Кути уже не всхлипывал, а рыдал. Все было до ужаса неправильным.

— Ты говорила с Пенроузом?

– Мама, здесь нет никого, кроме меня. Что с вами случилось? Я заблудился, и этот тип… меня ловят плохие парни…

— Уайльдер Пенроуз… он вроде бы неглупый человек, но у него такие странные идеи. Он считает, нам нужны новые сексуальные впечатления. Какие точно, он не говорит — что-то о девочках-подростках. Я ему сказала, что это не твой жанр, что ты любишь постарше. Потому-то и женился на мне. Правда?

– Чтобы собрать нас, необходим господин! – перебила его мать громким до нечленораздельности голосом. – Верни его!

— Ты же знаешь, что правда.

— Хорошо… — Я сел рядом с ней, и она уставилась на мои руки, хотя четко зафиксировать взгляд ей не удавалось. Она поднесла мои пальцы к губам и уловила странный запах, въевшийся в ногти, молча скользнула по мне ставшим вдруг четким взглядом. — Пол… ты знаешь, что я сплю с Симоной?

– Его тут нет! – взвыл Кути; его ухо намокло от слез, отбрасываемых ветром, или от пота, и теперь еще и мерзло, потому что он отодвинул трубку на несколько дюймов от головы. – Это я звоню. Меня зовут Кут Хуми, помнишь меня? Я один!

— Нет. Но догадывался.

– Ты убил нас! – заорала его мать. – Ты разбил Данте, не мог подождать, а потом… силы тьмы!.. нашли нас и убили! Я мертва, твой отец мертв, потому что ты не захотел слушаться! А теперь господин не позвонил! Ты плохой, Кути, ты пло-о-хо-ой.

— Меня так клонило в сон, и я сама не поняла, как все случилось. Я думала, мы вроде как играем, будто мы девочки в общей спальне, а она, оказывается, не к тому клонила. Тебя это расстроило?

– Она права, сынок, – вмешался отец Кути. – По твоей вине мы погибли, и Кетхумба где-то исчез. Немедленно иди сюда.

Кути не мог вообразить комнату, в которой находились его родители, – она походила на какой-то бар, – но внезапно с полной определенностью понял, как они были одеты. В те же самые официальные свадебные костюмы.

— Немного. Мы с тобой давным-давно объяснились на сей счет. А раньше ты?..

Там, на заднем плане, маленькая девочка начала декламировать стихотворение о том, что в некоторых садах клумбы бывают слишком мягкими… а потом хриплый женский голос произнес: «Да скажите же ему, чтобы надел Аля…»

— После школы? Только раз. Гетеросексуальный секс — трудная работа, мужчины требуют от тебя слишком многого. Когда я возвращаюсь из клиники, я чувствую себя такой усталой, мне не до этих эмоций. А с Симоной я могу отключиться.

Кути повесил трубку. Ветер на этой улице сделался заметно холоднее, и серое сияние небес упало непрозрачным дымом на ветровые стекла проезжающих мимо автомобилей.

Его четвертак загремел в окошечко возврата монеты. Очевидно, звонки в 911 были бесплатными.

— А как насчет Алена?



— Ему нравится смотреть за нами. Извини, Пол, ты такой здравомыслящий. Если мы останемся здесь еще немного, я лягу в постель с Аленом. А я не хочу, чтобы это случилось.

А в десяти кварталах к востоку от Кути, прислонившись к обоям с бамбуковым узором в заполненном кухонным паром тайском ресторане, торговавшем навынос, Шерман Окс прижимал к уху трубку другого телефона-автомата.

Она высморкалась в уголок простыни. В поисках салфетки я выдвинул ящики туалетного столика — из ее саквояжика торчала целая горсть ампул.

На другом конце линии ответил мужской голос, повторил номер телефона, с которого звонил Окс, и спросил:

— Джейн, это все петидин. Сколько же ты приняла?

– Какая категория?

— Да ерунда это. Для меня это лучше, чем перебрать двойного виски.

– Не знаю, – ответил Окс. – Наверное, без вести пропавшие. Я звоню насчет того ребенка, Кута Хуми Парганаса, о котором поместили объявления на рекламных щитах.

— Диаморфин? Это же чистый героин.

– Из видевших Кута Хуми, значит? – Окс услышал, как негромко защелкала компьютерная клавиатура. – Вы говорите по-английски, – отметил оператор.

— Я в порядке! — Она закрыла ящик, а потом с любопытством уставилась мне в глаза. — Ты никогда не пытался меня остановить. По крайней мере, серьезно не пытался. Меня это немного удивляет.

Замечание не понравилось Оксу. Вероятно, он всегда говорил по-английски.

— Ты же врач, ты знаешь, что к чему.

– Как и большинство.

— Нет. — Джейн взяла меня за подбородок, заставляя посмотреть ей в лицо. — Приглядывай за мной, Пол. Я твоя морская свинка. Ты ведь хочешь знать, что происходит с людьми в «Эдем-Олимпии».

— Наверно, ты права. Извини, я этого не понимал.

– Насчет Кути звонят в основном незаконные иммигранты: «Tengo el nino, pero no estoy en el pais legalimente». Ребенок у меня, а вот грин-карты нет. Ищут соучастника для получения вознаграждения. Сейчас в гаражах Л.-А. заперто, наверное, с полсотни курчавых беспризорных детей. Среди них может быть даже тот, кто нужен, но его еще не вернули, иначе эта категория была бы закрыта. Но к делу. Он у вас или вы знаете, где он находится? У нас есть служба, проверяющая все обоснованные заявления, и представитель может быть в любой точке большого Лос-Анджелеса через десять минут.

— Это из-за твоих поисков Дэвида Гринвуда. Ты просто одержим этим. Почему? Потому что мы когда-то были любовниками? Это было очень давно.

— Очень давно никогда не бывает. — Я чувствовал себя слегка уязвленным. — Дэвид восстал против «Эдем-Олимпии». Ведь здесь полигон для будущего нового мира, а он никак не мог с этим смириться.

– У меня есть встречное предложение, – сказал Окс. Он обвел взглядом других людей, находившихся в крошечном, залитом белым светом ресторане – все они вроде бы были поглощены упаковкой сумок и картонных коробок для доставки заказов, и даже навязчивые запахи кинзы и перца чили, казалось, объединились со стаккато голосов и шипением говядины и креветок на сковородках, чтобы обеспечить приватность телефонного разговора. – Вы знаете, что такое дымок? Сигара? Вкуси настоящей крепости?

— Это тебе Уайльдер заморочил голову. Ницше на берегу… Филип Гласе мог бы переложить это на музыку^{73}.

– Это другая категория, но я могу обсудить и ее.

— Он говорит об этом вполне серьезно, но у него начинают сдавать нервы. Джейн, мне нужно еще немного времени. Вот почему я бы хотел побыть здесь еще. Давай я тебе все расскажу, а потом уже решай — уезжать нам или оставаться.

– Ну… я могу предложить, – Окс сделал паузу, чтобы отвлечься от яркой возбужденной обстановки ресторана, и перебрал в уме содержимое трех главных тайников, которые он устроил в разных концах темного города; он представлял себе пыльные коробки пустых на первый взгляд, но плотно запечатанных бутылок, бутылочек и старых флаконов из-под крэка – у него была даже редкая пара, пожилые супруги, по уговору вместе покончившие с жизнью, запертые в ячейках прозрачной пластмассовой посудины для контактных линз. – Я могу предоставить тысячу доз сигар в Л.-А. в обмен на ребенка. Даже по оптовой цене это будет куда больше, чем двадцать тысяч.

— Хорошо… — Она прижалась ко мне — дыхание неглубокое, от восковой кожи исходит затхлый запах, которого я не замечал прежде. Прислушиваясь к медленным ударам ее сердца, я понял, что она истощена до предела.

Снова защелкала клавиатура.

Я расчистил место между чемоданами и, выровняв подушку у нее под головой, уложил Джейн на кровать, сел рядом, взял ее руки в свои и подумал о ее романе с Гринвудом, об их коротких свиданиях — возможно, в темных прачечных больницы. Я нравился Джейн, но наш брак с ее стороны был одним из последних жестов в духе хиппи, верящих, что только импульсивные поступки придают смысл жизни. От секса и наркотиков нужно было отказаться как бы между делом, чтобы развеять окружающий их миф.

