царское правительство.

⁹ Шлезвиг-Голштиния — прусская провинция.

¹⁰ Толстой изменил это решение. Вторая часть романа «1805 год» печаталась в 1866 г. в «Русском вестнике».

¹¹ «Зараженное семейство».

¹² [наслаждение]

¹³ В 1872 г. Толстой возобновил занятия с крестьянскими детьми и тогда же принялся за работу над «Азбукой».

¹⁴Т. А. Ергольская.

¹⁵См. прим. 3 к письму № 140.

¹⁶Намерение это осуществлено не было.

¹⁷Ларошфуко (1747—1827) — французский писатель, автор сборника афоризмов «Размышления и максимы», который Толстой высоко ценил.

¹⁸Алексей Константинович Толстой (1817—1875) — поэт, троюродный брат Л. Н. Толстого.

* 150. Т. А. Берс.

1865 г. Ноября 16. Я. П.

Здраствуй Таня, милый друг. Я думаю, ты рада новому плану, предложенному Соней.¹ Я бы очень желал, чтоб ты была рада. А вот я тебе предсказываю, что в нынешнюю зиму и в Москве, куда тебе так не хочется, будет важная перемена в твоей жизни. Так мне по всему кажется. Ежели бы девушке не нужно бы было выходить замуж, как бы мы с Дьяковыми были рады, а надо, особенно тебе, и будет. Так ты обиделась? Я этим был польщен. Значит, ты нам не изменила нисколько. И не изменяй, хотя я тут и на пристяжке в нашей любви к тебе, а все-таки. — Начал писать два слова,а хочу теперь написать тебе целый листик об важном.

Таня — читай одна. —

Вот что, милая Таня. И пускай это письмо будет секрет от Дьяковых. Может быть, ничего и не будет секретного, но мне ловчее будет писать, зная, что пишу тебе одной. Так вот что: отчего мы последнее время похолодели друг к другу? Не только похолодели, но стали как-то недоверчивы и подозрительны друг к другу. Ты так чутка, что ты, верно, сама заметила это. И мне это очень грустно. Иногда как будто пройдет (в наши свиданья в Никол[ьском] и Черм[ошне]), и опять. Точно как будто мы втайне один от другого строго обсудили друг друга — и скрываем наше мнение. Или, может быть, просто я тебя ревную к Дьяковым и всё это мне кажется. Но только всякий раз, как я думаю о тебе, мне становится грустно, как будто вот был у меня близкий, искренний друг, и я с ним разошелся или расхожусь.

Давай, чтоб этого не было. Пожалуйста. Я с тобой был иногда не совсем искренен. Я не буду больше, и ты будь совсем искренна со мной, ежели тебе это не неприятно, и серьезно смотри на меня — не для шутки — как на второго отца. Видишь ли — в нашей дружбе от меня ты имеешь право требовать совета, помощи, всякого рода трудов и дел, а я от тебя имею право требовать искренности совершенной. Ежели между нами дружба. — Может быть, прежде обстоятельства мешали таким отношениям, теперь не будет этих обстоятельств, и теперь будем очень, очень дружны, и чтоб нам не было неловко друг с другом, как было последнее время. Для этого я от тебя требую совершенной искренности, и ты сама скажи, чего ты от меня требуешь.

Может быть, ты скажешь: что ему показалось! Вот удивительно! и т. д. Тогда прекрасно. Но во всяком случае, когда мы увидимся, я буду к тебе лучше, проще и нежнее, чем я был. Я чувствую эту потребность в моем сердце и чувствовал потребность тебе это написать. — Вот и вся. Прощай, милая Таня.

Скажи Дьякову, что я и не думал быть недовольным Терлецким² — напротив — он не хуже Ивана Ивановича.³ Но несмотря на то, я счел своим долгом передать ему предложения Дьякова, к[отор]ые выгоднее моих, и он отказался. —

Бывало, всё в зиму побывает у нас раза три Дьяков, а теперь ему дома хорошо. Интригуй, чтобы они все к нам приехали. —



Приписка к письму С. А. Толстой. Первая часть публикуется впервые, вторая впервые опубликована Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 86—87. Датируется на основании слов письма С. А. Толстой от 19 ноября: «Письма эти написаны 3 дня тому назад».



¹ С. А. Толстая писала сестре, что советует ей на зиму приехать в Москву, и обещала сама приехать в Москву со всей семьей.

² Терлецкий — управляющий у Толстых. Д. А. Дьяков хотел его пригласить учителем для дочери.

³ И. И. Орлов.

