— Я — чудовище. Мы оба знаем это. И все необходимые доказательства уже есть.
Наличие пули, рикошетом ударившей в голову уже убитого выстрелом в затылок польского офицера и только поверхностно вдавившей черепную коробку, дает основание заключить, что этим выстрелом был раньше убит другой офицер и что пуля при выходе из его тела проникла в труп другого, уже расстрелянного и лежащего в могиле. Это факт позволяет предположить, что расстрелы, по-видимому, происходили уже в могилах, чтобы избежать переноски тел.
— Дело не в доказательствах.
крупного костного дефекта, с тем или другим числом отходящих трещин и следами краевого многооскольчатого перелома.
— А в чем?
Декер устало прислонился к оконной раме: в последнее время его полнота все чаще давала о себе знать.
— Я не понимаю вас, Буни, — сказал он.
Буни отвел взгляд от доктора и посмотрел на небо. Легкие облака неслись по нему, подгоняемые юго-восточным ветром. Как привольно, наверное, там, наверху, думал Буни.
Быть легче воздуха и мчаться в этой небесной голубизне. А здесь так тяжело… Так давит страх и сознание своей собственной вины.
Это — основной тип поражения. Все осмотренные черепа представляют этот тип, с небольшими и малосущественными вариациями. Из этих последних могут быть отмечены:
— Я потратил четыре года на то, чтобы разобраться в вашей болезни, и надеялся, что смогу вылечить вас. Я думал, что уже близок к успеху. Я думал…
Декер замолчал, не в силах справиться с нахлынувшими на него чувствами. Несмотря на свое состояние, Буни не мог не видеть, как глубоко страдает этот человек, но помочь ему ничем не мог. И он просто смотрел на летящие облака, такие легкие и светлые, и думал о том, что впереди его ждет только мрак и безысходность.
— Когда полиция заберет вас, — пробормотал Декер, — не только вам предстоит ощутить всю тяжесть одиночества. Я ведь тоже остаюсь один. Вас будет лечить кто-то другой, какой-нибудь тюремный психиатр, а меня больше никогда не пустят к вам. Поэтому я прошу… Дайте мне еще время, чтобы я мог разобраться во всем… прежде чем между нами будет все кончено.
1. В большинстве налицо одна пара этих отверстий. В нескольких случаях — две пары, а в одном случае — три пары. Характер всех отверстий и их локализация соответствуют типу.
«Он говорит так, будто мы любовники, — промелькнуло в голове у Буни, — будто наши отношения для него действительно дороже жизни».
— Я знаю, что вам сейчас нелегко, — продолжал Декер. — Но у меня есть лекарство для вас. Вот… таблетки… Они облегчат ваше состояние хотя бы на то время, пока мы не закончим…
2. Вариации входных отверстий не значительны. В двух случаях грубые разрушения затылочной кости и дна задней черепной ямы, с разрушением чешуи и тела затылочной кости в одном черепе, а в другой и пирамидки височной кости.
— Я не ручаюсь за себя, — сказал Буни. — Вдруг я снова кого-нибудь убью?
— Не убьете, — ответил доктор с завидной уверенностью. — Вы просто станете крепче спать по ночам, а все остальное время я буду рядом. При мне с вами ничего не случится.
— Сколько времени вам надо?
3. Вариации выходного отверстия более значительны. Они могут касаться и локализации, и формы отверстия, и числа трещин и объема разрушенных костей. Выходные отверстия располагаются очень часто в задней стенке глазницы, могут отклоняться к лобному бугру или в полость носа.
— Буквально несколько дней. Ведь это не так много, правда? Мне очень нужно выяснить, почему все так получилось, почему мы потерпели крах.
Мысль о том, что придется пережить все заново, ужаснула Буни. Но он был в долгу перед доктором и не мог лишить его последнего шанса. Быть может, ему удастся откопать хоть что-нибудь из-под руин их внезапно рухнувших надежд.
Лишь редко выходное отверстие в виде правильной круглой дыры с ровными краями. Чаще же эти более крупные дыры, неправильных очертаний, с неровными краями и тем или другим числом отходящих от краев отверстия трещин. В нескольких случаях это — грубые и обширные костные разрушения.
— Хорошо. Только, пожалуйста, не очень долго, — сказал он.
— Спасибо, — ответил доктор. — Для меня это очень много значит.
— А таблеток мне понадобится много…
Расстрелянные, по-видимому, были умерщвлены во рвах, так как у трупов найдены портфели под мышкой.
В своем лекарстве Декер был уверен не зря. Таблетки оказались настолько сильными, что порой Буни не мог с уверенностью назвать даже своего имени. Он легко засыпал и был счастлив хоть на время избавиться от своего получеловеческого существования.
Декер сдержал свое слово и давал Буни лекарство по первому требованию. А когда тот немного приходил в себя, они снова принимались за поиски доказательств. Однако ясности по-прежнему не было — какие-то двери, какие-то лестницы. Он все чаще и чаще терял контакт с Декером, а тот еще пытался проникнуть в глубины его больного мозга. Однако у Буни не осталось уже никаких мыслей, никаких чувств. Только сон, гнетущая тяжесть вины и неисчезающая надежда, что скоро всему этому наступит конец.
Трупы лежат почти все ничком, тесно друг к другу и один на другом. С боков ряды ясно различаются, в середине трупы лежат более беспорядочно. Ноги почти у всех вытянуты. По-видимому, имеется налицо определенный способ складывания трупов.
Трупы лежали в беспорядке, часто ничком, иногда лицом вверх. Во всех общих могилах это наблюдалось, как правило.
Осмотр черепов расстрелянных немцами показывает тождество методов убийств в Орле и в Катынском лесу. Говоря словами протокола немецких «специалистов», исследовавших трупы в Катынском лесу, — орловские жертвы убиты «выстрелом в затылок...
а) выстрел проходит глубоко в затылок и идет в затылочную кость,...
а) пуля калибра ниже 8 мм...
а) при неизменно повторяющейся локализации выстрела, при чем направление пути выстрела повсюду одинаково и представляет лишь небольшие отклонения».
