— Давно. Учти, я уже сделала гренки. И поставила омлет. Мыться пойдешь?

— Пойду. — Не удержавшись, я покосился в окно. Алена вздохнула:

— Я уже туда смотрела. Там все спокойно.

Сначала я не понял, что она хотела этим сказать.

— Что значит: «там все спокойно»?

— Ну то и значит: спокойно.

Что-то в ее голосе мне не понравилось. Будто почувствовав это, Алена улыбнулась, мягко обняла за шею, чуть пригнув голову, посмотрела в глаза:

— Не сердись, пожалуйста. Хорошо?

— Я не сержусь. Хотя я не понял твоих слов. В чем дело? Зачем ты смотрела в окно?

— Просто мне показалось: ты чего-то боишься.

— Боюсь?

— Ну, может, я не так выразилась. Остерегаешься.

— Чего остерегаюсь?

Алена отпустила мою шею, сунула руки в карманы.

— Ладно, прости, что лезу в твои дела, иди мойся. И приходи завтракать.

— Да лезь, пожалуйста. Просто ты вбила себе в голову то, чего нет.

Покончив с туалетом и одевшись, я прошел на кухню. Алена положила мне большой кусок омлета, придвинув чашку кофе. Усевшись, я спросил:

— Ты вообще как, торопишься?

— Нет. Первую пару я все равно пропустила. Так что времени вагон. Давай, а то остынет.

Мы начали есть. Завтрак проходил в молчании. Наконец после того, как мы оба покончили с омлетом, я сказал:

— Аленушка, друг мой, знаешь, я сегодня перееду к себе.

Алена поставила чашку, посмотрела исподлобья:

— Ты обиделся?

— Да нет, просто хватит мне кайфовать. А тебе пропускать первые пары. Да и вообще, надо работать, так ведь?

— Ну, так. А как же то?

— Что «то»?

Алена встала, подошла к окну, Сказала, не оборачиваясь:

— Ну... то, чего ты опасаешься.

Допив кофе, я подошел к ней, обнял за плечи. Сказал, прикоснувшись губами к затылку:

— Алена, я ничего не опасаюсь. Запомни это раз и навсегда.

— Опасаешься. Зачем играть в кошки-мышки? Ведь это видно невооруженным глазом. По утрам ты тщательно разглядываешь двор. Когда мы идем к машине, незаметно оглядываешься. В машине непрерывно следишь, кто едет сзади, будто чего-то ждешь. Будто за тобой кто-то гонится. Я понимаю, по каким-то причинам ты не хочешь об этом говорить.

Я молчал, не зная, что ей сказать. Алена передернула плечами:

— Сереженька, может, ты все же просветишь меня, что происходит? Я тебя очень прошу,

Я подумал: кажется, я должен наконец объяснить ей, в чем дело. Хотя бы вкратце.

— Хорошо. Если тебя это так уж интересует, последнюю неделю за мной и Сашкой охотились.

— Охотились — кто?

— Нехорошие дяденьки. Но сейчас уже они охотиться за нами не будут.

— Это какие-то бандиты? Уголовники?

— Алена, какая разница? — Я провел рукой по ее волосам. — Бандиты они, уголовники — не имеет значения.

— Сергей, ты что-то скрываешь?

— Ничего я не скрываю.

— Скрываешь. Как ты не можешь понять: я за тебя боюсь.

— И зря, ничего не бойся. Одевайся, и я отвезу тебя. А вечером позвоню, и куда-нибудь сходим.

Покончив с завтраком, я отвез Алену в институт. Потом подъехал к своему дому, оставил машину на обычном месте и поднялся к себе.

Признаться, я не исключал, что Вадим Павлович или его люди попробуют в мое отсутствие проникнуть в квартиру. Но все вещи были на своих местах. Мою квартиру никто не трогал.



Выслушав рассказ Рахманова, Жильцов спросил:

— Может, эта собака лаяла на что-то другое?

— Я думал об этом. Тогда к Лотареву на машине подъехал его приятель. Тоже наш свидетель, Чирков, в клинике которого ты только что был.