* 151. М. Н. Лонгинову.

1865 г.? Ноября 18...20? Я. П.

Посылаю вам архив,¹ уважаемый Михаил Николаевич. Ежели вы не забыли спросить у Александрова² о моем разверстании, передайте мне, пожалуйста, ответ. Вашим предложением почитать у вас Долгор[укова]³ я на днях воспользуюсь, так как у меня теперь пошло все опять хорошо. До свиданья.

Ваш гр. Л. Толстой.



Датируется предположительно на основании письма к А. А. Толстой от 26...27 ноября, в котором Толстой пишет, что «третьего дня» был в Туле и видел Лонгинова (см. № 152).



¹ Вероятно, журнал «Русский архив», который Толстой брал читать у Лонгинова в связи с работой над «1805 годом».

² Александров — мировой посредник, позднее служивший в тульском земстве.

³ «Российскую родословную книгу, издаваемую кн. Петром Долгоруковым», Спб. 1854—1857. В 1874 г. эту книгу для Толстого приобрел П. И. Бартенев.

152. А. А. Толстой.

1865 г. Ноября 26...27. Я. П.

Сейчас получил ваше милое, доброе, ясное письмо и говорил себе: отвечу завтра; но не могу удержаться — не дают мне покоя все те мысли, кот[орые] пришли по случаю этого письма, и пишу сейчас же. Третьего дня я был в Туле, видел М. Лонгинова и он, между прочими новостями, равнодушно сказал мне о замужестве Тютчевой¹ и вашем назначении.² Хотя он вас не знает, кажется, вам будет интересно знать, в каких выражениях он сказал мне это: «Анна Тютчева так надоела им всем, что они рады были отвязаться от нее, а лучше Толстой они не могли, т. е. нельзя найти на ее место». Новость эта меня ужасно поразила. Для меня это был выстрел из двухствольного ружья. Во-первых, брак (не брак, а это надо назвать как-нибудь иначе, надо приискать или придумать слово), пока — брак А. Тютчевой с Аксаковым³ поразил меня, как одно из самых странных психологических явлений. Я думаю, что ежели от них родится плод мужеского рода, то это будет тропарь или кондак,⁴ а ежели женского рода, то российская мысль, а, может быть, родится существо среднего рода — воззвание или т. п. —

Как их будут венчать? и где? В скиту? в Грановитой палате или в Софийском соборе в Царьграде? Прежде венчания они должны будут трижды надеть мурмолку⁵ и, протянув руки на сочинения Хомякова,⁶ при всех депутатах от славянских земель произнести клятву на славянском языке. Нет, без шуток, что-то неприятное, противуестественное и жалкое представляется для меня в этом сочетании. Я люблю Аксакова. Его порок и несчастье — гордость, гордость (как и всегда), основанная на отрешении от жизни, на умственных спекуляциях. Но он еще был живой человек. Я помню, прошлого года он пришел ко мне и неожиданно застал нас за чайным столом с моими belles soeurs.⁷ Он покраснел. Я очень был рад этому. Человек, который краснеет, может любить, а человек, который может любить, — всё может. После этого я разговорился с ним с глазу на глаз. Он жаловался на сознание тщеты и пустоты своего газетного труда. Я ему сказал: «Женитесь. Не в обиду вам будь сказано, я опытом убедился, что человек неженатый до конца дней мальчишка. Новый свет открывается женатому». Вот он и женился. Теперь я готов бежать за ним и кричать: я не то, совсем не то говорил. Для счастья и для нравственности жизни нужна плоть и кровь. Ум хорошо, а два лучше, говорит пословица: а я говорю: одна душа в кринолине нехорошо, а две души, одна в кринолине, а другая в панталонах еще хуже. Посмотрите, что какая-нибудь страшная нравственная monstruosité⁸ выйдет из этрго брака. Я знаю, что вы рассердитесь на меня за то, что я так говорю о вашей предшественнице, которую вы теперь стараетесь любить еще больше, чем прежде; но я не мог. С тех пор как я узнал эту новость, я каждый день по нескольку раз думаю об этом — не браке, а слиянии двух — не душ, а направлений, и я не могу успокоиться и говорить с вами о вас, пока не выскажу всего. Простите, ежели я вас огорчил.