Слова и термины немецких экспертов вполне приложимы в отношении немецких орловских жертв — «удивительное однообразие ранений и локализация выстрела в очень ограниченной части затылочной кости позволяют заключить, что выстрел производился умелой рукой».
Таким образом, установленное тождество «метода» убийств в Орле и убийств в Катынском лесу является знаменательным и дает несомненное доказательство, что «умелая рука» было одна и та же и обличает немцев как виновников Катынской трагедии.
В надежде скоро иметь возможность поехать в окрестности Смоленска и иметь возможность вновь вырыть трупы польских офицеров, я составил коллекцию из 25 черепов казненных немцами русских граждан для установления несомненного тождества ран и, в случае нужды, предварительно предъявить их представителям наших союзников.
Черепа в настоящее время тщательно изучаются мною и проф. Смирновым — патолого-анатомом Нейрохирургического института, а на месте были изучены главным судебным экспертом фронта доцентом Огарковым и главным патолого-анатомом фронта Д.Н. Выропаевым — профессором 1-го ММИ
б) совместно с их бригадами.
И только Лори, вернее, воспоминания о ней изредка врывались в его затуманенное сознание. Он слышал ее голос, чистый и звонкий. В памяти всплывали слова, сказанные ею когда-то. В общем-то незначительные фразы, но они ассоциировались с чем-то очень дорогим для него. Правда, с чем именно, он вспомнить не мог. Таблетки начисто лишили его способности представлять что-либо. И ему оставалось лишь мучиться, слыша ее голос как будто бы совсем рядом и не имея возможности сопоставить ее слова с воспоминаниями из прошлого. Но хуже всего было то, что он знал: все это связано с женщиной, которую он любил и которую больше никогда не увидит, может быть, только в суде. Ведь это ей он дал обещание и нарушил его буквально через несколько недель. В его нынешнем ужасном состоянии это невольное предательство казалось таким же чудовищным, как и преступления, изображенные на фотографиях. Нет ему прощения!
Член Чрезвычайной Государственной Комиссии
…А лучше всего смерть. Он не знал точно, сколько времени прошло с тех пор, как Декер уговорил его подождать еще несколько дней, но он был уверен, что с честью выдержал это испытание. Больше ему вспоминать нечего. Осталось одно — пойти в полицию и во всем признаться. Или самому сделать то, на что уже власти не надеются, — уничтожить чудовище.
Он не стал, конечно, посвящать Декера в свой план, потому что знал — доктор приложит все усилия и не допустит самоубийства своего пациента. Поэтому он терпеливо дождался вечера и, пообещав Декеру прийти утром, отправился домой, чтобы приготовиться к самоубийству.
по установлению и расследованию злодеяний
Дома его ждало еще одно письмо от Лори, четвертое за это время, в котором она настойчиво просила сообщить, что случилось. Он читал его медленно, с трудом улавливая смысл. Даже пытался написать ответ, но не смог. Мысли путались, слова теряли свой смысл. Он встал и, положив письмо Лори в карман, вышел из дома в поисках смерти.
Ему не повезло. Бросившись под грузовик, он остался жив и, истекающий кровью, был доставлен в больницу. Позже он понял, что так оно и должно было случиться, что смерть обошла его стороной преднамеренно. Но тогда, сидя в белой больничной палате, он думал только об одном: как несправедлива к нему судьба. У других людей он с чудовищной легкостью отнимал жизнь, а сам не мог умереть. Даже здесь удача не улыбнулась ему.
Однако именно эта комната станет началом его новой жизни. Именно в ее стенах он услышит слово, которое однажды ночью поманит его за собой туда, где ему предстоит встретиться со сверхъестественным и мистическим.
немецко-фашистких захватчиков
Мидин. Что-то объединяет его с этим названием. Обещания, данные в ночи… Только его клятвы в вечной любви очень скоро были нарушены, а то, что обещает Мидин, неподвластно даже смерти.
(Академик H.H. Бурденко)
ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 114. Д. 8. Л. 18-24. Копия.»
Понимаете, о чем письмо? Еще до того, как Бурденко увидел эксгумированные в Катыни трупы, на основании описанного самими немцами способа расстрела, Николай Нилович точно установил исполнителей. Он до этого видел сотни трупов именно с такими повреждениями и эти сотни трупов – дело рук немцев, их «фирменный» почерк.
Потом Комиссия под его руководством установила, что трупы поляков не могли быть закопаны ранее 1941 года. Ученые паталогоанатомы это установили. Люди, обладавшие профессиональной подготовкой в этой области. Дырки в черепах – от немецкого оружия. Гильзы и пули, обнаруженные в могилах – немецкие. Шпагат, которым руки расстрелянных связаны – немецкий. Еще и свидетели нашлись. Еще и документы на трупах, датированные 41-м годом нашлись.
Глава 3
Да любой криминалист после этого тему с Катынью будет считать закрытой. Немцы изобличены полностью и бесповоротно. Но тут находятся у Горбачева в «Особой папке» какие-то бумажонки, в которых написано – расстреляли наши по приказу Сталина.
За годы своей болезни в стенах психиатрических клиник, да и не только там, Буни часто встречал людей, страдающих и несчастных, которые хранили у себя какие-то талисманы, свято веря, что они могут защитить их от новых бед и испытаний. Он быстро понял, что нельзя относиться к этому с пренебрежением. Собственный горький опыт показал ему: нужно иметь хоть что-нибудь, способное удержать тебя от последнего шага. Чаще всего это были простые безделушки — ключи, книги, фотографии, то есть все то, что напоминало несчастным о чем-то очень личном, добром и светлом. Но было и нечто такое, что принадлежало всем. Буни не раз слышал слова, которые считались среди этих людей святыми: какие-то бессмысленные рифмовки, имена богов. Таким же магическим было слово Мидин.