— Разве она не могла лаять на Чиркова?

— Могла. Но появление Чиркова не повод, чтобы рваться с цепи.

— Может, Лотарев все это придумал? Насчет собаки?

— Зачем?

— Когда это было? Летом? — Жильцов помолчал. — Знаешь, собака могла просто взъяриться от жары. Или по какой-то другой причине. Недаром говорят, что иногда собака лает и на собственную тень.

— М-да. — Рахманов посмотрел на Жильцова. — Может, ты и прав. — Услышав телефонный звонок, снял трубку:

— Слушаю?

Приятный женский голос сказал:

— Андрей Викторович? Это Меднова. Вы меня помните?

Еще бы он не помнил Меднову... Девушка, тесно связанная с Лотаревым. Кажется, она взволнована.

— Конечно, помню. Слушаю вас.

— Андрей Викторович, вы могли бы меня сейчас принять?

— Принять? А по какому вопросу?

— Мне нужно с вами поговорить. Срочно. Очень срочно.

Да, она явно взволнована.

— Поговорить о чем?

— Это касается Лотарева. — Он помедлил, и она добавила: — Пожалуйста. Я вас очень прошу.

Вряд ли Меднова сможет рассказать ему что-то новое. Судя по ее тону, звонок вызван всего лишь беспокойством за Лотарева. Но поговорить он обязан.

— Вы сейчас где?

— Рядом с прокуратурой. На Петровке.

— Хорошо, приходите. Я предупрежу, вас пропустят.

Меднова появилась минут через пять, когда Жильцов ушел перекусить в буфет. Некоторое время она смотрела в окно, потом повернулась, уголки ее губ дернулись:

— Мне очень важно, чтобы никто не знал, что я сюда ходила. И особенно Лотарев. Я могу вас об этом попросить?

— Елена Владимировна, все зависит от предмета нашего разговора. Вообще, постараюсь сделать все, чтобы о вашем визите никто не узнал. Конечно, если это не пойдет во вред делу. Так что вы хотели сказать мне?

— Как бы вам это объяснить... — Меднова замолчала, поправила волосы. Усмехнулась: — Конечно, вы понимаете: я его люблю. Но дело не в этом. Я прошу помочь Сергею совсем по другой причине.

— По какой?

Меднова смотрела на него, нахмурившись. Да, подумал Рахманов, в убежденности ей не откажешь, он давно уже не видел такой силы в глазах.

— Лотарев большой художник. Действительно большой художник. Поверьте мне. Я в этом понимаю.

Рахманов промолчал. Она в этом понимает. С таким же успехом можно сказать: все в этом понимают. Ни одной картины Лотарева он не видел, а то, что за одну из них Новлянская заплатила пятнадцать тысяч, еще не показатель. Это могла быть всего лишь плата за услугу.

— Хорошо, я вам верю. Лотарев — большой художник. Что дальше?

— Он не только большой художник. Он еще и честный человек. Просто он попал в беду. И ему нужно помочь.

Рахманов занялся подравниванием бумаг. Сказал, закончив:

— Попал в беду. Все же, наверное, не без собственных усилий?

— Нет. Собственные усилия здесь ни при чем. Его втянули обманом.

— Втянули. Кто же его втянул?

— Люди, которые его окружают. И которым он, к сожалению, доверяет.

— Понятно. Но ведь Лотарев не мальчик. Он должен был понимать, что к чему и куда это может привести. Так ведь?

— Не обязательно.

— Не обязательно?.. — Рахманов сделал вид, что рассматривает стол. — Допустим. Ну а кто же его втянул? Конкретно?

— Всех я не знаю. Но, думаю, здесь не обошлось без этой московской гранд-дамы. Веры. Фамилия ее, кажется, Новлянская. Думаю, вы о ней слышали.

— Слышал. Все из «втягивающих»? Или есть еще?

— У Сергея еще есть друг. Саша Чирков, врач-косметолог. С Сашей они не разлей вода. Не знаю, мне этот Саша кажется ужасно скользким. Как уж.

— Кажется скользким. Согласитесь, довод довольно слабый.