– Да, верно. – Собеседник вздохнул. – Что ж, для такого варианта нам требуется гарант, кто-то, хорошо известный нам и способный выделить сорок штук. Встречные предложения должны быть двукратными, такая уж у нас политика. Получив вашу компенсацию, мы сделаем свой шаг и зачислим ее по рубрике «Парганасы». Но гарант должен будет взять на себя и другие дела: организацию ловушки по номеру телефона выдачи награды, если сочтет это нужным, перехват любого, кто, по вашим сведениям, уже мог задержать ребенка и теперь пытается получить первоначальное вознаграждение. Полагаю, вам не нужно объяснять, что тут важен каждый час. И даже минуты.

— Пол… я посплю немного. — Я погладил ее влажный лоб, и она мне улыбнулась. Мы услышали гудение рекламного самолета, который приближался к долине со стороны берега, неся в бизнес-парк весть об очередном приморском комплексе зданий или о распродаже мебели. В нескольких сотнях ярдов от нас Уайльдер Пенроуз стоял, вероятно, у своего кухонного окна и смотрел на трепещущий на ветру вымпел, строя собственные, совсем новые планы для своей Новой Ривьеры.

– Понимаю.

Часть вторая

Окс скосил взгляд на компас в головке рукояти ножа – сейчас стрелка твердо указывала на стадион «Доджерс», находившийся точно на севере, но несколько минут назад она вдруг принялась бешено вращаться, а потом, пожалуй, целую минуту смотрела на запад. После этого стрелка вернулась к северу, и с тех пор он не видел, чтобы она отклонялась от нормального положения.

В это время он не чувствовал жара в отсутствующей руке – но компас недвусмысленно зарегистрировал кратковременное возрождение крупного призрака, и призрак, несомненно, пребывал в возбужденном состоянии, потому что призраки в своем обычном, спокойном состоянии не испускали мощных магнитных полей. Он не рассеялся и не был съеден, а клатратировался в душе мальчика. Окса неудержимо подмывало уйти от телефона и возобновить преследование под видом оздоровительного бега – на запад! – но эта страховка стоила минутной задержки.

Глава 31

– Так кто ваш гарант? – спросил собеседник. – Или у вас есть при себе сорок штук за ваш дымок?

Кинофестиваль

– Нет, у меня нет. М-м… – У уличных дилеров, которым он обычно сбывал товар, таких денег наготове не будет. Нужно отыскать кого-нибудь рангом повыше.

Самурай на крыше отеля «Нога Хилтон» опустил свой меч, словно не в силах решить, сколько тысяч голов на Круазетт ему снести. Его черный шлем размером с небольшую машину наклонился в сторону моря и подергивался, пока рой техников-японцев возился у него за спиной, по локоть погружая руки в его электромеханическое сердце.

– Нил Обстадт входит в ваши реестры? – спросил Окс. – Полагаю, что это его главный бизнес, помимо азартной игры.

Но внимание толпы было приковано к тройке длиннющих лимузинов, появившихся из проезда от отеля «Мартинес». Зеваки прижимались к перилам, и в сердитых криках, прорезавших возбужденный гул, явственно слышалась угроза. Ладони хлопали по гладким крышам машин, к заляпанным окнам прижимались пальцы, оставляя на стекле смазанные отпечатки. Едва проехал последний «кадиллак», женщина средних лет в бейсбольной шапочке выстрелила из канистры жидким конфетти — и вьющиеся побеги радужных сорняков заплелись вокруг радиомачт. Со скоростью пять миль в час по Каннам шествовал шик-блеск — слишком быстро, чтобы удовлетворить любопытство масс, слишком медленно, чтобы утолить их мечты.

– Да, Обстадта мы знаем. (Щелк-щелк-щелк.) – Что я должен сказать ему? Даже для него сороковник – не карманные деньги.

Я сидел за столиком в баре «Блю», дожидаясь Франсес Баринг. Она избегала меня целую неделю, пряталась за автоответчиком в Марина-Бе-дез-Анж, но наконец позвонила на мой мобильник. В голосе ее слышались нарочито заговорщицкие интонации. Она предложила встретиться с утра пораньше в Каннах и выпить по рюмочке, хотя Круазетт мало подходил для тайных свиданий.

Окс слышал, что Обстадта упоминали как закоренелого потребителя его товара, хорошего клиента, который, как правило, прикупал у дилеров их лучшие экземпляры.

– Скажите ему, что предложение исходит от Шермана Окса, того поставщика, который добывал такие шедевры, как… надеюсь, у вас идет запись?

В десяти футах от моего стоящего на тротуаре столика к Дворцу фестивалей между рядами охранников и полиции двигались лимузины. Над мысом Пальмовый Берег перед посадкой кружили вертолеты, словно штурмовики, готовящиеся с бреющего полета обстрелять толпу на набережной. Пассажиры в белых костюмах, спрятав лица за огромными солнцезащитными очками, смотрели вниз, как смотрят на восставший народ бандитские генералы какой-нибудь банановой республики. В двух сотнях ярдов от берега стояла на якорях армада яхт и катеров. Они были так переполнены охранниками и телевизионным оборудованием, что море, казалось, вот-вот выйдет из берегов, не выдержав их тяжести.

– Все разговоры записываются обязательно.

И все-таки, находясь в нескольких сотнях футов от Круазетт, можно было подумать, что Каннского фестиваля вообще не существует, в чем я только что убедился, проезжая по Рю-д\'Антиб. Пожилые дамы в шелковых платьях и жемчугах шли неспешной походкой мимо кондитерских или обменивались сплетнями в salons de thé[25]. Карликовые пудели гадили на своих излюбленных мостовых, а туристы озирали развернутые агентами по торговле недвижимостью стенды, возвещающие о новых жилых комплексах, и готовились вложить свои сбережения в блочную мечту о солнце.

– Такие шедевры, как Генриетта Хьюит, старая леди, умершая пятого сентября, детей которой звали Эдна и Сэм. – Это был совершенно неприцельный удар, но старая Генриетта была лучшей добычей из всех призраков, которых Окс в последнее время сажал в бутылки, да и в любом случае Обстадт должен был хорошо знать имя и репутацию Окса. Вообще-то мог и не знать, но шанс внести свои изменения в текст о Парганасе определенно стоил этой задержки.

В длину кинофестиваль имел около мили — от «Мартинеса» до «Вье-Пор», где директора по сбыту уплетали блюда с fruits de mer[26],— но в глубину — только пятьдесят ярдов. На две недели Круазетт и ее гранд-отели охотно стали фасадом, самой большой постановочной площадкой в мире. Сами не понимая этого, толпы под пальмами были статистами, приглашенными играть свои традиционные роли. Аплодируя и свистя, они вели себя гораздо увереннее, чем выставленные напоказ актеры, которые, выходя из своих лимузинов, казалось, чувствовали себя не в своей тарелке. Они были похожи на знаменитых преступников, доставленных на гласный суд, отправляемый жюри во дворце, — полномасштабный культурный Нюрнберг с целлулоидными километрами вещественных доказательств, зафиксировавших зверства, совершенные с их участием.

– Я воспроизведу ему эти слова. Полагаю также, что он захочет и сам записать на пленку ваш голос в качестве расписки за деньги, если предложение его заинтересует. Вы говорите с контактного телефона?

– Нет, через час я перезвоню. Но если он согласится, вы ведь сможете сразу же заменить текст, верно?

У бара «Блю» в пробке застрял лимузин с флажками «Эдем-Олимпии». Надеясь увидеть Джейн, я привстал из-за столика. Вместе с Симоной и Аленом Делажами она была приглашена на семичасовой показ франко-немецкого фильма, финансировавшегося одним из банков бизнес-парка. После премьеры они должны были посетить вечеринку с фейерверком на вилле Гримальди, дабы засвидетельствовать переход каннской ночи в новый день.

– Угу-м. Как только он скажет «да», и… чисто деловые вопросы вы будете решать с ним.