У любого адекватного криминалиста сразу появятся вопросы не по поводу – кто расстрелял, а к происхождению этих бумаг в «Особой папке». Если вас осудят на основании представленных вашим соседом писем, написанных похожим на ваш почерком, о том, что вы давно обещали убить тещу соседа, которую он, сосед, ненавидел, а теща зарезана ножом соседа, на котором сохранились его отпечатки пальцев, вы согласитесь с приговором? Еще добавим, что этот гипотетический сосед был неоднократно судим за убийства людей ножом и почерк убийства гипотетической тещи один в один с теми убийствами, за которые сосед был судим.
Буни часто слышал название этого места, в основном от людей, которые находились уже у последней черты. Ми-дин… Там можно было спрятаться, укрыться от всех и от всего, там прощались все грехи, как реальные, так и вымышленные. Буни не знал, откуда появилась эта легенда, да никогда и не интересовался этим. Он не нуждался в прощении. Так ему, во всяком случае, казалось. Теперь все изменилось. Ему было в чем покаяться. Долгое время он был в неведении, и вот Декер помог ему сделать страшное открытие. И никакие силы не смогут освободить его от этой душевной тяжести. Теперь он стал совершенно другим. Мидин манил его.
Ваш адвокат в ходатайстве о пересмотре дела насчет убийства тёщи прямо напишет: это не приговор, а какой-то анекдот. Но открываем одну очень известную статью ученого-историка Виктора Земскова и читаем в ней:
Погруженный в свои тяжкие мысли, он и не заметил, что находится в палате не один. И вдруг кто-то хрипло произнес:
— Мидин.
«Польские офицеры, расстрелянные в Катыни, тоже включены ЧГК (Чрезвычайной Государственной Комиссией – авт.) в общее число жертв фашистского геноцида, поскольку это преступление высшего советского руководства было тогда приписано гитлеровцам».
Сначала он подумал, что это ему просто слышится, как голос Лори. Но когда звук повторился, он понял, что говорят из другого конца комнаты. Буни с трудом поднял веки, липкие от крови, и повернул голову. В дальнем углу палаты сидел какой-то человек — очевидно, еще одна жертва дорожно-транспортного происшествия. Он не отрываясь смотрел на дверь своими безумными глазами, как будто ждал, что в любой момент там может появиться его спаситель. Сказать что-либо определенное о возрасте или внешности этого человека было практически невозможно — все его лицо было залеплено грязью и запекшейся кровью. «Я, должно быть, выгляжу не лучше», — подумал Буни. Впрочем, его это мало волновало. В нынешней ситуации они действительно имели много общего — товарищи по несчастью.
Думаю, этого достаточно для того, чтобы вы смогли составить своё мнение о В.Земскове, которого наша левая полусбрендившая публика любит и ценит за честность и объективность, как об ученом. Земсков примерно такой же ученый, как и сочинители анекдота про «грёбанную нацию».
Но если Буни в своих джинсах, поношенных ботинках и черной тенниске не представлял собой ничего особенного, то во внешнем облике другого пациента было немало примечательного. Длинное, монашески строгое пальто, седые волосы, стянутые на затылке в хвост, спускающийся до середины спины, блестевшая на шее цепочка, которая едва виднелась из-за высокого воротника, и, наконец, два искусственных ногтя на больших пальцах обеих рук, судя по всему, серебряные, очень длинные, загнутые крючком.
В этой же статье В.Земсков спорит с неким своим оппонентом о масштабах раскулачивания. Кто его оппонент – немного погодя. Те, кто читал работы Земскова и интересовался его научной деятельностью (если только эту деятельность можно так назвать), знают, что он считается крупным специалистом по периоду коллективизации, самые известные его труды именно репрессий по отношению к кулакам касаются. Есть даже книга за его авторством «Сталин и народ. Почему не было восстания», в которой этой теме отведено центральное место. Вот вам высказывание этого крупного специалиста по истории СССР периода коллективизации: «При желании этот список можно продолжить и за счет включения сюда миллионов крестьян, которые из страха перед властями «добровольно» вступали в колхозы и у которых была отчуждена земельная собственность (за исключением приусадебных участков) и превращена в «обобществленную». Радикальная аграрная реформа, каковой являлась коллективизация, имела ярко выраженный конфискационный характер, и от нее в той или иной степени пострадала большая часть крестьянства, т.е. не 10 млн., а значительно выше».
И вот этот человек произнес заветное слово.
— Вы возьмете меня с собой? — спросил он тихо. — В Мидин?
Это так Виктор Николаевич спорил со своим оппонентом насчет числа репрессированных во время коллективизации. Оппонент считает, что раскулаченных было 10 млн., а Земсков насчитал только 4 млн., изучая чисто объективно-научно данный вопрос.
Его взгляд был по-прежнему прикован к двери, а слова, казалось, обращены к кому-то другому. И вдруг совершенно неожиданно, без всякого предупреждения, он повернул свою окровавленную голову и со злостью плюнул в сторону Буни.
Я в этой книге не буду касаться той откровенной дури, которую Земсков сочинил о раскулачивании. У меня только один вопрос к тем, кто его считает ученым-историком: каким образом вы, уважаемые, умудрились не заметить, что этот специалист не знает, что в процессе коллективизации никакого отчуждения земельной собственности у крестьян не было и в помине? Частная собственность на землю в РСФСР была запрещена с 1917 года, а в остальном СССР – с момента образования государства. Земля государством крестьянам передавалась не в собственность, а в пользование. Нечего было при коллективизации конфисковывать. И нечего было, в плане земельной собственности, превращать в «обобществленную», по выражению Земскова. Земля никогда не была в СССР не только в частной собственности, но и в общественной тоже. Она не принадлежала колхозам, она им только передавалась в пользование. И приусадебные участки крестьян никогда не находились в их собственности. Эти участки выделялись крестьянам колхозами из земли, выделенной государством колхозам в пользование. Земля приусадебных участков была в государственной собственности.
— Убирайся отсюда вон! — сказал он. — Это из-за тебя они не приходят. И не придут, пока ты торчишь здесь.
Буни был слишком слаб, чтобы ответить, да и подняться у него не хватило бы сил. Поэтому он решил не обращать внимания.