Соня удивилась тому, что вы так боитесь того, что вам предстоит, но я и не ждал иначе. Страшно — я это очень понимаю. Я воспитывал своих Яснополянских мальчиков смело. Я знал, что каков бы я ни был, — наверное мое влияние для них будет лучше того, какому бы они могли подчиниться без меня; но здесь, я понимаю, что государыня могла и желала иметь наилучшую воспитательницу чуть не во всем свете. И вдруг эта самая лучшая воспитательница — я, Александра Андр[еевна] Толстая. Я понимаю, что это страшно. Но вам бояться нечего, сколько я вас знаю и сколько ни стараюсь смотреть на вас самым непристрастным взглядом. И вот отчего, как мне кажется. Что вы умная, образованная и добрая женщина, это знают другие; я знаю то, что кроме всего этого, вы, противно вашей предшественнице, не одна душа в cage,⁹ а в вас плоть и кровь — в вас были, есть и будут людские страсти. Приготавливаться, рассуждать, обдумывать вы будете и молиться будете, а действовать будете только по инстинкту и без колебания, без выбора, а потому, что вы не в состоянии будете поступить иначе. А такое человеческое страстное влияние полезно, воспитательно действует на человеческих детей, а разумное, логическое влияние действует вредно. Это мое убеждение не придуманное, а выжитое. В воспитании всегда, везде, у всех была и есть одна ошибка: хотят воспитывать разумом, одним разумом, как будто у ребенка только и есть один разум. И воспитывают один разум, а всё остальное, т. е. всё главное, идет, как оно хочет. Обдумают систему воспитания разумом опять, и по ней хотят вести всё, не соображая того, что воспитатели сами люди и беспрестанно отступают от разума. В школах учителя сидят на кафедрах и не могут ошибаться. Воспитатели тоже становятся перед воспитанниками на кафедру и стараются быть непогрешимыми.

Но детей не обманешь, они умнее нас. Мы им хотим доказать, что мы разумны, а они этим вовсе не интересуются, а хотят знать, честны ли мы, правдивы ли, добры ли, сострадательны, есть ли у нас совесть, и к несчастию, за нашим стараньем выказаться только непогрешимо разумными, видят, что другого ничего нет.

Сделать ошибку перед ребенком, увлечься, сделать глупость, человеческую глупость, даже дурной поступок и покраснеть перед ребенком и сознаться, гораздо воспитательнее действует, чем 100 раз заставить покраснеть перед собой ребенка и быть непогрешимым. Ребенок знает, что мы тверже, опытнее его и всегда сумеем удержать перед ним эту ореолу непогрешимости, но он знает, что для этого мало нужно, и он не ценит этой ловкости, а ценит краску стыда, к[отор]ая выступила против моей воли на лицо и говорит ему про всё самое тайное, хорошее в моей душе. Я помню, как передо мной покраснел раз Карл Иваныч.¹⁰ Ежели бы в самом деле могла быть душа или скорее разум в кринолине, тогда бы всё было прекрасно; но к несчастью в душе этой было настолько земного лимона (limon), что она пошла за Аксакова. И дети смотрят на воспитателя не как на разум, а как на человека. Воспитатель есть первый ближайший человек, над которым они делают свои наблюдения и выводы, которые они потом прикладывают ко всему человечеству. И чем больше этот человек одарен человеческими страстями, тем богаче и плодотворнее эти наблюдения. И вы такой человек. В вас есть общая нам толстовская дикость. Не даром Фед[ор] Иван[ович]¹¹ татуировался. Я жду того, что вас будет любить ваша воспитанница так же, как любят вас ваши друзья, и тогда всё будет хорошо. У женщин есть одно только нравственное орудие вместо всего нашего мужского арсенала — это любовь. И этим только орудием успешно ведется женское воспитание. Будет оно у вас, то вы не будете ни учиться, ни думать, ни приготавливаться; — не будет, так вы откажетесь. —

Вы охотница до моего сумбура; вот вам целые четыре страницы. Тетинька и Соня целуют вас, я вас ужасно люблю и желаю вам счастья и успеха. Не желая даже, я вперед радуюсь за ваше счастье в сознании действительного дела, — одного из лучших в жизни — которому вы отдались все.

Прощайте. До свидания, бог даст.



Впервые опубликовано в ПТ, № 61. Датируется письмом А. А. Толстой от 23 ноября 1865 г. (ПТ, № 60), на которое Толстой отвечает.



¹ Анна Федоровна Тютчева (1829—1889) — дочь поэта Ф. И. Тютчева, была воспитательницей младших детей Александра II. В 1866 г. вышла замуж за И. С. Аксакова. Была одной из активных деятельниц славянофильских кругов. Автор мемуаров, выдержки из которых изданы под заглавием «При дворе двух императоров», изд. Сабашниковых, М. 1928.