— Ничего не слабый. Уверена, этот его друг, Саша, как-то использует Сергея. Причем давно.

— У вас есть конкретные факты о каких-то делах Лотарева, связанных с Новлянской и Чирковым?

— Конкретных нет. Но ведь не обязательно знать конкретные факты. Достаточно видеть, что это за люди.

Рахманов покрутил ручку. Все, как он и предполагал. Меднова обеспокоена судьбой Лотарева и хочет ему помочь. Что вполне естественно. Он же сам для себя выводов относительно Лотарева еще не сделал. Сказал, оставив в покое ручку:

— Елена Владимировна, ваше беспокойство я вполне понимаю. Ваш друг, Сергей Лотарев, как вы говорите, попал в беду. Допустим, вы правы, попал не сам, его втянули. Но ведь он от этого и немало выгадал. Сейчас у него квартира, машина, он ни в чем не нуждается. Без связи с этими людьми, с Чирковым и с Новлянской, вряд ли бы он имел все это.

Меднова покачала головой:

— Лотарев мог использовать связи, но при этом оставаться честным человеком. Закона он не преступал.

— Не знаю. — Рахманов посмотрел на собеседницу.

— Просто я хотела попросить вас о помощи. Потому что я не могу. Я боюсь. Сегодня я узнала, Сергею угрожают какие-то уголовники. Ему и этому его другу, Саше Чиркову.

— Что, он сам вам об этом сказал?

— Разве он когда-нибудь скажет?! Строит из себя храбреца, но я ведь вижу: это всерьез. Им действительно угрожает опасность. Ему и его другу.

— Из чего вы это вывели, что им угрожает опасность?

— Ну... — Помолчала. — Сейчас я в квартире одна. Бабушка на даче. Последнюю неделю Сергей жил у меня. Мне он, конечно, ничего не сказал. Но я все поняла и так. Он все время на нервах. Перед тем как выйти, смотрит в окно. Когда едем в машине, следит, нет ли кого-то сзади. Один раз соседка в дверь позвонила, так он меня даже к двери не подпустил.

— Что, Чирков тоже себя так ведет?

— С Чирковым они сейчас не видятся, только переговариваются по телефону. Но Чирков тоже боится. Эту неделю, например, он ночевал в мастерской у Сережиного друга, Володи Глинского. Домой ехать боялся. Так что все всерьез.

Рахманов попытался вспомнить, слышал ли он от кого-нибудь об этом Глинском, у которого есть мастерская. Вроде нет.

— И долго Чирков ночевал у Глинского?

— Не знаю. Вообще-то о том, что Чирков там ночевал, я сегодня подслушала. Случайно. Они разговаривали по телефону,

— Где находится эта мастерская?

— На Сокольнической заставе. Недалеко от Сергея.

— Ясно. Скажите, Лотарев может догадаться, что вы подслушали разговор?

— Догадаться? Да нет. Он был уверен: я ничего не слышу.

Рахманов подумал: наблюдение, установленное за Лотаревым и Чирковым, было снято два дня назад. Никаких попыток с чьей бы то ни было стороны выследить их, а также напасть на того или другого замечено не было. Но, с другой стороны, Крыж или его люди могли сами заметить наблюдение и на время скрыться.

— Что-нибудь еще Лотарев вам говорил об опасности? Или об уголовниках, угрожающих ему и Чиркову?

— Сегодня у нас состоялось объяснение. Я сказала Сергею, что боюсь за него, и попросила объяснить, в чем дело.

— Это было до телефонного разговора? Или после?

— После. Сергей сказал: последнюю неделю за ним и Сашей охотились, как он выразился, «нехорошие дяденьки». Но с сегодняшнего дня опасность им уже не угрожает.

— Почему не угрожает, он не объяснил?

— Нет. Правда, раньше, когда они с Сашей говорили по телефону, Сергей назвал какое-то имя.

— Какое имя? Постарайтесь вспомнить.

— Сейчас. То ли Виктор Павлович, то ли Владимир Павлович.

— Вадим Павлович?