Даже в вопросе «добровольного» вступления в колхозы… Это в Перестройку началась муть в российской исторической науке насчет принудительной коллективизации, стали сочинять, что тех, кто отказывался записываться в колхоз – раскулачивали. Только каким-то образом по всему СССР до самой смерти Сталина вполне себе спокойно существовали единоличные крестьянские хозяйства. Да, были такие, которые отказывались вступать в колхоз и их раскулачивали. Кулаков. Зачем кулаку нужен был колхоз? Раскулаченные потом в злобе и говорили, что они были честными тружениками, исправными хозяевами, никакими не кулаками, а их голытьба и партийцы сослали в Сибирь за отказ вступить в колхоз.
— Убирайся! — повторил незнакомец. — Таким, как ты, они не показываются. Неужели непонятно?
Буни закрыл глаза.
«- За что сидел?
— Черт! — снова послышался хриплый голос. — Я пропустил их! Пропустил!
-Да ни за что!
Он встал и направился к окну, за которым стояла черная ночь.
-Все ни за что. А все-таки?»
— Они прошли мимо, — неожиданно грустно пробормотал он. Потом подошел к Буни и, криво улыбаясь, спросил:
— У вас есть что-нибудь успокаивающее?
Но даже моего родного деда и пять его братьев раскулачили и вообще никуда не высылали, при этом почти все они оказались даже дальше к востоку, чем Сибирь. Сначала дед сам завербовался и уехал в Приморский край, где добровольно вступил в только что организованный колхоз, а потом туда же переехали и почти все его братья, тоже став колхозниками. И раскулачили их не за то, что они отказывались вступать в колхоз в Пензенской губернии. Хотя, отказывались. Братья жили со своим дедом, очень властным стариком, главой семьи, вот он отказывался вступать в колхоз. Но семья была настоящей кулацкой. Уже в 70-е годы сам дед мне рассказывал, что у моего прапрадеда в долгах и в кулаке была вся деревня Старая Каштановка, аж пищала от него.
— Сестра дала мне что-то.
— Я имею в виду выпивку. У вас есть что-нибудь выпить?
Т.е., в лице В.Земскова мы имеем с вами специалиста по истории раскулачивания, который абсолютно не в курсе вопроса земельной собственности в СССР, абсолютно не понимает, как происходила коллективизация, только повторяет откровеннейшую дурь, запущенную пропагандистами Перестройки о том, что большевики, пообещав крестьянам в 1917 году землю, потом крестьян обманули и землю у них отобрали во время принудительной коллективизации. Если вы помните то время Гласности, то должны помнить и эту чушь, как сначала дали землю, потом отобрали. Нюанс заключается только в том, что большевики никогда даже не заикались о передаче земли в собственность крестьянам. Большевики – это вам не эсеры. Вся земля в СССР как была государственной до коллективизации, так государственной и оставалась. «Декрет о земле» вам в помощь, прочтите его. Как до коллективизации государство передавало крестьянам землю во временное пользование для ее обработки, так и после коллективизации государство передавало ее в пользование крестьянам колхозов и оставшимся единоличникам. Ничего в плане собственности земли не изменилось. Никакой конфискации, как утверждал В.Земсков.
— Нет.
Лицо его сразу сморщилось, из глаз потекли слезы. Он отвернулся от Буни и, всхлипывая, снова заговорил:
Теперь сами себе задайте вопрос: вы будете серьезно относиться к исследованиям такого ученого по вопросам коллективизации и раскулачивания, если этот ученый абсолютно даже не понимает главнейшего вопроса в этой проблеме – вопроса земельной собственности? Согласитесь, что это не ученый-историк, а всего лишь, как их тогда называли – глашатай Перестройки. Т.е., тупой пропагандист-долдон, прикрывающийся званием ученого. В одном из своих выступлений в 2018 году С.Е.Кургинян дал ему характеристику, половина которой абсолютно верна – либерал и антисталинист. Про вторую половину характеристики – потом.
— Почему они не взяли меня? Почему не пришли за мной?
— Может быть, они придут позже, — сказал Буни, — когда меня здесь не будет?
Я не случайно сделал такое обширное отступление от основной темы, коснувшись личности В.Н.Земскова. Понимание того, кем он является – весьма важно почему его личность была выбрана в качестве антипода и оппонента историкам- либералам и антисталинистам. Либерал-антисталинист против либералов-антисталинистов! Вот это лохотрон, согласитесь?!
Незнакомец снова взглянул на него.
А цитировал я высказывания из статьи Земскова от 1995 года «К вопросу о масштабах репрессий в СССР». Интересно, что эта статья автором была написана в ответ на критику, прозвучавшую из либерального лагеря. Но нужно еще одно отступление для ясности вопроса. Газета \"Коммерсантъ\" №81 от 15.05.2018:
— Что вы знаете об этом? — спросил он.
«Очень мало», — хотел сказать Буни, но промолчал. Он знал кое-что об этой легенде, но никогда не интересовался подробностями. Действительно ли это то самое место, где находят покой те, кто потерял последнюю надежду? А сам он дошел уже до этого состояния? Ведь у него не осталось ничего, что принесло бы успокоение. И никто не сможет помочь ему — ни Декер, ни Лори. Даже смерть отвернулась от него. И хотя Мидин был всего лишь красивой легендой, свято хранимой обреченными на страдания людьми, Буни хотел теперь побольше узнать о ней.
«В России прекратил работу международный фонд «Демократия», созданный в 1993 году бывшим членом политбюро, одним из идеологов перестройки Александром Яковлевым. Фонд публиковал сборники уникальных советских документов. Организация закрывается из-за отсутствия средств: «Демократия» отказалась от иностранного финансирования, «чтобы не считаться агентом». Сотрудники уже полгода работали без зарплаты, но последней каплей стало окончание срока бесплатной аренды помещения, которое предоставил фонду еще президент Борис Ельцин.
— Расскажите мне, — промолвил он.
— Это я вас прошу рассказать, — ответил незнакомец, почесав свой небритый подбородок серебряным ногтем.