² А. А. Толстая была назначена на место Тютчевой.

³ Иван Сергеевич Аксаков (1823—1886) — поэт, публицист-славянофил. Знакомый Толстого с 1856 г. См. т. 47, стр. 313.

В ГМТ сохранились два письма И. С. Аксакова к Толстому: 1861 и 1880 гг., в которых он просил его участвовать в своих изданиях.

⁴ Виды церковных песнопений.

⁵ Высокая шапка с меховыми отворотами, носилась преимущественно боярами.

⁶ Алексей Степанович Хомяков (1804—1860) — писатель, славянофил.

⁷ [свояченицами] — Елизаветой и Татьяной Андреевной Берс.

⁸ [уродство]

⁹ [кринолин,]

¹⁰ Карлом Ивановичем Толстой называет здесь своего бывшего гувернера, немца Федора Ивановича Рёсселя, изображенного под именем Карла Ивановича в «Детстве» и «Отрочестве».

¹¹ Федор Иванович Толстой (1782—1846), прозванный «Американцем», — двоюродный дядя Толстого. Черты его характера Толстой придал в «Двух гусарах» гр. Турбину-отцу (см. т. 3, стр. 328—329) и Долохову в «Войне и мире». См. о нем «Воспоминания» Л. Н. Толстого, т. 34, и книгу C. Л. Толстого «Федор Толстой — Американец», изд. Гахн, М. 1926.

153. А. С. Ивановой.

1865 г. Ноября конец...декабрь. Я. П.

Je m’ampresse de Vous envoyer, ma chère cousine, la lettre de recommandation pour Katkoff que vous avez désirée.

Votre bien dévoué L. Tolstoy.

Спешу послать вам, дорогая кузина, рекомендательное письмо к Каткову, которое вы желали.

Преданный вам Л. Толстой.



Впервые опубликовано в «Летописях Государственного литературного музея», кн. 12, М. 1948, стр. 10.

Печатается по копии. Дата определяется предположительно в соответствии с письмом к А. С. Ивановой от 10 ноября. См. № 148.

154. А. А. Толстой.

1865 г. Декабря 15...16. Я. П.

Пишу вам несколько слов, милый друг, о деле Marie.¹ Вы так добры, что еще раз сами напомнили о том.²

Она получила ответ от 17-го Nоября за № 2227 от 3-го Отделения. — Ответ весьма краткий, в котором по поручению к[няз]я Долгорукова ее уведомляют, чтобы она обращалась к судебным местам.

Соображая этот ответ, подписанный каким-то Лисевичем, а не к[нязем] Долгоруковым, и ваше письмо, в к[отор]ом вы пишете, что князь Д[олгоруков] обещал вам попытаться, я уверен, что или письмо сестры вовсе не было прочитано к[нязем] Д[олгоруковым], или он забыл про вашу просьбу и про свое обещание. Только поэтому я пишу вам и прошу, ежели это так (и вы так же думаете), то напомните еще раз князю Долгорукову. Впрочем, этот ответ, как и все за №-ом бумаги, так глупо дерзок, что в наказание за этот ответ можно и быть importun.³ Точно без него не знают, что имеют право обращаться в присутственные места. Ежели бы та самая мещанка, Гольцова, на которую просят, написала жалобу к[нязю] Д[олгорукову], то меньше этого нельзя бы было и ей ответить. Я всё это говорю потому, что, наверное, князь Долгоруков не знал, что это письмо было то, о к[отор]ом вы его просили.

Что вы? Что ваше новое дело?

Дай бог вам успеха. —



Впервые опубликовано, с датой: «Декабрь 1865 г.», в ПТ, № 62. Датируется по ответному письму А. А. Толстой от 20 декабря (ПТ, № 63).



¹ См. письма №№ 138 и 149.

² Письмо А. А. Толстой от 23 ноября. См. ПТ, № 60.

³ [назойливым.]

155. А. А. Фету.

1865 г. Декабря 15...31. Я. П.