Лимузин медленно полз вперед, а по его крыше стучал целый оркестр кулаков. На заднем сиденье я увидел вальяжно развалившуюся тучную фигуру Паскаля Цандера. Три молодые женщины, бесшабашно самоуверенные, как старлетки, сидели рядом с ним, пытаясь все вместе раскурить его сигару. Они махали толпе, как молодые королевы, осознавая, что переступили порог, за которым наконец-то знаменитость и самозванство стали на несколько восхитительных часов неотличимы друг от друга.

– Идет, – ответил Окс и повесил трубку.

Китаец с видеокамерой в сопровождении скандинавки с блокнотом прорвался сквозь толпу в поисках объекта для съемок. Он ринулся напрямик через бар «Блю», задел меня и чуть не сбил с ног. Я неуклюже рухнул на стул, морщась от боли в воспаленной коленке. Лимузин Цандера скрылся из виду, а я снова подумал о странностях жизни: в поисках жены оказаться на Каннском фестивале и подвергнуться нападению туристов.

Тут же он спросил себя, не совершил ли ошибки, которая дорого ему обойдется. Он мог без труда пешком обойти все свои тайники за час-два, но если вывернуть их содержимое людям Обстадта, Окс останется почти без ничего. Возможно, чтобы дополнить свой запас до тысячи упакованных доз, ему даже придется убить несколько бездомных. Но, конечно, он не станет выкашливать дым, если не добудет мальчишку Парганасов, а крупный призрак, засевший в мальчишке, определенно стоил тысячи обычных мертвецов, расфасованных по бутылкам. Новая ночная добыча в ловушках поддержала бы Окса до тех пор, пока он не восстановит свои резервы.

За несколько месяцев, прошедших после отчаянной попытки Джейн оставить «Эдем-Олимпию», я видел ее все реже и реже. Мы пользовались одним бассейном, одной столовой и одним гаражом, но наши жизни бесповоротно расходились. Джейн целиком отдалась делам бизнес-парка. Ее мир ограничился долгими часами работы, диаморфиновыми ночами и уик-эндами с Симоной Делаж. Меня все еще беспокоили шприц-тюбики на ее туалетном столике, но в «Эдем-Олимпии» она делала профессиональные успехи. О ней сообщалось в лондонской медицинской прессе, и она завершала работу над диагностическими тестами, которые вскоре должны были охватить всех работников «Эдем-Олимпии» и «Софии-Антиполис».

Он снова мог ощущать несуществующую руку, но она просто вцепилась ему в грудь и была бесполезно холодна, как будто лежала в сумке со льдом. Он и в самом деле посмотрел вниз, на свою неприглядную рубашку, и чуть ли не удивился тому, что не увидел цепких скрюченных пальцев, мнущих материю. Его компас все так же указывал на север – или призрак пребывал в нормальном оцепенелом состоянии, или вновь оказался закапсулирован в душе мальчика, или и то и другое вместе.

Запахи подгоревших креветок и кинзы, похожие на вонь жженой пластмассы, помогли ему быстро преодолеть линолеумный пол и оказаться на тротуаре Фигероа.

И в то же время самая совершенная профилактическая медицина Европы ничего не могла поделать с моей больной коленкой. Инфекция непонятной природы вспыхнула с новой силой — на бактерии, зародившиеся в больнице, не действовали ни антибиотики, ни отдых, ни физиотерапия. Этот старый барометр моих недугов предсказывал шторм. Глядя, как я маюсь по ночам, хромая из комнаты в комнату, Джейн прониклась состраданием и решила прописать мне средство для релаксации мышц и болеутоляющее. Она научила меня делать самому себе инъекции, и умеренные дозы этой смеси принесли долгожданное облегчение, куда эффективнее всех лекарств, предлагавшихся мне высокооплачиваемыми врачами клиники.

Окс презирал процессы биологического приема, усвоения и выведения пищи и, как правило, довольствовался крекерами и бобовым супом, поедая его прямо холодным и густым руками из банок, и водой из брошенных без присмотра шлангов и кранов. Его истинным хлебом насущным были призраки, которых он занюхивал сырыми прямо от написанных от руки палиндромов, или кучек рассыпанных монет, или – редкая случайная удача! – украдкой вдыхал в больничных коридорах или над телом только что упавшего на улице прохожего.



Он помнил, как бродил по коридорам окружной больницы во время войны, когда каждое из сотен окон было окрашено в черный цвет на случай воздушного налета японцев, и призраки недавно умерших пациентов были слишком перепуганы для того, чтобы нормально рассеиваться, и вместо этого теснились по углам и неизменно осведомлялись слабыми голосами, когда он загонял их в бутылки: «Японцев там нет?» И родильное отделение Голливудской пресвитерианской больницы, где ему часто удавалось вдохнуть свежесформировавшиеся виртуальные призраки, отброшенные новорожденными младенцами в напряжении появления на свет…

Вертолеты стрекотали над берегом, операторы снимали сквозь открытые двери. Перед «Карлтоном» возникла небольшая потасовка. По словам американской пары за соседним столиком, крупнейшая голливудская звезда обещала появиться из главных дверей отеля, но обнаружила, что на огромном щите у него над головой рекламируется фильм конкурирующей студии. Звезда вернулась в отель и воспользовалась запасным выходом, оставив свою потрясенную агентшу извиняться перед публикой. Она что-то кричала в мегафон, а десятки рук раскачивали телевизионный фургон. Полицейский, распростертый на лобовом стекле, как каскадер, звал на помощь охранников отеля, а толпа одобрительно подвывала.

Но с тех пор как он в последний раз «прибавил жизни», прошло почти сорок восемь часов – это случилось перед тем, как он попал в дом Парганасов. Он даже не дал себе труда поглотить призраков убитых им родителей Кути, поскольку был уверен, что вожделенный крупный призрак должен находиться где-то рядом; он не хотел прерывать многообещающую погоню для того, чтобы съесть эти две мелочи.

Ошалев от этого шума, я оставил столик немецкому туристу средних лет — он умудрился усесться на мое место еще до того, как я полностью встал на ноги. Я вытер руки о его плечи и захромал к туалетам в задней части бара. Запершись в кабинке, я вытащил из кармана пиджака кожаный футляр со шприцем, прислонился к сливному бачку, поставил больную ногу на крышку унитаза и закатал брючину до колена. Послеоперационные швы побледнели, но боль оставалась — крик о помощи, неумолчно доносящийся со дна моего сознания.

Выйдя на тротуар, он понял, что похолодало и что серый пасмурный свет неба скоро начнет гаснуть к вечеру. Уже через улицу вспыхнула желтой молнией на фоне пепельно-серой стены зигзагообразная неоновая вывеска обувного магазина. Оранжево-черный грузовик «СКЭ» проревел мимо, и он отпрянул – от этого рева.

Я отломал горлышко немаркированной ампулы и втянул в шприц три кубика. Спереди кожа была сплошь исколота, а потому я ввел прозрачный раствор в складку под коленом. Досчитав до двадцати, я почувствовал, как инъекция приносит медленное, но глубокое облегчение, отводя боль все дальше и дальше от меня, словно мебель, задвигаемую в дальний конец сцены.

Две мелочи. Сейчас Окс был бы рад даже одной такой мелочи. Один полный вдох настоящей душевной пищи, чтобы отодвинуть «Кости-экспресс».

Спустив ногу на пол, я огрызнулся через дверь на нетерпеливую женщину, дергающую за ручку. Она прошла в другую кабинку, а я уселся на раковину умывальника спиной к зеркалу, пустил воду и подставил под струю руки. В груди у меня потеплело, и я подумал о Джейн — ослепительная, словно кинозвезда, в обтягивающем черном платье, с меховым палантином на плечах входит она во Дворец фестивалей с Аленом и Симоной Делаж.

Потому что он чувствовал волнение призраков, которых он потребил в прошлом. Они всегда возбуждались, когда ему по какой-то причине приходилось поститься, и в его выдохах слышалось все больше хрипа, и все явственней и явственней слышался их отдаленный рев, будто все они ехали к нему – «Кости-экспресс»! – приближаясь через полночные черные холмы не отмеченных на карте пограничных областей его разума, к горящему посреди нигде одинокому походному костру, которым являлось его сознание.