О закрытии фонда “Ъ” рассказала его президент Наталия Ушацкая. «К сожалению, у нас не получилось найти постоянные источники финансирования,— сказал она.— Сейчас фонд находится в состоянии ликвидации. Мы уже вынуждены отказывать авторам, которые планировали напечататься у нас».
— Я знаю, что там облегчаются все страдания, — сказал Буни.
— А еще что?
Напомним, международный фонд «Демократия» был создан в 1993 году по инициативе экс-члена политбюро ЦК КПСС, академика РАН Александра Яковлева. По его замыслу фонд должен был выявлять неизвестные документы по истории России. Одним из главных направлений был поиск документов о сталинских репрессиях и деятельности ВЧК—ОГПУ—НКВД—КГБ. Материалы публиковались в книжной серии «Россия. ХХ век» и одноименном альманахе — в общей сложности вышло более ста томов».
— А еще… туда принимают всех.
— Не правда, — последовал неожиданный ответ.
Если вы возьмете любой том серии «Россия. ХХ век», то моментально установите откуда поступали деньги на финансирование МФД. Во всех томах четко прописано участие Гарвардского института США. Я напоминаю, что сам Земсков еще в 1992 году четко написал, что подлинную статистику сталинских репрессий впервые опубликовал А.Н.Яковлев, основатель МФД, финансируемого через Гарвардский институт США. Т.е., американцы давали деньги для публикации архивных документов, обосновывающих именно ту статистику репрессий, за которую, как считают сегодня наши поклонники Земскова, на него обрушились с критикой либералы.
— Не правда?
— Если это так, то почему же я до сих пор там не оказался? Разве вы не знаете, что это самый большой город на земле? И конечно, не всех туда пускают. Его глаза, полные слез, уставились на Буни. «Интересно, он понял, что я ничего не знаю, — подумал Буни. — По-видимому, нет». А его сосед продолжал говорить и, казалось, испытывал удовольствие от обсуждения этой темы. Но скорее всего в этом просто выражался его страх.
Удивительные люди – эти либералы: бедного Земскова облаяли, а самые либеральные из либералов, американцы, А.Яковлеву, сведения которого Витенька только продублировал, давали деньги именно за то, за что на Земскова гавкали. В.Земсков называет и автора критического письма в свой адрес, оказывается, что это еще и гражданин США:
— Меня не берут туда, потому что я, наверное, еще не заслужил этого, — сказал он. — Не так-то легко получить у них прощение. Да и вообще, не все грехи отпускаются. А знаете, что они делают с теми, кто не достоин этого прощения?
Однако Буни гораздо больше интересовала сама уверенность этого человека в том, что Мидин действительно существует. Он говорил о нем не как о несбыточной мечте, которую лелеет в своей душе любой сумасшедший, а как о чем-то реальном, куда можно прийти и действительно получить то, что тебе нужно.
«Ознакомившись с письмом гражданина США С. Максудова в редколлегию журнала «Социологические исследования», в котором содержится критика серии моих опубликованных статей, в частности статьи «ГУЛАГ: историко-социологический аспект» («Социол. исслед. 1991. NoNo 6, 7), я считаю своим долгом сделать ниже следующие пояснения…».
— Вы знаете, как попасть туда? — спросил Буни.
Незнакомец отвернулся. И вдруг Буни охватил страх. Что если этот урод не станет больше ничего рассказывать!
— Мне нужно знать, — повторил он.
Вы раньше слышали про такого американского историка С.Максудова? Если не слышали, то потеряли немного. Настоящая фамилия Максудова – Бабёнышев, Александр Петрович. Родился в 1938 году, в 1961 году закончил геологоразведочный институт, даже кандидатскую по геологии защитил. Потом его понесло по правозащите. Бродского в ссылке посещал, насчет Синявского и Даниэля выступал, протестовал против ввода войск в Чехословакию, лазил через форточку к А.Сахарову в квартиру, в которой тот содержался под домашним арестом, в общем, полный комплект стандартного диссидента. В 1981 году эмигрировал в США, своего добился. Я думаю, что большинство моих читателей в курсе, что советское диссидентство было особенно привлекательно для тех, кто хотел эмигрировать в мировой оплот демократии. Диссидентством всего лишь зарабатывали себе возможность занять вакансию на службе в оплоте демократии в качестве антисоветских пропагандистов.
Незнакомец снова взглянул на него.
— Это заметно, — сказал он изменившимся голосом.
Подавленный вид Буни явно заинтересовал его.
Так вы можете от восторга плакать и смеяться, прыгать или кататься по полу от наплыва чувств, но господин Максудов-Бабенышев, раскритиковавший В.Земскова за то, что он продублировал статистику А.Яковлева, получавшего деньги за публикацию архивных документов, обосновывавших эту статистику сталинских репрессий, из Гарвардского института США… Господин Максудов-Бабёнышев тоже преподавал и занимался научной работой в Гарвардском институте США. Преподавал не геологию, разумеется. А «сталинские репрессии». Как вам такой «финт ушами»?
— Мидин находится к северу-западу от Атабаски.
— Правда?
Интересно в ответе В.Земскова на критику Максудова-Бабёнышева не только то, как сам критикуемый своего оппонента характеризует: «Рейтинг Максудова в западном ученом мире весьма высок», «… отнюдь не дилетанта, а крупного специалиста», - а что в публикациях Земскова вызвало неприятие со стороны «отнюдь не дилетанта». Оказывается, что гражданин США Максудов возражал по поводу невключения в жертвы коммунизма людских потерь за годы Гражданской и Великой Отечественной войн. Да, несомненно, дилетант до этого не додумался бы. Отнести убитых людей во время Гражданской войны, организованной Антантой, и убитых гитлеровцами к преступлениям коммунизма – за это рейтинг в западном ученом мире дадут очень высокий. А вот с 37-38- м годами, оказывается, у Земскова с Максудовым полное взаимопонимание:
— Это то, что я слышал.
— Но там совершенно пустынная земля, — сказал Буни. — И без карты в тех местах можно блуждать до бесконечности.