Всё сбираюсь, сбираюсь писать вам, любезный друг Афанасий Афанасьич, и откладываю, оттого что хочется много написать. А кроме многого надо написать малое нужное. Вот что: получив ваше письмо,¹ мы ахнули. Жена говорит: вот как он хорошо про собачий воротник, проеденный молью, говорит,² а едет-таки в Москву. Я, как более опытный человек, не удивился и не ахнул. Одно, что нас обоих занимает, это то, когда вы едете в Москву? и, главное, когда вы будете у нас? Надеемся, что поездка в Москву не изменит плана погостить у нас. Мы вас обоих еще раз оба очень об этом просим. Мы сами едем в Москву после праздников, т. е. в половине генваря, и пробудем до февраля.³ Когда же вы будете у нас: до или после? Пожалуйста, напишите. Что вы поделываете? Как хозяйство? Не пишете ли что? У нас всё хорошо. Дети и жена здоровы. Хозяйством я перед вами похвастаюсь, когда вы приедете.⁴ И я довольно много написал нынешнюю осень — своего романа.⁵ Ars longa, vita brevis,⁶ думаю я всякий день. Коли бы можно бы было успеть ¹/₁₀₀ долю исполнить того, что понимаешь, но выходит только ¹/₁₀₀₀₀ часть. Все-таки это сознание, что могу, составляет счастье нашего брата. Вы знаете это чувство. Я нынешний год с особенной силой его испытываю. —

Ну и прощайте, обнимаю вас, кланяемся вашей жене.

Напишите же пожалуйста, когда наверное вы будете у нас. Мы хотим вас поместить получше, чтоб вы подольше у нас погостили. Не говорите: ничего не нужно и т. п., вы лишите нас огромного удовольствия, на ко[торо]е мы с осени рассчитываем, подольше побыть с вами. У нас теперь гости: сестра с дочерьми, на праздник приедут Дьяковы и Феты, и всем будет хорошо, ежели вы напишете наверное. —



Впервые опубликовано, с неправильной датой: «Конец ноября 1864 г.», в «Русском обозрении», 1890, 3, стр. 30—31. Датируется содержанием: Толстой ездил в Москву в январе 1866 г. См. также: Т. А. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 91—92.



¹ Письмо неизвестно.

² А. А. Фет в своих «Воспоминаниях» рассказывает, что Толстые смеялись его описанию приезда бедных помещиков в театр с лакеем, у которого на ливрее собачий воротник, проеденный молью.

³ См. прим. 1 к письму N 159.

⁴ А. А. Фет с женой были в Ясной Поляне в декабре 1865 г. — об этом вспоминает С. А. Толстая в своей неизданной автобиографии «Моя жизнь».

⁵ «1805 год».

⁶ [Искусство продолжительно, жизнь коротка,]

* 156. Д. А., Д. А. и М. Д. Дьяковым, С. Р. Войткевич и Т. А. Берс.

1865 г. Декабря 21. Я. П.

Одно только могу прибавить ко всем словам Сони,¹ которые подтверждаю и повторяю — именно, что помещение ваше не сделает никаких затруднений. Мы с тобой с Дмитрием поместимся (для ночлега только, разумеется) во флигеле, где уже теперь топится, так что дамам не будет тесно. — И всегда, а теперь особенно желаю вам здоровья, Дар[ья] Алек[сандровна].

Милая Таня! Очень благодарю тебя за твой ответ² на мое письмо³. Я именно такого и ждал и очень был ему рад. Крепись и подкрепляй Дьяковых в их намереньи.



Приписка к письму С. А. Толстой от 21 декабря 1865 г.



¹ С. А. Толстая звала Дьяковых приехать на рождество в Ясную Поляну.

² Письмо от 25 ноября, см. в воспоминаниях Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 87—88.

³ См. письмо № 150.

1866

157. T. A. Берс.

1866 г. Января 1. Я. П.

Милый друг Таня!

Ты не можешь себе представить, как мы вас ждали в продолжении двух дней — 30 и 31 до той печальной минуты, когда после обеда 31 принесли нам твое письмо. Благодаря нашим милым девочкам и, должно быть, любви к тебе и к Дьяковым, мне сделалось 13 лет. И такое страстное желание было, чтоб вы приехали, что эти два дня я ничем не мог заниматься, ни об чем думать, как об вас, и каждую минуту подбегал к окну и обманывал девочек «едут, едут!» и всё напрасно. Потом, как получили твое письмо, у меня было чувство, как будто какое-то несчастие случилось или преступление с моей стороны, которое отравило и отравит теперь всякое удовольствие. Мы с Соней оба тотчас же, где сидели (у тетиньки в комнате), там и заснули с горя. Варенька и Лизанька, особенно Варенька, перечитывала всё твое письмо — наизусть выучила — надеясь найти утешенье, и не верила горю. — Нет, в самом деле — про других не знаю — а мне очень грустно было, что тебя и их не было. Ты спрашиваешь, удобно ли приехать 8-го? Какие тут вопросы? Ради бога, приезжайте, только не на два дня, а на неделю — это minimum. Теперь у нас просторно, потому что я дом пристраиваю. Нет, без шуток, мы бы не смели так звать всех, ежели бы не надеялись, что будет покойно почти как в Чермошне. Машинька всё мучается с квартирой в Туле. Квартира занята еще прежними постояльцами, и ей обещали очистить ее к 3-му, а вчера объявили, что не раньше 10-го, поэтому надеюсь, они пробудут у нас до этого времени. Отчего вы назначили 8-е? Неужели у вас все дни разобраны балами и т. п.? Приезжайте пораньше.