А я тем временем торчу в сортире на Круазетт, как наркоман после дозы и с такой же способностью воспринимать действительность. На Пасху к нам в гости прилетал мой кузен Чарльз, и мы, к взаимному удовольствию, договорились, что больше не будем делать вид, будто я помогаю ему редактировать журнал. Ему у нас понравилось, на него произвела впечатление новая роль Джейн — врача, делающего международную карьеру, — однако поразила моя трансформация в загорелого, но растерянного супруга, не прекращающего прислушиваться к призракам в саду. Я ни слова не сказал ему о тайной жизни «Эдем-Олимпии».

Его призрачная левая рука сползла с груди и теперь вцепилась в живот, да с такой силой, что Окс морщился, спеша на запад по тротуару 6-й улицы. Он подумал о том, чтобы свернуть, сесть на автобус до – какой тайник был ближе всего? – кондиционера на крыше парикмахерского салона на Белвью-авеню, но мысль о том, как решительно стрелка компаса указывала на запад всего несколько минут назад, и память о раздавленном лице на лестнице гаража Музыкального центра заставляли его поочередно передвигать ноги по ведущему на запад тротуару.

А тем временем мое расследование убийств Гринвуда застопорилось. Между мной и истиной стоял улыбчивый головорез с обгрызенными ногтями. Хотя Уайльдеру Пенроузу и была по нраву моя компания и он великодушно позволял мне обыгрывать его в шахматы, я знал, что он смотрит на меня как на одно из своих подопытных животных, которого можно поглаживать через прутья клетки, где его откармливают для еще одного эксперимента.

Искусственное дыхание изо рта в рот с телом Кута Хуми Парганаса, все еще дергающимся под ним в конвульсиях протеста против скоропостижной смерти, две души, мальчик и крупный призрак, проваливающиеся, обжигая, по трахее к голодным легким Окса. Уже вот-вот, думал он.

Пытаясь выудить из него побольше сведений, я слушал, как он развивает свои психопатические теории. Он организовал еще десяток боулинг-клубов, и я надеялся, что скоро он сам себя перехитрит и доведет свои идиотские пророчества до полного абсурда. Он уговаривал меня вступить в одну из его лечебных групп, и я наконец согласился, намереваясь вести скрупулезный учет жертв и их травм.

Глава 21

Я сидел на заднем сиденье угнанной на вечер машины и смотрел, как оператор — финансовый аналитик из японского банка — записывает «ратиссажи» на видеокамеру. На Ка-д\'Антиб был взломан и разгромлен пустой особняк, принадлежащий египетскому магнату — торговцу недвижимостью. Другая команда, составленная из старших администраторов «Эльф-Маритайм», занялась настоящим пиратством: прямо на набережной Гольф-Жуана захватила моторную яхту, принадлежащую семейству оманских арабов. На этом цветастом судне они доплыли до Иль-де-Лерана, где посадили его на мель и подожгли. С террасы виллы Гримальди мы смотрели, как в небо поднялись языки пламени. В глянцевитых костюмах для подводного плавания — что твой кордебалет Джеймса Бонда! — эти бизнесмены-правонарушители поднимали стаканы с виски за дело терапевтической психопатии.

Как я скоро заметил, предметом особых вожделений этих игроков в боулинг было золото. Я делал вид, что стою на стреме, когда в подземном гараже «Нога Хилтон» жестоко избили несчастного брокера из Саудовской Аравии. Сексуальные нападения дарили необыкновенные чувства. Особо доставалось проституткам постарше — это, видимо, было связано с какими-то детскими психологическими травмами. Я пытался забыть, что держал открытой дверь лифта в высотке в Манделье, когда красивая испанская шлюха, содержательница двухкомнатного борделя, пыталась защитить свою малолетнюю дочку.

И вскоре (через десять лет) Я получил от них ответ. Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса
Я тогда чуть не порвал с Пенроузом, предупредив его, что лечебная программа выходит из-под контроля. Но он знал, что ни я, ни кто-либо другой не пойдет в полицию. Он напомнил мне, что отснятые видеоматериалы связывают всех нас круговой порукой, а радикальная терапия явно приносит результаты. Игроки в боулинг сияли здоровьем, а «Эдем-Олимпия» процветала как никогда. Потоки адреналина, восторг вины и страх преследования перенастроили корпоративную нервную систему, и прибыли взлетели на небывалую высоту.

Солнце укрылось под юбками темных облаков и лишь на миг показалось на западном краю мира, прежде чем исчезнуть за силуэтами холмов Пасифик-палисейдс. Пит Салливан сидел у витражного окна «Спортивного бара Кендалла», и длинные горизонтальные лучи солнечного света пылали алым в глубине стакана «Гиннесс стаут» на полированном столе.

Даже мне стало лучше. Я сидел в кабинке туалета бара «Блю», слушая, как струя воды играет на моих руках. Когда боль утихла, я погрузился в воспоминания о Джейн и о нашем провансальском путешествии… Когда это было? Давным-давно, может быть, годы назад…

Он ждал, пока принесут закуску – жареную моцареллу с соусом маринара и куриные крылышки «буффало» с сельдереем, посыпанные сыром с плесенью – но тем временем заказал еще и стаут, потому что один из преподавателей Сити-колледжа когда-то сказал ему, что в «Гиннессе» имеются все питательные вещества, требующиеся для поддержания человеческой жизни. Это было густым, коричневым и насыщенным, тем не менее он собирался переключиться на «Курз» светлое, как только опустошит этот стакан и таким образом выполнит медицинские предписания. К тому же в этом баре вовсе не было места для курения, так что со следующей сигаретой придется подождать до возвращения в машину. Здесь собирались сторонники здорового образа жизни.



Под потолком было темно, и под балками висело несколько телевизоров, но, похоже, все они были настроены на разные каналы, а включенные на самый громкий звук находились поодаль от Салливана. На ближайшем экране шевелил губами кандидат в президенты Билл Клинтон, а из какого-то другого динамика доносились электрический скулеж и механическое бумканье. Салливан отвел взгляд.

— C\'est stupide… Monsieur![27]

Его ладони все еще были липкими после того, как он отмыл их гелем «Годжо» для мытья рук в крошечном умывальнике своего фургона. Этим утром, поездив за покупками, он нашел неогороженный участок к востоку от Аламеды, среди глухих, без единого окна, стен фабрики по производству пластмассовых изделий и литейного цеха, близ железнодорожных путей и зажатой в бетон реки Лос-Анджелес, и немного повозился со своим стареньким фургоном.

— Пол, ты здесь? Подожди, не умирай…

Солнце все еще ощутимо грело с ясного октябрьского неба, и он снял рубашку и скапулярий, вынул банку пива из только что купленной упаковки на двенадцать штук и только после этого открыл задние двери фургона и вытащил инструменты.

Пробужденный к действительности голосами, я слез с раковины. По фанерной двери молотил кулак. Я щелкнул задвижкой, и внутрь ввалился официант бара. Он обвел взглядом кабинку, ища на полу какие-либо принадлежности наркомана.

За ним стояла Франсес Баринг, ее белые брови тревожно взметнулись вверх. Она прижала ладони к моим щекам, заглянула в мои все еще сонные глаза.

Давление воздуха в шинах оказалось низковатым, и он взял маленький электрический насос, подключил его «крабами» к аккумулятору и присаживался по очереди около каждой шины, попыхивая сигаретой и потягивая холодное пиво, и присматривал, чтобы клеммы кабелей не соприкоснулись из-за того, что насос вибрировал и качался на неровной земле. Потом он залез под фургон и слил масло, добросовестно подставив под черную жижу пластмассовое ведерко, которое следовало закрыть крышкой и сдать для переработки, хотя он намеревался, если так и не появятся никакие должностные лица, оставить ведро тут же, на площадке. Работа завершилась установкой нового масляного фильтра, новых свечей зажигания и заливкой шести кварт масла «Валволин» от –20 до 50 градусов.

— Пол, ты что, прячешься здесь? Тебя кто-то преследует?

В шинах воздух Лос-Анджелеса, в моторе свежее масло. Ничего, связанного с воспоминаниями о бегстве в Аризону – поездке к старому полуразрушенному имению Гудини и опасливом пересечении границ. И он вспомнил о старой теории, согласно которой каждые несколько лет все клетки и каждый атом человеческого тела меняются, и таким образом, тело является всего лишь разновидностью волны, движущейся сквозь время и лишь ненадолго включавшей в себя вещество определенного дня – всего лишь волна, а ни одна из недолговечных физических частиц не проходит весь цикл. Даже шрам ничуть не существеннее, чем колебание, все еще видимое в океанской волне после того, как она преодолела преграду, породившую это колебание, тогда как молекулы воды, которые осуществили контакт, преспокойно остаются далеко позади.