— Мидин не обозначен ни на одной карте. Но действительно расположен к востоку от города Пис-Ривер, рядом с Шернеком, севернее Двайера.
«В доводах г-на Максудова немало противоречий, не всегда он в ладах с элементарной логикой. Взять хотя бы его оценки масштабов репрессий периодов 1937—1938 гг. и 1941—1946 гг. По документально подтвержденным данным, в 1937—1938 гг. по политическим мотивам было осуждено I 344 923 человека, из них 681 692 приговорено к высшей мере, а в 1941—1946 гг. — соответственно 599 909 и 45 045 человек. Если в 1937—1938 гг. в среднем в год по политическим мотивам осуждалось 672,5 тыс. (из них к высшей мере — 340,8 тыс.), то в 1941— 1946 гг. — соответственно почти 100 тыс. и 7,5 тыс. человек. Я уже не говорю о том, что в1941—1946 гг. по сравнению с 1937—1938 гг. намного повысился удельный вес осужденных не за мнимые и сфабрикованные, а за вполне реальные преступления, в том числе и военные. Любой здравомыслящий человек скажет, что в 1937—1938 гг. масштабы репрессий были многократно выше, чем в 1941—1946 гг. Как же в данном случае поступает г-н Максудов? С одной стороны, он, по его словам, в споре с А.И. Солженицыным отстаивал реальные цифры репрессий в 1937—1938 гг. (1—1,5 млн.) и в то же время бросается защищать нелепое «изобретение» Роя Медведева, согласно которому в 1941—1946 гг. было якобы репрессировано 10 млн. человек».
В его словах не было ни тени сомнения. Он верил в существование этого места, пожалуй, даже больше, чем в то, что сам находится сейчас в четырех стенах больничной палаты.
— Как вас зовут? — спросил Буни.
Но оказывается, «отнюдь не дилетант» включил в число репрессированных, как сам Земсков в ответе ему указывает, не только всех перемещенных лиц, прошедших через фильтрационные лагеря и пункты, в которых они содержались сроком от нескольких недель до нескольких месяцев, но и пленных немцев и японцев. Разумеется, проверка возвращавшихся из фашистских концлагерей и угнанных на работы граждан на предмет выявления среди них пособников фашистов – уже репрессия, никак иначе. И еще пленных немцев звери-коммунисты в лагерях содержали, а не лечили их травмированную войной психику в санаториях.
Вопрос, казалось, привел его в замешательство. Уже долгое время никто не спрашивал его имени.
— Нарцисс, — ответил он наконец. — А вас?
— Арон Буни. Правда, никто не зовет меня Ароном. Просто Буни.
Следующими оппонентами В.Земскова, как считается, выступили известные публицисты Антонов-Овсеенко, сын расстрелянного троцкиста, и Лев Разгон. Даже С.Г.Карамурза в своей книге «Манипуляция сознанием», вышедшей в 2000 году, это подметил: «Историк В. Н. Земсков вот уже почти десять лет занят кропотливой, но очень важной работой: он систематизирует архивные данные, отражающие деятельность ГУЛАГа, и публикует подробные сводки по всем категориям репрессированных. Публикует без эмоций, в специальных журналах по истории и социологии. Сам он ни в коей мере не сталинист и это надежно констатирует в публикациях. Не сталинист, но факты уважает. Демократы его стараются не замечать и в полемику с ним не вступать. Но поначалу устроили атаку в виде обличительной статьи А. В. Антонова-Овсеенко».
— Арон, — сказал Нарцисс. — А откуда вы знаете про Мидин?
— Оттуда же, откуда и вы, — ответил Буни. — От других людей, от тех, кто мучается и страдает.
С поклонниками творчества Кара-Мурзы у меня давняя и взаимная «любовь», какая только может быть с дураками, доверчиво воспринимающими от наглейшего манипулятора любую ложь, если только этот манипулятор себя выставляет «советским патриотом». Они даже не заметили, что «Манипуляцией сознанием» автор сознанием этих дураков и манипулировал, как на примере с обличительной статьей Антонова-Овсеенко.
— От монстров, — добавил Нарцисс.
Буни не считал этих несчастных монстрами, но, возможно, с точки зрения нормального человека, они действительно ими были.
Отвечал на эту статью сам Земсков в своей статье от 1994 года «
Политические репрессии в СССР (1917—1990).
— Только их принимают в Мидин, — объяснил Нарцисс. — Если вы не зверь, тогда вы — жертва. Ведь правда же? Вы или тот, или другой. Вот почему я не осмеливаюсь идти туда один. Я жду друзей, которые придут за мной.
— Людей, которые уже отправились туда?
Я специально приведу обширную цитату из нее, чтобы вам стал понятен прием, использованный Кара-Мурзой:
— Да, — сказал Нарцисс. — Некоторые из них живые, а некоторые пошли в Мидин уже после своей смерти.
Буни показалось, что он ослышался.
«Впервые подлинная статистика осуждённых за контрреволюционные преступления (3 777 380 за 1921—1953 гг.) была опубликована в сентябре 1989 года в статье В.Ф.Некрасова в «Комсомольской правде». Затем более подробно эта информация излагалась в статьях А.Н.Дугина (газета «На боевом посту», декабрь 1989 г.), В.Н.Земскова и Д.Н.Нохотович («Аргументы и факты», февраль 1990 г.), в других публикациях В.Н.Земскова и А.Н.Дугина. Число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления (4 060 306 за 1921—1953 гг.) впервые было обнародовано в 1990 году в одной из статей члена Политбюро ЦК КПСС А.Н.Яковлева в газете «Известия». Более подробно эту статистику (I спецотдела МВД), с динамикой по годам, опубликовал в 1992 году В.П.Попов в журнале «Отечественные архивы».
— После смерти? — переспросил он.
— Послушайте, может быть, у вас все-таки найдется что-нибудь успокаивающее?