У нас все здоровы и милы (кроме меня) и веселы, насколько возможно после вчерашнего грустного разочарованья. Варинькино рожденье (16 лет) 8-го. Прощайте. —



Впервые опубликовано Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 93. Дата определяется содержанием (ср. письмо № 156). Ответ на неизвестное письмо Т. А. Берс.

158. С. А. Толстой от первой половины января 1866 г.



159. А. А. Толстой.

1866 г. Февраля 4. Москва.

Я уже две недели в Москве, в 20 часах от вас, любезный друг Alexandrine, и пробуду еще две недели¹ и не буду вас видеть. Нечего говорить, как это мне грустно. Возможность есть; но столько маленьких причин, по которым бы было неблагоразумно ехать. —

Деньги, время, которое всё занято,² нежеланье оставить, хотя и на несколько дней, беременную жену с детьми одну, и всё вместе делает то, что не должно и потому нельзя. Может быть, и к лучшему. Я боюсь, что вы теперь слишком заняты новым для вас делом, чтобы не избегать всяких посторонних интересов. — Не пишите мне много, а скажите, хорошо ли вам, спокойны ли вы душою?

Я приехал в Москву со всем семейством, главное для того, чтобы жена могла показать своих детей своим родным, главное своей матери. Это главная цель. А я воспользовался этим случаем, чтобы оживить в себе воспоминания о свете и о людях, к[отор]ое становилось во мне слишком отвлеченным. Вы, я думаю, не понимаете этого чувства и испытывали обратное чувство, т. е. уезжали от света для того, чтобы оживить в себе воспоминания о себе. Для душевного спокойствия нужно и то и другое. В уединении делаешься слишком строг, в свете слишком tolerant.³

А мне нужно уметь более или менее верно судить людей, потому что я их стараюсь описывать. —

Вообще, ежели бы не упрек и досада, что, уехав из деревни, я все-таки не вижу вас, я бы был очень доволен своей поездкой; и затем главное и пишу вам, чтоб сказать: ах, как прискорбно и досадно. — Tout vient à point à celui qui sait attendre.⁴ Эта пословица с годами сделалась у меня максимой, и я уверен и жду, что свиданье с вами, которое для меня будет серьезная радость, придет à point⁵, т. е. тогда, как, может быть, нам обоим будет это нужно. — Покамест прощайте, дай бог вам успеха и спокойствия в вашем деле.

Настасья Сергеевна Перфильева⁶ просила меня написать вам, что есть г-н Бестужев,⁷ родственник их родственника Ешевского,⁸ который давал уроки у детей в. княгини и которого Лизавета Андревна⁹ знает и любит, и что хорошо бы было, ежели бы он мог получить уроки у вас.

Ежели вы ответите мне скоро, то адресуйте в Москву на большой Дмитровке, в доме Хлудова. Я пробуду до 28.



Впервые опубликовано, с датой: «Январь 1866 г.», в ПТ, № 64. Дата определяется содержанием (см. прим. 1).



¹ В Москву Толстой со всей семьей приехал 21 января 1866 г. Первое время они жили у Берсов, а 3 февраля поселились в отдельной квартире на Б. Дмитровке в доме Хлудова (ныне Пушкинская ул., д. №7), где прожили до 6 марта. В Москве Толстой читал своим друзьям продолжение романа «1805 год» и вел переговоры с М. С. Башиловым об иллюстрировании романа. 27 февраля С. А. Толстая писала Т. А. Ергольской: «Сегодня утром идем в концерт. Вечером Léon предполагает собрать нескольких друзей, чтобы читать продолжение своего романа». Об этом чтении см. Д. Д. Оболенский, «Отрывки (Из личных впечатлений)» — «О Толстом. Международный Толстовский альманах», М. 1909, стр. 239—249, и Т. А. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 97—102.

² В этот свой приезд Толстой много занимался в библиотеках и посещал Училище живописи, ваяния и зодчества, где брал уроки скульптуры у скульптора Николая Александровича Рамазанова (1815—1867).

³ [терпимым.]