— Нет. А что такое? Извини, я уснул.

— Я подумала, может… — Она сунула в руку официанта пятидесятифранковую банкноту. — Мсье со мной. Всего доброго…

П.Р.У., думал теперь Салливан, прихлебывая надоевшее уже «Гиннесс». Проблемы решаются ускорением. Ему всегда было не по себе при виде углубляющихся людей – молодоженов, всецело отдающихся ипотеке, ремонту крыши и переделке водопровода, решительного предпринимателя, арендующего здание и запасающегося коробками с отпечатанными фирменными бланками. Салливан уже пять лет катался на своем фургоне, но у него и до того были машины, и будут после того, как фургон встретится с той из проблем, которая окажется неразрешимой; даже книги на полке над верхней койкой существовали в волновой форме – томики в мягких обложках, купленные новехонькими, желтели, мялись, рассыпались, некоторое время служили щетками для подметания и в конце концов отправлялись в мусорные баки вместе с выметенным ими мусором, чтобы быть замененными новыми книгами в мягких обложках.

Франсес взяла меня под руку и вывела из кабинки. Запах ее тела, прикосновение ее рук быстро вернули меня к жизни. На ней были солнцезащитные очки и белый брючный костюм, словно она только что вышла из вертолета с мафиозными генералами. Она потянулась, чтобы поцеловать меня, но прежде, чем наши губы соприкоснулись, шмыгнула носом.

Салливан когда-то вычитал цитату у какого-то греческого философа, утверждавшего, что ни один человек не может дважды вступить в одну и ту же реку, потому что река никогда не будет той же самой, и человек тоже никогда не будет тем же.

— Франсес, успокойся… — Я заметил футляр со шприцем, засунутый за кран умывальника, и сунул его в карман. — Я от этой коленки чуть не на стену лез — вот воспользовался болеутоляющим Джейн, и меня повело… о тебе думал.

Слава Богу за это, думал теперь Салливан, подзывая официантку. На ближайшем телевизионном экране, перед каким-то видавшим виды домом, отгороженным желтой полицейской лентой, заинтересованный с виду корреспондент хмурился в камеру и открывал и закрывал рот, как будто лаял, потому что на другом канале, включенном на всю громкость, раздавался оглушительный лай и кто-то время от времени повторял: «Голос!»

— Ненавижу эту дрянь. В один прекрасный день мы встретимся в местном морге. Бармен сказал, что видел тебя — англичанин, très méchant[28]. Мне не удалось развеять его подозрения. — Она закрыла дверь кабинки. — Пойдем-ка отсюда.

Салливан опустил взгляд на стол. Со звуком, без изображения, было лучше. Сегодня он наладил свою портативную радиокассетную деку, укрепленную на полу фургона, и в полуденных новостях услышал, что в Венис-Бич на берег выбросило какую-то гигантскую доисторическую рыбу и из океана выползли омары и перепугали людей на пляже.

Получается, что в Венисе случилось очень своевременное происшествие. Это весьма ободряло. Поводом поездки Деларавы туда был новостной сюжет, а не что-либо иное.

— Я в порядке, с коленкой никаких проблем. — Сон меня освежил, и я был близок к эйфории. Мы вошли в переполненный ресторан, и я показал на Круазетт. — Бог ты мой, там темно.

«Ты не быстродействующий «алкозельцер», ты не растворишься».

Он отогнал навязчиво возникающую в памяти фразу, прежде чем смог опознать голос, который (давным-давно) произнес ее. Лучше уж было бы раствориться, подумал он.

— Нормальное явление. Называется «вечер».

– А теперь я хотел бы переключиться на «Курз» светлое, – сказал он вслух официантке, которая поставила на стол две тарелки, источающие пар, а тепловатый стаут не годился для того, чтобы запивать еду с чесноком, соус табаско и сыр с плесенью. – Знаете что, подайте сразу два пива.

Франсес подтолкнула меня к табуретам у стойки.

«Одно для того, чтобы помянуть, конечно же, растворившийся призрак Сьюки», – подумал он.

Теперь, слегка оглушив голову алкоголем, он пришел к приятной уверенности в том, что волновая форма, являвшаяся его сестрой, благополучно растворилась, рассеялась и выровнялась, а не продолжает существовать после смерти тела, поддерживавшего ее. Деларава отправилась сегодня в Венис лишь потому, что этого требовала работа, сказал он себе, а все призраки покоятся в мире.

Я был рад ее видеть и с удовольствием смотрел, как она роется в своей сумочке в поисках сигарет и зажигалки. Мне нравились ее шутки-каламбуры, ее внезапные сомнения в себе, когда она обвивала меня руками и ни за что не хотела отпускать из своей постели. Она все еще пыталась настроить меня против «Эдем-Олимпии», но одобряла мое участие в «ратиссажах», иногда сообщая о том, какой особняк может быть намечен к разграблению. За это она попросила меня представить ее кое-каким пилотам из аэропорта Канны-Манделье — обаятельной компании французских, американских и южноафриканских летчиков, которые таскали на своих «цесснах» рекламные вымпелы над Лазурным берегом и ходили пропустить по рюмке в тайский ресторан в Ле-Напуле. Она подрядила одного из французов сфотографировать с высоты долину Вар около технопарка «София-Антиполис», вроде бы для составления обзора имеющейся там недвижимости, а позже я видел его летную куртку в ее квартире. Но анестетическое средство Джейн заглушило и эту боль…

Так пусть все это растворится. Слопать этот чрезмерно поздний ленч или ранний обед, позвонить Стиву, приехать к нему, выпить еще несколько банок пива, а потом валить прочь из Л.-А. Из рабочих частей фургона убрано все старое дерьмо, и ты сам, конечно, вытряхнул из души застарелую вину и неуверенность, всего лишь вернувшись в родной город, который давно перерос, и осмотревшись в нем.

Я поцеловал жемчужную помаду ее губ, но ее отвлекал шум на Круазетт. Она придавила сигарету, превратив ее во влажную кашицу, и отодвинула от себя мартини.

Veni, vidi, exii, подумал он, припомнив еще один девиз Сьюки. Пришел, увидел, уехал.

— Жуткий шум, — пожаловалась она. — Давай найдем что-нибудь поспокойнее.

Из ближайшего динамика вырывался рев, наводящий на мысль о переполненном стадионе, но на экране он теперь видел только пляж, открытые ветру баскетбольные площадки, толпу вытягивающих шеи людей в купальных костюмах… яркий солнечный свет – не прямой репортаж.

— Кинофестиваль — народ развлекается на всю катушку.

Видеть Венис-Бич было неприятно – но, бесспорно, это был всего лишь отрывок из сюжета о доисторической рыбе. Возможно, снятого как раз Деларавой. Тут Салливану принесли два пива, и он, зажав в ладони холодный стакан, продолжал поглядывать на экран телевизора.

— Ужасно, правда? Тут запросто могут сшибить с ног самые старые в мире хулиганы.

И большой глоток холодного пива помог ему удержать безмятежное настроение. Теперь я могу смотреть фильмы о Венис-Бич, раз за разом повторял себе он. Все старые призраки упокоены.

— Франсес… — Я прижал ее руку к стойке бара. — Что с тобой? Ты дрожишь, как заяц.

Как только отрывок сменился рекламой какого-то нового автомобиля, который, лихо кренясь, мчался по проселочным дорогам, он допил пиво, взял другой стакан, встал – еда могла и подождать – и направился мимо занятых столов в вестибюль, где находились телефоны и туалеты.

Высыпав горстку мелочи на деревянный пол, он выбрал четвертак, собрав остальное, ссыпал в карман, сунул монету в щель телефона-автомата и набрал знакомый номер.

Она заглянула в зеркальце своей пудреницы, изучая взглядом ресторан у себя за спиной.