Мы специально привлекаем внимание к этим публикациям, потому что именно в них содержится подлинная статистика политических репрессий. В конце 1980-х — начале 1990-х годов они являлись, образно говоря, каплей в море по сравнению с многочисленными публикациями иного рода, в которых назывались недостоверные цифры, как правило, многократно преувеличенные.
— У меня есть немного таблеток, — сказал Буни, вспомнив о лекарстве Докера. — Если хотите, я вам дам.
— Хоть что-нибудь.
Реакция общественности на публикацию подлинной статистики политических репрессий была неоднозначной. Нередко высказывались предположения, что это фальшивка. Публицист А.В.Антонов-Овсеенко, акцентируя внимание на том, что эти документы подписывали такие заинтересованные лица, как Руденко, Круглов и Горшенин, внушал в 1991 году читателям «Литературной газеты»: «Служба дезинформации была на высоте во все времена. При Хрущёве тоже… Итак, за 32 года — менее четырёх миллионов. Кому нужны такие преступные справки, понятно» (Антонов-Овсеенко А.В. Противостояние // Литературная газета, 3 апреля 1991 г. С. 3)».
Буни с радостью избавился бы от этих таблеток. Они дурманили ему голову, приводили в такое состояние, когда не знаешь, жив ты еще или уже умер. Сейчас он знал, что жив. Теперь ему было куда пойти. Было такое место, где его хоть кто-нибудь сможет понять. А для этого не нужны таблетки. Для этого нужны силы и страстное желание получить прощение. Желание у него было. А силы… Он должен найти их.
— Где же они? — нетерпеливо спросил Нарцисс.
Старая кожаная куртка Буни, которую с него сняли во время осмотра, висела на спинке стула. Он запустил руку в ее внутренний карман и, к своему ужасу, обнаружил, что пузырька с лекарством там нет.
И что мы видим? Оказывается, публицист Антонов-Овсеенко совсем не ученого-историка Земскова атаковал, как утверждает Кара-Мурза. Критику Антонова-Овсеенко вызвал целый ряд публикаций статистики политических репрессий в СССР, среди которых были и статьи Земскова. Но сам же Земсков написал, что ВПЕРВЫЕ обнародовал число осужденных за контрреволюционные преступления и это подлинная статистика – А.Н.Яковлев.
— Кто-то вытряхнул мою куртку!
Он осмотрел другие карманы. Везде пусто. Письма Лори, бумажник, лекарство — все исчезло. Через секунду он понял, что случилось, и внутри у него все похолодело. Они искали документы, хотели установить его личность. Попытка самоубийства была налицо, поэтому они и обчистили его карманы. А в бумажнике был адрес Декера. Наверное, доктор уже торопится в больницу, чтобы забрать своего непутевого пациента и отвести его в полицию. И тогда, прощай, Мидин…
Так получается, что демократы, как их назвал Кара-Мурза, атаковали за «подлинную» статистику совсем не беспристрастного ученого-историка В.Н.Земскова, а самого А.Н.Яковлева, члена Политбюро ЦК КПСС, главу комиссии Политбюро, под эгидой которой работала группа этих «беспристрастных» историков с целью придания обнародованным комиссией Яковлева сведений из КГБ научно-исторической видимости? А Земскову всего лишь было поручено ответить на критику «демократов» в адрес, по сути, самого главного демократа тех лет – А.Н.Яковлева. Очевидно, что фигура Земскова была наиболее удобной в качестве беспристрастного историка. Н.Ф.Некрасов, к примеру, автор первой публикации со статистикой репрессий, на эту роль совершенно не подходил, так как в то время он был еще генерал-майором МВД. А Земсков – обычный научный сотрудник, беспартийный.
— Вы сказали, что у вас есть таблетки! — завопил Нарцисс.
— Кто-то взял их у меня.
Нарцисс выхватил куртку из рук Буни и стал в ярости терзать ее.
В дальнейшем из всех публикаций, в той или иной мере затрагивающих вопросы статистики репрессий сталинского периода, упоминания о А.Н.Яковлеве, как о «первооткрывателе», исчезли, и эта статистика была приписана В.Н.Земскову, как результат его научной деятельности.
— Где? — кричал он. — Где?
Его лицо снова сморщилось от отчаяния. Он бросил куртку и отпрянул назад. Из глаз его катились слезы, а рот растянулся в страшной улыбке.
И уже в 2012 году выходит новая статья Земскова «О масштабах политических репрессий в СССР. Сквозь дебри спекуляций, извращений и мистификаций». Вот ее начало:
— Я знаю, кто вы, — сквозь рыдания и истерический хохот сказал он, указывая на Буни. — Вас послали сюда оттуда. Чтобы убедиться, достоин ли я попасть в Мидин. Вы пришли специально, посмотреть на меня — подхожу я вам или нет.
Он бился в истерике, не давая Буни возможности вставить даже слово.
«Человеческая жизнь бесценна. Убийство невинных людей нельзя оправдать — будь то один человек или миллионы. Но исследователь не может ограничиваться нравственной оценкой исторических событий и явлений. Его долг — воскрешение подлинного облика нашего прошлого. Тем более, когда те или иные его аспекты становятся объектом политических спекуляций. Всё это в полной мере относится к проблеме статистики (масштаба) политических репрессий в СССР. В настоящей статье сделана попытка объективно разобраться в этом остром и болезненном вопросе».
— А я сижу здесь и молю всех богов, чтобы за мной кто-нибудь пришел. А вы, оказывается, уже тут как тут. Наблюдаете за мной все это время и видите, какое я дерьмо!
Он громко захохотал и вдруг заговорил вполне серьезно:
А теперь сравните это с началом статьи того же Земскова «
Политические репрессии в СССР (1917—1990)» но только от 1994 года:
— Я никогда не сомневался. Я всегда знал, что за мной придут. Но я думал, что это будет кто-нибудь из знакомых. Марвин, например. Мне следовало догадаться, что они пошлют человека, которого я не знаю. Ну как, посмотрели! Услышали? И мне совсем не стыдно. И им никогда не удавалось добиться от меня этого. Спросите любого. А они пытались! И не один раз. Они хотели разложить меня на кусочки, вытащить из меня все самое безобразное. Но я держался, потому что знал: рано или поздно вы придете, и я хотел быть готовым. Поэтому я носил эти штуки… — Он поднял вверх большие пальцы обеих рук. — Могу показать. Хотите?