⁴ [Дождется тот, кто умеет ждать.]

⁵ [во-время,]

⁶ Анастасия Сергеевна Перфильева, рожд. Ланская (ум. в 1891 г.) — вторая жена Степана Васильевича Перфильева.

⁷ Константин Николаевич Бестужев-Рюмин (1829—1897) — историк, с 1890 г. член Академии наук. Толстой впоследствии познакомился с ним, и К. Н. Бестужев-Рюмин бывал в Ясной Поляне.

⁸ Степан Васильевич Ешевский (1829—1865) — профессор истории с 1855 г. в Казанском и с 1858 г. в Московском университетах. Толстой ошибся: Ешевский был не родственником, а товарищем К. Н. Бестужева-Рюмина по гимназии в Нижнем-Новгороде.

⁹ Е. А. Толстая, сестра А. А. Толстой.

* 160. T. A. Ергольской.

1866 г. Февраля 4. Москва.

Мы вчера переехали на квартиру, где намерены прожить до 28-го. До сих пор наш переезд и наше пребывание в Москве совершенно удачны и приятны. Мы и дети здоровы, наши родные тоже. Квартиру мы наняли на Дмитровке, в доме Хлудова, бельэтаж в 6 комнат, прекрасно меблированных, с дровами, самоварами, водой и всей посудой, серебром и бельем столовым за 155 р. в месяц и наняли повара за 10 р. в мес[яц], так что мы проживем это время, как дома, со всеми удобствами. Мы от вас не получили еще ни одного письма. Напишите нам пожалуйста. Мы разберем, как бы вы ни написали. Соня вам верно напишет в этом же письме и опишет всё об Сережиньке, что вас, мы знаем, больше всего интересует. Он дня три тому назад было закашлялся, и надо было видеть испуг дедушки и бабушки. Они не меньше нас любят наших детей. Для большой Тани призывали специалиста доктора, и он утешил нас, уверяя, что у ней нет еще грудной болезни. Но он сказал, что ее надо беречь и беречь. Она было очень ослабела от лихорадки, которая у нее продолжалась и здесь; но теперь уже 3-й день как ее нет.

Вчера я был у Горчаковых и узнал новость, к[отор]ая верно удивит и вас. Элена¹ держит экзамен в университете и исполняет должность начальницы женской гимназии за Москвой рекой и там живет одна. Виделись ли вы с Машенькой? Что она? Мы ей, вероятно, напишем нынче же. Что Сережа? Был ли у вас? Сделайте милость, тетинька, сыщите у меня в кабинете в книжном шкафу на 3-й полочке сверху пачки писем Мар[ьи] Апол[лоновны] Волковой² и, уложив их в клеенку, пошлите по почте ко мне. С этой же почтой я пишу А. Н. Бибикову³ с просьбой, чтобы он изредка заглядывал бы ко мне и присмотрел за моим хозяйством и исполнял бы ваши поручения. Будьте так добры, передайте от меня старосте, чтобы он во всем слушался его. —

Прощайте, chère tante, со всем семейством целую ваши руки. Таня и всё Берсовское семейство делают то же. —

Прикажите старосте каждую неделю через Дуняшу писать мне. —

4 февраля.



На конверте:

В Тулу. Ее высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской.



Половина письма впервые опубликована без даты в Б, II, стр. 74. Датируется временем пребывания Толстого в Москве.



¹ Елена Сергеевна Горчакова (1824—1897) — одна из шести дочерей С. Д. Горчакова. С 1865 г. — начальница 3-й женской гимназии в Москве. Бывая в Москве, Толстой встречался с Горчаковыми.

² Переписка М. А. Волковой с В. А. Ланской была одним из источников в работе Толстого над «Войной и миром». См. прим. 1 к письму № 31.

³ А. Н. Бибиков — сосед Толстого. Письмо неизвестно.

* 161. А. А. Берсу.

1866 г. Февраля 4. Москва.