Выше пояса стены были обиты пушистым красным бархатом – и ему мельком пришло в голову, что, несмотря на массивные балки под потолком и стенки из матового стекла, разделяющие кабинки, это место было, пожалуй, слишком новым для того, чтобы Делараве могло захотеться тыкать здесь по углам соломинкой и шумно втягивать воздух.

— Мне кажется, за мной следят.

Раздались гудки, а потом на другом конце сняли трубку.

— Меня это не удивляет. Ты похожа на кинозвезду.

– Это ты, Пит? – раздался напряженный голос.

— Я серьезно. Поэтому-то меня и было не застать. Когда я выхожу из офиса, за мной кто-то наблюдает. Я уверена — это один из охранников Цандера.

– А кто же еще? Стив, я…

— И что он делает?

– Откуда ты звонишь, дружище? Да все со мною в порядке, черт возьми! – рявкнул он кому-то в сторону от трубки.

— Ничего. Сидит в припаркованной машине около того места, где убили Дэвида.

– Ну, я сижу в баре – вроде бы в Вествуде, на Уилшир. «Спортивный бар», с множеством телевизоров, и все включены на разные каналы. И все орут. Уже невтерпеж добраться до тебя. Только все же сомневаюсь, что останусь ночевать. Мне нужно возвращаться в Аризону…

— Может, он устроил там демонстрацию протеста?

– Старина, извини, но я только что вывернул на себя полную кастрюлю тушеной фасоли, и это чертовски горячо. Мне срочно нужно в душ. Посиди там еще с полчасика, ладно?

— Пол, я серьезно.

– Без проблем, я тут заказал кое-что перекусить…

— Он работает, Франсес. Ты — важная шишка в отделе управления имуществом. Ты им помогаешь организовывать… развлекательную сторону дела.

– Вот и клёво. Проклятие, эта штука обжигает, как напалм! Как… я имел в виду – как дела у Сьюки?

— Хорошенький эвфемизм. Запиши его. — Она нахмурилась, глядя на оливку в мартини, словно это был «жучок». — По крайней мере, мне это занятие не по душе. А ты готов принять все.

Салливан порадовался тому, что догадался взять с собой пиво. Сделав не без усилия несколько больших глотков, он выдохнул:

— Это неправда. Я жду, когда Пенроуз перейдет все допустимые границы. Когда этот гнойник лопнет, полиции, хочешь не хочешь, придется действовать. Я ненавижу эти расизм и насилие, но «ратиссаж» — это взрослая версия игры «позвони в дверь и беги».

– Прекрасно. Нет, она… да что там юлить: я думаю, что она мертва.

— Очень мягко сказано для человека, который сам увяз в этом по уши. Я рада, что в мою дверь никто не звонит. — Она усмехнулась, пытаясь вернуть себе уверенность, а потом уставилась на меня, как захудалый боксерский менеджер, наставляющий одного из своих бойцов. — Ты под влиянием Уайльдера Пенроуза, я же вижу. Ты задумывался, куда это может привести? Куда он тебя тащит?

— Франсес, меня это никуда не может привести. Прекрати работать на них. Подай заявление на перевод. Кстати, наверно, это ты выбирала арабскую яхту, что они подожгли.

– Иисус. Ты думаешь? – сказал Стив после небольшой паузы. – Она всегда мне нравилась. Знаешь что?! Сделай-ка для меня одну сентиментальную глупость. Закажи от моего имени калуа с молоком в ее память. Сделаешь? Обещаешь?

— Мерзость. Плавучий бордель. Я там побывала — она вся залита спермой. — Франсес ожила, в ее глазах чуть ли не засверкали искорки того пожара. — Нужно бы было и тебе поучаствовать, Пол. Тебе бы понравилось отлупить какого-нибудь богатого араба.

Этот напиток Сьюки предпочитала за завтраком всем другим. Салливан покорно кивнул, воображая, что сотворят с его желудком калуа, молоко и выпитый ранее «Гиннесс». Тут он сообразил, что Стив не мог услышать его кивка и сказал:

— Сомневаюсь. — Чтобы она успокоилась, я отобрал у нее сигареты, потом, понизив голос, сказал: — Ты с нашей самой первой встречи пыталась меня использовать. Почему?

– Ладно, Стив, заметано. Только назови адрес. Объяснять не надо, у меня есть справочник «Томас Бразерс».

— Кто знает? Месть, злость, зависть — изобрети какой-нибудь новый смертный грех. Нам он остро необходим. — Она придвинулась ко мне поплотнее и вытащила сигарету из пачки в моей руке. Словно невзначай сказала: — На сегодняшний вечер запланирована еще одна акция. Крупная.

Стив дал ему адрес на Ла-Грэндж-авеню, и Салливан повесил трубку и вернулся к столу.

— Звонки в дверь?

Жареная моцарелла остыла, но крылышки «буффало» были все еще горячими, и он поочередно опускал их в соус и тертый сыр. Когда к нему снова подошла официантка, он заказал еще два пива и калуа с молоком, хотя решил, что не будет пить коктейль, а просто символически оставит его на столе.

— Кое-что посерьезнее. Они взяли напрокат машины и карету скорой помощи. Из-за фестиваля пришлось обращаться за этим в Марсель и Дижон.

Пригубив свежего пива, он понял, что аппетит действительно приходит во время еды, и, обсосав куриные кости, вновь принялся за отвердевшую моцареллу. Он также начал подумывать о том, чтобы заказать что-нибудь еще, например начос гранде, но тут вернулась официантка и сказала, что его просят к телефону за стойку.

— Путь неблизкий. Откуда ты знаешь?

Он удивленно взглянул на нее.

— Я заказывала обратные билеты на самолет для водителей. Если там есть скорая помощь, значит, будут раненые. Я думаю, они собираются кого-то убить.

– Сомневаюсь, что это меня, – сказал он. – Кого просили позвать?

— Вряд ли. Кого?

– Парня, который пьет калуа с молоком. Вы к нему не прикоснулись, но полагаю, что имели в виду именно вас.

— Трудно сказать. — Она принялась разглядывать себя в зеркале за стойкой бара. — Может, меня. Или тебя. Вообще-то уж скорее тебя.

Это может быть только Стив, с тревогой подумал Салливан и, отодвинув стул, прошел между столами к стойке, на которой увидел белый телефон с лежавшей рядом трубкой. Тут же ему на ум пришел звонок в бар «О\'Хара», в Рузвельте, звонок от Сьюки, с которого началась эта бессмысленная… – нет, эта очистительная одиссея, и, после того как он нервно поднял трубку и сказал: «Слушаю», – ему сразу полегчало, когда он понял, что голос в трубке принадлежал не Сьюки. Тут до него дошло, что он не услышал того, что сказала незнакомая женщина.

— Взяли напрокат машину и скорую? Заказали обратные билеты в Дижон?

– Что?

— А почему нет? Им, наверно, надоело, что ты всюду суешь нос. Ничего такого о Дэвиде, что не было бы известно и им, ты не узнал. Ты принадлежишь «Эдем-Олимпии» не больше, чем эти уличные торговцы-африканцы, которым там всегда достается. Твоя жена практически живет с одной из главных местных шишек.

– Я спросила: это Пит Салливан? – сердито произнесла она.

— Это неправда.

– Да. Вы говорите из дома Стива? Я…

— Нет? Ну, извини. Не хотела тебя задеть за живое. — Она мечтательно улыбнулась, как умный ребенок, а потом схватила свою сумочку. — Меня от этого бара с души воротит. Давай смотаемся отсюда на какой-нибудь здоровый, жизнеутверждающий порнофильм…

– Я жена Стива, и я говорю из телефона-автомата. Он сам обварил себя, вывернул кипящую кастрюлю себе на ногу! И даже на голову! Нарочно! Чтобы получить повод дать мне список покупок и выслать из дома, чтобы я смогла позвонить вам откуда-нибудь, где не услышат эти типы! Вот что он написал для вас в «списке покупок»: «Пит, перезвони мне и скажи, что не сможешь приехать ко мне, пожалуйста, Пит. Не говори по телефону, куда собираешься, и сваливай оттуда. Не знаю, в чем дело, но они хотят взять тебя живым. У меня жена и дети. Желаю удачи, но после следующего звонка не звони мне больше». Написано им собственноручно. Это третий спортивный бар на Уилшир, будь они все неладны, куда я звонила. Теперь я должна бежать в магазин купить еще фасоли, и сыр «джек», и всякой всячины, хоть и знаю, что мы, слава богу, больше не станем готовить эти чертовы бобы, но ведь нужно, чтобы эти типы сочли естественной мою вылазку по магазинам! Когда вы скажете, что не сможете навестить нас, они уйдут, так что звоните. А потом забудьте о том, что знакомы с нами!