— Вот-вот. Вадим Павлович. Насколько я поняла, Саша сказал: этого Вадима Павловича они могут уже не бояться.

— Почему?

— Не знаю. Я слышала только то, что говорил Сергей. Сергей сказал: «Думаешь, он к нам больше не сунется?» И чуть позже: «Хорошо бы так и было». И все. Они попрощались, он положил трубку. Ну и почти тут же вошла я.

— Это имя, Вадим Павлович, вы слышали когда-нибудь раньше?

— Никогда не слышала.

— А, скажем, имя Иван Федорович Шеленков?

— Тоже не слышала.

Рахманов достал две фотографии Крыжа до и после пластической операции. Положил перед Медновой:

— Когда-нибудь видели этих людей?

Меднова посмотрела фотографии. Покачала головой:

— Нет. Никогда не видела. Это кто?

— Тот самый Вадим Павлович. Настоящее имя — Николай Алексеевич Крыжко. Опасный преступник.

— Надо же, — Меднова вгляделась. — По виду не скажешь.

Заполнив протокол допроса и дождавшись, пока Меднова его подпишет, сказал:

— Елена Владимировна, вашу просьбу о том, чтобы никто не узнал о вашем приходе, обещаю выполнить. Но в таком случае и вы не подводите меня. Не говорите никому о нашем разговоре.

Спустя три минуты после ухода Медновой в кабинет вошел Жильцов. Посмотрев на него, Рахманов сказал:

— У Лотарева есть приятель, некий Володя Глинский — художник, владелец мастерской, расположенной на Сокольнической заставе. Так вот, Меднова сообщила: в этой мастерской какое-то время скрывался Чирков, спасаясь от Крыжа.

— Интересно. Считаете, они этот факт скрыли умышленно?

— Похоже. Во всяком случае, ни в одном из показаний мастерская Глинского не упоминается. О самом Глинском тоже. Поэтому, Виталий, займись этим. Выясни, что за мастерская, что собою представляет Глинский. Причем учти: Меднова об этой мастерской узнала только сегодня. Случайно, подслушав телефонный разговор. Все понял? И еще один вопрос. Как ты думаешь, в Сухуми, во время последнего разговора. Люка не темнил?

— Люка? Вы имеете в виду с Крыжом?

— Ну, не столько с Крыжом, сколько с Шеленковым.

— Понимаю. — Жильцов помолчал. — От Крыжа Люка просто отказался. Шеленкова же Люка признал. Сказал: в машину к нему садился именно этот человек. Узнавал об Азизове, передавал привет от Додона. Ну и ответил на кое-какие вопросы. Вы считаете, Люка здесь мог темнить?

— Ну, тут есть нюанс. Мне важно знать: действительно Люка признал в Шеленкове зычару? Авторитета. Или Люка в этом сомневался? Тебе же наплел для понта?

Жильцов потер подбородок. Хмыкнул:

— Люка не тот человек, чтобы сомневаться в таких вещах. На горло или на гоп-стоп его не возьмешь. Насчет же «понта», с которым он мог мне все это наплести, — не думаю. Мне ведь тоже не так просто лапшу на уши повесить. Нет, Люка не темнил. Человек, узнававший у него об Азизове, был блатняком. Люка бы и бровью не повел, если б был другой вариант.

Рахманов внимательно посмотрел на Жильцова.

— Ясно. Видишь ли, я было подумал: собака лаяла совсем на другую тень. Но, выходят, она действительно лаяла на собственную. Так вот, Виталий, есть у меня идея обыскать эту мастерскую. Как ты считаешь?

— Не знаю. У вас что, виды на нее?

— Виды могут появиться после того, как я съезжу на Сенеж с металлоискателем. Хотя могут и не появиться. С другой стороны, если упустить время, можно все прозевать.

— Давайте обыщем. Мы ведь ничего не теряем.

— Неизвестно. Может, и теряем. Ладно. Пойдем на риск. Будем обыскивать. Причем прямо сейчас. Обоснование для санкции у нас есть: разночтение в показаниях Медновой, Лотарева и Чиркова. Только не все так просто. Обыска никто не должен заметить. Как? Сумеешь?