Хотел писать тебе по-французски, милый друг Саша, но я так искренно тебя люблю, что неловко и неискренно обращаться к тебе по-французски. Когда-нибудь в другой раз! Грустно, что мы с тобой не свиделись.¹ Мы теперь значит уже не я и Соня, а Соня, я, Сережа, Таня и Илья² (это будущий). Ежели разобрать хорошенько, зачем мы приехали, то главное затем, чтобы показать всем вам своих детей и цель эта не совсем вполне достигнута, потому что ты их не видел. Никогда еще, с тех пор как я член вашей семьи, Кремль, т. е. все ваши, не производили на меня такого приятного впечатления, как теперь. Должно быть оттого, что все здоровы. Очень хорошо и радостно у вас. Ты тоже, как видно, произвел на всех очень хорошее впечатление и всё, что я о тебе слышу, радует меня. Пиши нам, милый друг, хоть изредка. Ежели я другой раз не отвечу, так ты вспомни меня хорошенько с моей неакуратностью; а уж верно после родителей никто тебя больше нас не любит. — Французский язык твой идет хорошо, что музыка? Недаром ты пробирал так пробор на затылке. Твоя карьера, как видно, светская. А в светской карьере музыка приятное и полезное подспорье. — Ты знаешь, что я не понимаю эту светскую и гвардейскую карьеру, но я настолько знаю жизнь и себя, что признаю многое хорошее, чего и не понимаю. — Мне понравилось, что в твоем последнем письме,³ к[отор]ое я читал, ты, после рассуждения о Берсах⁴ и их обществе, оговариваешься и, как будто, краснеешь. По-моему, общество Берсов, как я знаю по слухам, лучше общества Иславиных.⁵ Мы, старики, любим поучать: берегись тщеславия и придавания слишком большого значения внешности. Да впрочем у тебя и сердце и ум (esprit de conduite), к[отор]ый тебе лучше меня покажет, где хорошее и дурное. Прощай, душенька, обнимаю тебя. Пиши нам, голубчик, и не считайся письмами.



Приписка к письму А. Е. Берса от 4 февраля 1866 г.



¹ Александр Андреевич Берс, служивший в Петербурге в Преображенском полку, приезжал в Москву на рождественские каникулы (21 декабря 1865 г. — 4 января 1866 г.).

² Илья Львович Толстой родился 22 мая 1866 г.

³ Письмо неизвестно.

⁴ Семья Александра Евстафьевича Берса, жившая постоянно в Петербурге.

⁵ В 1860-х годах в Петербурге жили Владимир, Михаил и Константин Александровичи Иславины. См. т. 46, стр. 338, 340—341, и т. 47, стр. 314—315.

162. Т. А. Ергольской.

1866 г. Февраля 14. Москва.

Chère tante!

Мы все живем по-старому. Соня и дети, слава богу, здоровы. У Берсов тоже всё хорошо, мы видаемся с ними каждый день, и каждый день кто-нибудь у нас, или мы у кого-нибудь бываем. Перфильевы,¹ Горчаковы,² Оболенский маленькой с женой.³ Нынче у нас будет Чичерин,⁴ к[отор]ого вы так любите и к[отор]ый всё такой же.

Я думаю, Соня вам припишет еще, я же, признаюсь, тороплюсь и пишу с тем, чтобы попросить вас о милости. Я послал вчера на ваше имя семяна. Будьте так добры, отдайте их садовнику и скажите, чтобы семяна оранжерейных растений, как то: азалий, камелий, акаций и т. п. не сеял до моего приезда, ежели он не знает верно, в какой земле и как их надо сеять.⁵

Мы еще не получали от вас ничего. Пожалуйста, напишите нам два слова, чтобы только мы знали, что вы здоровы. Что Сережа и Машинька с детьми? —



На конверте:

Ее высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. В Ясные Поляны.



Впервые опубликовано, с неправильной датой: «8 марта 1865 г.», в ПТС, I, № 58. Датируется по почтовым штемпелям.



¹ Василий Степанович Перфильев (1826—1890), приятель Толстого, и его жена Прасковья Федоровна, рожд. Толстая (1831—1887), дочь Федора Толстого «Американца». О Перфильевых см. т. 59, стр. 20.

² Горчаковы, родственники Толстого. См. т. 47, стр. 325.

³ Андрей Васильевич Оболенский (1825—1875) и его жена Александра Алексеевна, рожд. Дьякова (1831—1890). Об Оболенских см. т. 47, стр. 328 и 329.

⁴ Борис Николаевич Чичерин (1828—1904). Знакомство Толстого с ним относится к 1856—1857 гг. См. о нем т. 47, стр. 410—411, и т. 60, стр. 259.

⁵ Оранжереи в Ясной Поляне были построены дедом Толстого Н. С. Волконским. 14 марта 1867 г. сгорели дотла во время пожара.

* 163. Т. А. Берс.

1866 г. Марта 21. Я. П.

Здравствуй, милая Таня. Как на тебя подействовало письмо Саши? Для меня это грустно. Это самое вредное нравственное сиденье, которое он себе ставит в цель жизни.¹ Целую щеки и руки наших друзей².