– Ладно, – негромко сказал он, хотя она уже повесила трубку. Официантка стояла поблизости, наблюдая за ним, поэтому он улыбнулся ей и спросил:

Мы неторопливо фланировали по Круазетт; то и дело нам приходилось сторониться, чтобы нас не затоптали группки преследователей лимузинов, координировавшие охоту на знаменитостей по мобильным телефонам. Я думал о специальной акции, о которой сказала Франсес. Но я был слишком уж легкой добычей: калека, чья жена — одна из ключевых фигур в клинике, экс-пилот, с трудом выжимающий педаль сцепления своего старенького «ягуара».

– Можно мне сделать местный звонок? – Когда она пожала плечами и кивнула, он продолжил: – И, пожалуйста, еще «Курз».

Но угроза, как того и хотела Франсес, задела меня. Эта женщина постоянно играла моими эмоциями и привязанностями, искусно вплетая их в ткань собственных страхов. Лежа рядом со мной на постели в Марина-Бе-дез-Анж в объятиях безбрежной искривленной ночи, она посматривала, как я ласкаю ее бедра и стыжусь переполняющего меня чувства к ней. Она никогда не понимала тайной логики «Эдем-Олимпии» и все еще думала, будто старшие управленцы бизнес-парка идут на поводу у своей подспудной жажды убийства и насилия.

Он снова набрал номер Стива, и снова Стив почти сразу снял трубку.

— Пол? — Когда я прекратил разглядывать машины на Круазетт, она вцепилась в мою руку. — Ты что-то увидел?

Я показал на центральную полосу, где росли пальмы, огороженные для защиты от мастеров граффити. На островке травы стоял плотный человек с рыжеватыми волосами и носом пьяницы и посматривал на толпу.

– Стив, – сказал Салливан, – это Пит. Я звоню из другого бара; я остановился на Голливуд-бульваре. Слушай, старина, у меня изменились обстоятельства, и я не смогу навестить тебя нынче вечером. Пришлось срочно уехать из города… позвоню тебе, когда приеду в следующий раз, лады? Как-нибудь, на будущий год, наверное.

— Редактор «Ривьера ньюс»… — Франсес повернулась. — Это он?..

Возвращаясь с очередным стаканом пива к столику, он между делом подумал о том, покажутся ли «этим типам» оправдания Стива более искренними, чем они показались Питу.

— Мелдрам. Хочешь с ним поговорить?

Он шел, опустив глаза, и внимательно следил за тем, как каждый башмак по очереди принимал на себя его движущуюся массу, а спину держал напряженной, как будто шел по гребню высокой стены.

— Нет. Он за нами наблюдает. Он знает, сегодня должно что-то случиться.

В конце концов он тяжело опустился на стул и на всякий случай накрыл салфеткой стакан калуа с молоком.

— Так оно и есть. И ты в самом центре событий. — Австралиец записал что-то в свой блокнот. — Ведь он журналист. Ищет чего-нибудь жареного.

«Это были люди Деларавы, – тупо думал он. – И я могу хоть пить всю ночь напролет, хоть бежать к фургону и драпать в Аляску – это не изменит очевидного факта, что она собралась, снова…»

Он вздохнул, допил пиво и выдохнул с такой силой, что голова закружилась.

— Уйдем прочь. Давай сюда — куда угодно… — Она потащила меня вверх по лестнице, и я чувствовал, как ее бьет дрожь. В здании сдавались квартиры в краткосрочную аренду — снимали их маленькие независимые продюсеры, и на каждом балконе висело полотнище, рекламирующее последний фильм компании.

Она снова собралась поглотить призрак моего отца. «По неведомым причинам она не может просто позволить ему покоиться в мире.

— «Когда учитель смеет»… «Убийцы школьниц»… — прочел я вслух. — Манила, Пукет, Тайвань. Мелдрам о них говорит: весь штат — один человек, мальчишка и собака.

Сегодня она поехала в Венис из-за истории с рыбой, это точно, но история с рыбой, судя по всему, случилась из-за того, что призрак моего отца возвращается из моря там же, в Венис-Бич, где он утонул тридцать три года назад. Ну вот, вернулись мы к началу, мысленно пропел он.

— Мужчина держит камеру, а мальчишка… Пол, тебе это и в самом деле интересно? — Франсес уже успокоилась и теперь ждала моего ответа. — Это все есть на видео. Ты сидишь на кровати и выбираешь один из шести телеканалов.

Деларава хотела бы заполучить меня живым – в качестве приманки. Не как часть маски, какую составляли мы со Сьюки, а для этого раза, как приманку».

— Групповой секс, ослы, водный спорт? Смесь Крафта-Эбинга^{74} и «Видео-восемь»?

С дрожью отвращения Салливан вспомнил, какой толстой, и помолодевшей, и счастливой становилась Деларава каждый раз после того, как всасывала очередного призрака через одну из своих сигарет с гвоздичной отдушкой.

— Прошу тебя… Здесь не Сурбитон или Мейда-Вейл. Все очень пристойно — пожилые мужчины с брюшком вполне нормальным способом сношаются с четырнадцатилетними девочками. Бога ради, никаких тебе извращений. — Она взяла меня за руку, как любезный гид — туриста. — «Cahiers du Cinéma»[29] утверждает, что истинное будущее кинематографа — порнофильмы.

Можно бы предположить, что один призрак ничем не хуже другого… но в таком случае почему же она снова принялась охотиться за его отцом? В тот сочельник 1986 года и Пит и Сьюки испытывали крайне неприятные ощущения из-за самого факта своего физического присутствия в Венис-Бич, да еще и с Деларавой, потому что именно там в 1959 году, когда им было по семь лет, утонул их отец, – но лишь уже под вечер, когда Сьюки рассыпала содержимое обувной коробки, которую притащила с собой Деларава, они со Сьюки узнали, за каким призраком шла охота в тот день. Деларава скорее всего рассчитывала вдохнуть свою добычу, не вызвав у двойняшек даже подозрения, но выпавшие бумажник и брелок для ключей принадлежали – это бесспорно и ужасно – их отцу.

— В таком случае…

Мы вошли в вестибюль здания. За стеклянными дверями располагалась приемная, напоминавшая регистрационную стойку на конференции педиатров. Две средних лет азиатки с физиономиями отставных крупье сидели за покрытым байковой скатертью столом перед пультом с номерами комнат и логотипами фирм. На столе стопкой лежали брошюрки и рекламные листовки с изображением хорошо ухоженных и улыбающихся детей, едва достигших поры созревания, словно иллюстрации к семинару по краснухе или коклюшу.

Старик утонул, и они при этом не присутствовали. И потом Лоретта Деларава попыталась сожрать призрак старика – и, что Пит Салливан понял, только отъехав далеко по безликой 5-й автостраде в сторону Сан-Франциско, а Сьюки, вероятно, тоже во время собственного бегства, – они сбежали, не забрав ни бумажник, ни ключи.

— Франсес, постой.

Салливан крепко сжимал еще не согревшийся стакан из-под пива, чтобы руки не дрожали, и чувствовал, что его лицо покрылось холодным потом. Сейчас он полностью понял Сьюки и позавидовал ее самоубийству.

— Что такое? Тебе не нравится выбор?

— Это не для меня.

Она должна была поступить так. Как можно спрятаться навсегда в бутылке – если не стать прозрачным самому. Раствориться (как быстродействующий алкозельцер), чтобы превратиться в волновую форму, распространяющуюся куда угодно без всяких связей с физической материей, даже со стрелкой компаса, которую сам факт твоего существования мог бы сдвинуть с места, тем самым выдав твое присутствие.

— Откуда ты знаешь? Ты уверен?