— Андрей Викторович, постараюсь. Сделаем все тихо. А что там может быть? Хотя бы приблизительно?

— Клянусь, понятия не имею.

— Давайте сделаем просто. У них там намечается ремонт, так вот: напишем записку на имя Глинского: мол, так и так, предстоит ремонт, просим быть на месте. В противном случае будем вынуждены взломать дверь. Сунем эту записку под дверь мастерской. Если, кроме Глинского, мастерской пользуется кто-то еще, записка его насторожит. И он явится. Как?

— Ладно, действуй. А я позвоню прокурору насчет санкции.



Промчавшись по Ленинградскому шоссе и попетляв по уже знакомой Рахманову проселочной дороге, ПКЛ[27] остановилась у ворот «Рыболова Сенежья». Дик грозно залаял, гремя цепью; сидящий на скамейке у причала Маркин встал, помахал рукой.

Спрыгнув на землю, Рахманов и Пильгунов посмотрели на небо. Редкие облака, но в общем день обещал быть ясным.

— Простояло бы так до вечера, — сказал Пильгунов. — Хуже нет попасть под дождь.

— Сейчас познакомлю тебя с местным участковым. Работать будешь с ним.

— Давайте. Что, доставать металлоискатель?

— Подожди. Сначала проведем небольшой эксперимент.

Познакомив Пильгунова с подошедшими Маркиным и Голиковым, Рахманов обратился к сторожу:

— Николай Иванович, откуда вы взяли собаку? Из питомника?

— Из питомника.

— Значит, она обучена? Команды «Нюхай! Апорт!» знает?

— Конечно. Я и здесь ее подучиваю изредка. Чтоб не забывала.

— Отлично. Теперь покажите место, где стоял с этюдником тот парень. Молодой художник. Помните, я о нем спрашивал?

— Помню. — Голиков оглянулся. — Вон там он стоял. Сразу за забором. У воды. Показать?

— Да, пожалуйста.

Обогнув забор, сторож подошел к воде. Встал примерно в метре от сетки. Сделав несколько шагов от берега, остановился.

— Примерно здесь.

Дик сейчас стоял вплотную к сетке. Посмотрев на него, Рахманов спросил:

— Собака с наветренной стороны?

— С наветренной. Вон рябь на воде, по ней видно.

— Отсюда до собаки около метра. Если здесь будет стоять машина, в багажнике которой лежит хорошо знакомая собаке вещь, скажем, одежда хозяина, собака ее учует?

— Ну, смотря какая собака. И смотря какая вещь. Если вещь со стойким запахом и у собаки есть верхнее чутье — учует.

— У вашего Дика, того, прежнего, верхнее чутье было?

— Конечно. Я ж говорю, он своих за километр чувствовал. И у этого есть.

— Проверим? Дадим ему понюхать какую-нибудь вашу вещь и спрячем в машину. Есть у вас вещь, которую вы носите постоянно?

Голиков тронул борт овчинной безрукавки.

— Эта безрукавка подойдет?

— Вполне.

Вернувшись на территорию базы, Голиков подошел к Дику, сразу завилявшему хвостом. Снял безрукавку, дал понюхать, сказав при этом несколько раз:

— Дик, нюхай! Нюхай внимательно! Нюхай! Будешь искать!

Затем, загородив собаку, спрятал безрукавку себе за спину.

Подождал, пока Рахманов ее возьмет:

— Унесите, пока он не видит. Я подержу. Дик, стоять!

Под заинтересованными взглядами Пильгунова и Маркина Рахманов положил безрукавку под заднее сиденье. Сказал водителю:

— Сейчас я подойду к забору, подайте машину туда же. Задом. Но не ближе метра. Хорошо?

— Хорошо. — Подождав, пока Рахманов отойдет к месту, показанному Голиковым, водитель подогнал туда машину. Выключил мотор. Стоящий рядом с собакой сторож крикнул:

— Начинаем?

— Начинаем, — ответил Рахманов.

Сторож присел:

— Дик, апорт! Искать! Искать безрукавку! А ну, искать! Апорт!

Сообразив, что от него нужно, пес дернулся вперед. Настороженно тявкнув, повернулся. Протрусил к домику. Обернулся, глядя на сторожа, и громко залаял. Вернулся к хозяину. Посмотрел на него, высунув язык. Снова залаял.

— Апорт! — строго сказал Голиков. — Ну? Искать, кому сказали! Апорт! Ну, Дик? Не позорь меня. Искать! Где безрукавка?

Пес дернулся в одну сторону. В другую. Наконец заходил кругами. Подойдя к сетке, остановился, глядя на Рахманова.

— Дик, искать! — крикнул издали Голиков.

Постояв, собака повела носом. Пригнулась к земле и вдруг потянулась к «рафику». Яростно залаяла, глядя на то место, где была спрятана безрукавка.

— Ага! — крикнул Голиков. — Молодец, Дик! Молчать!

Подошел, оттянув на себя рвущуюся к машине собаку. Крикнул:

— Молчать! Нашел, и все!

Рахманов посмотрел на притихшего Дика. Проверка нехитрая, но результат для него был важен. Голиков кивнул:

— Ну как? Устраивает?

— Устраивает. Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что. В этот раз вы надолго? Заходите на базу с ребятами. Чайку вскипятим, картошечки пожарим. Телевизор работает. Если что, можете переночевать. У меня ж мертвый сезон, мест полно. Миш, ты там смотри, чтоб они не стеснялись!

— Ладно, Николай Иванович! — крикнул Маркин.

Подождав, пока Голиков уйдет, Рахманов повернулся к стоящим рядом Пильгунову и Маркину:

— Братцы, теперь дело за вами. Михаил, вы ведь знаете озеро?

— Я ж тут вырос, детство провел. Что нужно-то на озере?

— Нужны тихие места, на которых можно искупаться так, чтобы тебя никто не видел. Найдем такие?

— Найдем, если постараться. Будем что-то искать?

— Вы помните гильзу калибра 6,35? Которую вы нашли у клумбы? Нужно попытаться найти точно такую.

Маркин изучающе посмотрел на Рахманова:

— Что, на всем озере?

— Зачем на всем. По моим подсчетам, гильза может лежать в пределах километра. В обе стороны.

Маркин присвистнул. Оглянулся.

— Андрей Викторович, вы знаете, сколько здесь металлолома в песке? Одних ружейных гильз, наверно, с тонну. Тут же охота идет по лицензиям. Да и другого барахла... проволоки, монет, гвоздей полно.

— Михаил, ничего не поделаешь. Надо искать. Ваша задача — показать Олегу места, пригодные для купанья и скрытые от посторонних глаз.

Вслед за Маркиным и Пильгуновым Рахманов забрался в «рафик». Пока они ехали вдоль воды, он постарался получше вглядеться в берег. Сейчас он был пустынным — Рахманов увидел лишь двух удильщиков, сидящих на проложенных в воде досках.

Примерно через километр Маркин сказал водителю, с которым давно уже был на «ты»:

— Алексей, давай вон к тому кустарнику. Дальше не поедем.

Когда водитель остановил машину, Маркин обернулся:

— Тут пляжик есть, в кустарнике. Я сам на нем люблю искупаться, если есть время. Может, с него и начнем?

— Давайте. — Выйдя вместе с Маркиным, Рахманов осмотрел скрытый кустарником пятачок. Несколько кочек с пожухлой травой, песок. То, что примерно отвечало его предположению, могло произойти и здесь. Но могло и в любом месте озера. Если вообще произошло...

Только сейчас, оглядывая ограниченную с одной стороны кустами, с другой камышами песчаную площадку, Рахманов осознал всю шаткость затеянного предприятия. Пожалуй, мастерство Пильгунова — единственное, на что он сейчас мог рассчитывать.

Собрав и настроив аппарат, Пильгунов поправил наушники. Встал с подножки «рафика», поднял щуп:

— Андрей Викторович, я начну?

— Давай. Удачи.

Маркин отошел к кабине. Рахманов устроился на подножке.