Он не мог думать о трех банках рутбира, тоже выпавших из той же обувной коробки; одна из них подкатилась прямо к его ноге и оросила ботинок крохотным клочком стародавней коричневой пены, но он знал, до кома в горле, что они с сестрой предали отца в тот день, в тот холодный зимний день 1986 года, тем, что бездумно разбежались, оставив символы, имеющие власть над призраком отца, в руках Деларавы.

— Абсолютно. Ты меня с самой первой встречи принимаешь не за того.

«Но я все еще жив, – думал он, – и я вернулся в Л.-А. Я должен спасти его от нее. И я не могу посмотреть ему в лицо».

— Пожалуй. — Казалось, она почувствовала облегчение, но тут же невзначай добавила: — Дэвиду здесь нравилось.

— Гринвуду? Меня это удивляет.

– …призраки мертвых членов семьи, – донесся из одного из телевизионных динамиков спокойный мужской голос, – но, согласно одной из версий полицейских следователей, эффекты, представляющиеся сверхъестественными, были вызваны каким-то электрическим или газораспыляющим аппаратом, который мог взорваться и загореться, став причиной пожара, который нанес серьезный ущерб психиатрической клинике и убил троих из пациентов доктора Элизелд. Еще несколько человек все еще пребывают на лечении в больнице из-за психологической травмы, полученной во время трагедии, случившейся в тот Хеллоуин.

— Это было что-то. Колоссальная шутка. Ему было любопытно — можно сказать, он сам работал на том же поприще.

— Это шутка? — Я посмотрел на азиаток. Одна из них пыталась улыбнуться, и на месте ее рта появилась какая-то странная щель — нора, ведущая в ад.

Салливан поднял глаза на ближайший экран, но там были только бегающие по зеленому полю футболисты. Он отодвинул стул, повернулся и на одном из отдаленных экранов увидел белокурого человека в костюме, стоявшего на подиуме в студии информационной программы. Тут же интерьер студии сменился фотографией худощавой темноволосой женщины со вздернутыми бровями и открытым ртом, которая стояла в дверном проеме. Ее глаза были закрыты.

Это похоже на снимок, которому позировали по времени бара, подумал Салливан, ощутив на загривке холодные мурашки. Кем бы ни была эта женщина, она, кажется, предвидела вспышку.

Я вышел на Круазетт в безопасность телевизионных огней. Рядом остановился лимузин с вымпелами «Эдем-Олимпии» — его дальнейшее продвижение застопорила толпа, которая вдруг выплеснулась на мостовую, словно волна, бьющаяся между причалами тропической гавани. Я отчетливо увидел Джейн на заднем сиденье между Аленом и Симоной Делаж. Все — в вечернем платье, на плечах у Джейн норковый палантин Пенроуза. Она смотрела в сторону моря, словно забыв о фестивале и погрузившись в собственные мысли о модемной сети и массовом медицинском тестировании. Она казалась усталой, но из-за этого еще более красивой, а я гордился ею и радовался, что я — ее муж, несмотря на все то, что сделала с нами «Эдем-Олимпия».

– И сегодня, – продолжал голос корреспондента, – спустя почти два года после трагического несчастного случая, к которому привело шарлатанство, доктор Элизелд, по имеющейся информации, вернулась в Лос-Анджелес. Полиция сообщает, что этим утром она пришла в расположенный на Амадо-стрит дом Маргариты Гонзальвес, вдовы одного из пациентов, умерших в результате так называемого сеанса, и, вынув пистолет, сделала четыре выстрела! Миссис Гонзальвес смогла сделать эту фотографию Элизелд непосредственно перед тем, как дисквалифицированный психиатр предположительно начала стрелять. Полиция проверяет сообщения о том, что Элизелд, возможно, впоследствии замаскировалась и угнала автомобиль.

На экран вернулась студия, в которой к диктору присоединился еще один белокурый мужчина в костюме.

На откидном сиденье расположился Паскаль Цандер, не сводивший глаз с декольте Джейн. Он был пьян и вел себя нахально; грубовато жестикулируя, он говорил что-то Алену, которому, кажется, изрядно надоел. Симона держала Джейн за руку и, стараясь отвлечь ее от Цандера, комментировала ей на ухо поведение толпы.

– Врачу, исцелися сам, – торжественно провозгласил новый участник. – Трагическая история неуместной веры, согласны, Том?

Когда машина застряла в пробке, Ален что-то сказал шоферу. Передняя пассажирская дверь открылась, и из машины вышел Гальдер, одетый в изысканный смокинг с черным кушаком; на его манжетах поблескивали золотые запонки. Он заметил меня на ступеньках здания, скользнул взглядом по названиям фильмов на полотнищах, свешивающихся с балконов, и, чуть помедлив, взметнул в ночной воздух ладони, как будто обескураженный моим кинематографическим выбором на этот вечер.

– Конечно, Эд, – согласился серьезный диктор. – Хотя медицинские власти теперь полагают, что многие из народных средств, которые используют эти curanderias и hierverias[29], могут действительно приносить пользу. Но из-за шарлатанов, эксплуатирующих людскую доверчивость и преувеличивающих истинные достоинства подобных подходов, все направление пользуется дурной славой.

— Пол, кто это был? — Франсес махнула вслед тронувшемуся лимузину. — Кажется, Гальдер…

Корреспонденты определенно готовились перейти к хеллоуинской тематике и предстоящему празднованию Дня умерших в местных латиноамериканских сообществах и вскоре переключились на киносюжеты, где демонстрировались укрепленные на длинных палках стилизованные черепа из папье-маше, которыми размахивали люди с раскрашенными в черные и белые цвета лицами, и венки из ноготков. Салливан вновь повернулся к столу и хмуро поглядел на похожую на призрак фигурку, получившуюся из стакана, накрытого салфеткой. Напиток мертвой женщины, напиток самоубийства. Он не собирался прикасаться к нему.

Вероятно, катастрофический «так называемый сеанс» этого психиатра два года назад был шумной новостью. Но Салливан никогда не читал газет и потому и не знал о ней.

— Джейн с Делажами и Паскалем Цандером. У нее был такой счастливый вид.

Она проводила сеанс в своей психиатрической клинике, рассуждал он, во время Хеллоуина, а ведь это опасная ночь даже для сеанса, который мог и не предполагать обращения к истинно сверхъестественным эффектам. И что-то, конечно же, произошло – выжившие пациенты, очевидно, видели «мертвых родственников», а потом огонь и взрывы или что-то еще, и три ее пациента умерли. (Конечно, полиция прежде всего предположила, что причиной несчастья стал взрыв какого-то дурацкого «аппарата».)

— Отлично, на просмотре никто не умер от скуки. Они едут на вечеринку на виллу Гримальди.

Если она живет по времени бара, о чем говорит та фотография, в этом нет ничего удивительного: теперь она, – как и все мы, обладающие повышенной чувствительностью к тому миру, – связана с призраками угрызениями совести.

— Цандер, кажется, пьян. Слишком пьян для шефа службы безопасности.

Салливан понял из сообщения, что доктор Элизелд сбежала из Лос-Анджелеса после пожара и гибели пациентов. Почему же она вернулась сюда – и опять в Хеллоуин? Уж конечно, не для того, чтобы застрелить эту вдову. Ему казалось, что если там действительно стреляли, то целиться должны были как раз в Элизелд. Элизелд, вероятно, возвратилась с идиотским намерением все исправить.

— Кое у кого он вызывает беспокойство. Поговаривают, что его сменят. Пожалей меня, Пол. Мне нужно будет разговаривать с ним на вечеринке. Этим блудливым рукам самое место там, на крыше «Нога Хилтон», у самурая…

«Принесите извинения всем, живым и мертвым.

Но…

Я провожал взглядом удаляющиеся габаритные огни лимузина, и на какое-то мгновение мне показалось, будто Джейн оглянулась и посмотрела на меня.

— Вилла Гримальди? Я поеду с тобой.

Сдается мне, что она действительно может вызывать призраков, – думал он. – Устраивает ее это или нет, но такое впечатление, что она подлинный медиум, пусть и случайно обретший эту способность.

— А приглашение у тебя есть?

Она могла бы, вероятно, призвать и призрак моего отца, и я мог бы – отделенный от него медиумом, поговорить через эту преграду, как стыдливый прихожанин на исповеди, через ширму – предупредить его».

— Я протараню ворота.