Некоторое время все трое — водитель, Маркин и Рахманов — наблюдали за двигающейся над кустарником полотняной кепочкой Пильгунова.

Примерно через полчаса Пильгунов вышел из кустарника, протянул полиэтиленовый пакет:

— Андрей Викторович, вот весь улов. Искомого нет. Гильзы есть, но крупные.

Рахманов изучил собранное в пакетике. Три ружейных гильзы, две пятикопеечных монеты, проржавевший рыболовный крючок с остатком лески, несколько согнутых гвоздей, куски проволоки. Посмотрел на Маркина:

— Как со следующим местом? Далеко?

— Да нет. Метров пятьдесят отсюда.

Следующее место, показанное Маркиным, было скрыто в камышах. Этот участок Пильгунов обрабатывал минут сорок, но результат был таким же.

Бесплодными оказались поиски и на других участках. Последний скрытый пляж, у самой базы, Пильгунов проверял уже в сумерках. Поскольку предстояло проделать такую же работу с другой стороны базы, Рахманов предложил сделать перерыв.

После ужина работа возобновилась, теперь уже при свете фар и карманных фонариков. Маркин работал вместе со всеми, наотрез отказавшись ехать домой. Но его самопожертвование ничего не принесло, нужной гильзы не оказалось и на втором участке.

«Рафик» снова стоял у самой базы. Рахманов сидел на подножке. Рядом, на земле, Пильгунов укладывал в футляр разобранный металлоискатель.

Было время, Рахманову самому пришлось немало поработать с металлоискателем. Поэтому он отлично знал, что это такое — провести почти весь день в наушниках. Поймав взгляд Пильгунова, кивнул:

— Как уши? Болят?

— А-а... — Пильгунов махнул рукой. — Что уши... Обидно, не нашли ничего. Может, еще поищем?

Рахманов промолчал. Вообще-то он был твердо убежден, что из пистолета калибра 6,35 стреляли не только на территории базы, у клумбы, но и на озере. Причем, похоже, стрелявший, человек опытный, гильзу не подобрал, понимая, что на таком берегу найти ее практически будет невозможно. Так что если бы им удалось найти гильзу, это было бы огромной победой. Но Пильгунов сделал, что мог. Мало ли куда могла улететь гильза. В конце концов она могла просто упасть в воду.

Неожиданно Пильгунов махнул рукой:

— А, ч-черт. Была не была. Миш, давай еще поищем? А?

— Ну давай, — не очень уверенно сказал Маркин.

Пильгунов начал лихорадочно собирать металлоискатель.

— Там же есть проплешины, в камышах. Давай, Миш? А? Сейчас я соберу пищалку, и пойдем. Хорошо? Ты уж потерпи...

Наконец металлоискатель был собран. Пильгунов залез в «рафик». Маркин кивнул:

— Андрей Викторович, подождете? Мы действительно посмотрим несколько мест. Всего-то на час работы. Хорошо?

— Хорошо. Спасибо, ребята.

«Рафик» уехал. Рахманов прошел на территорию базы, вошел в домик. Сидевший у телевизора Голиков обернулся:

— Как, Андрей Викторович? Закончили?

— Почти. Сейчас ребят дождусь, и поедем.

— Садитесь, посмотрим телевизор. Как раз эстрадная передача. Отдохнете.

— Спасибо. — Рахманов сел в кресло. Он почти ничего не воспринимал — ни звука оркестра, ни того, что происходило на экране. Голиков покосился:

— Андрей Викторович, можете остаться у меня. А? Места хватит. Что вам ехать-то в ночь? С ребятами?

— Спасибо, Николай Иванович. Все же мы поедем. Дома лучше.

Минут через сорок Рахманов услышал шум мотора. Тут же звук стих. Кажется, «рафик». Вскоре раздались шаги; в дверь заглянул водитель:

— Андрей Викторович, можно вас?

Рахманов вышел из домика. Спросил, прикрыв дверь:

— Ну что? Ничего не нашли?

— Наоборот, по-моему, нашли. Они там место караулят. Просили, чтобы вы подъехали.

— Ты не шутишь?