«Человеческая жизнь бесценна. Убийство невинных людей нельзя оправдать — будь то один человек или миллионы. Но исследователь не может ограничиваться нравственной оценкой исторических событий и явлений. Его долг — воскрешение подлинного облика нашего прошлого. Тем более, когда те или иные его аспекты становятся объектом политических спекуляций. Все вышеизложенное в полной мере относится к проблеме политических репрессий в СССР, анализу которых посвящена настоящая статья».
Не дожидаясь ответа. Нарцисс поднес ладони к лицу. Острые как бритва ногти коснулись кожи чуть ниже мочек ушей. Буни молча смотрел, понимая, что никакие уговоры не остановят безумца. Да, этот жест Нарцисс репетировал бессчетное количество раз. Он знал, что делает. Ногти беззвучно вонзились в тело. И тут же брызнула алая кровь, заливая шею и руки. Ни один мускул не дрогнул на его лице, застывшем, словно маска. Через мгновение оба пальца одновременно заскользили вниз к подбородку, легко распарывая кожу. Он действовал с точностью хирурга, и вскоре его нижнюю челюсть окаймляла ровная, кровоточащая рана.
— Ну как, хотите посмотреть? — снова сказал он, пытаясь подцепить пальцами одной руки край кожного лоскута. С другой его руки стекала на пол кровь.
— Не надо, — еле выдавил из себя Буни.
Но Нарцисс не слышал его. Резким движением он рванул кожу вверх и стал сдирать ее с лица.
Но не только вступительная часть статьи претерпела изменения, появились в ней и другие факты, которых не было почти в идентичной публикации начала 90-х:
Буни услышал позади себя чей-то вскрик. Он слегка повернул голову. На пороге открытой двери стояла санитарка с белым как мел лицом и разинутым от ужаса ртом. Буни заметил и пустой коридор позади нее, коридор, по которому можно убежать отсюда. Но он не в силах был отвести взгляда от Нарцисса, хотя кроме крови больше ничего не видел. А ему нужно было узнать, что скрывается за его маской, увидеть то, что заставило этого человека так страстно стремиться в Мидин. Скоро кровавый дождь прекратился, и Буни увидел лицо. Что это — действительный облик монстра или просто изуродованный, несчастный человек? Сейчас он узнает…
«Вслед за А.В.Антоновым-Овсеенко с резкой критикой в наш адрес выступил в 1992 году другой публицист — Л.Э.Разгон (Разгон Л.Э. Ложь под видом статистики: Об одной публикации в журнале «Социологические исследования» // Столица. 1992. № 8. С. 13—14). Смысл обвинений Антонова-Овсеенко и Разгона сводился к тому, что, мол, В.Н.Земсков занимается фальсификацией, оперируя сфабрикованной статистикой, и что документы, которыми он пользуется, будто бы недостоверны и даже фальшивы. Причём Разгон намекал на то, что Земсков причастен к изготовлению этих фальшивых документов. При этом они не смогли подкрепить подобные обвинения сколько-нибудь убедительными доказательствами. Мои ответы на критику Антонова-Овсеенко и Разгона в наш адрес были опубликованы в 1991—1992 годах в академических журналах «История СССР» и «Социологические исследования» (см.: История ССР. 1991. № 5. С. 151—152; Социологические исследования. 1992. № 6. С. 155—156)».
И вдруг Буни почувствовал, что кто-то схватил его сзади за руки и потащил к двери. И он увидел, как Нарцисс угрожающе поднял свои страшные ногти, но тут же сник под натиском санитаров, которые набросились на него и стали связывать. Воспользовавшись моментом, Буни вырвался из рук санитарки, схватил свою куртку и бросился к двери. Он был очень слаб и с трудом передвигал ноги. Почувствовав тошноту и резкую боль во всем теле, он едва не упал на колени, но картина, стоявшая у него перед глазами — Нарцисс, окруженный и связанный, — придала ему силы. Он быстро спустился в холл, не замеченный никем из медицинского персонала.
Вот только в 2012 году сам Земсков признал, что «демократы» атаковали его лично, как это предугадал еще в 2000- м году С.Г.Кара-Мурза. В 1994 году Виктор Николаевич еще стеснялся быть единственным противником «демократов».
Выходя в ночную темень, он услышал протестующие крики Нарцисса, а потом полный отчаяния стон — жуткий, но такой человеческий…
Но как ухитрился Кара-Мурза не заметить, что сам же Земсков откровенно признавался, что не он первым опубликовал статистику репрессий, а А.Н.Яковлев? Вот это и называется – манипуляцией сознанием: ряд публицистов-«демократов» после того, как Комиссией Яковлева были вброшены «подлинные» цифры сталинских репрессий, нестыкующиеся с фантастическими данными «демократов», над которыми народ откровенно глумился, эти «демократы», отлично понимая, что Комиссия Яковлева бьет прямо в коммунизм, стали критиковать не члена Политбюро, а всего лишь малоизвестного клерка-ученого. А потом такие, как Кара-Мурза, приписали этому клерку заслугу в обнародовании подлинных цифр репрессированных.
Глава 4
Несмотря на то, что расстояние от Калгари до Атабаски составляло немногим более трехсот миль, путешественник, проделав этот путь, попадал в совершенно иной мир. Отсюда начиналась абсолютно ровная, пустынная земля. Обширные прерии постепенно сменялись дикими лесами и непроходимыми болотами. Все это осложняло задачу Буни, который практически не имел опыта путешествий. В молодости он некоторое время работал водителем грузовика, но дальше Атабаски и еще нескольких близлежащих городков никуда не ездил. Местность, которая простиралась к северу, была ему совершенно неизвестна. Только по карте он мог посмотреть названия населенных пунктов. Впрочем, они почти не встречались. Ему предстояло пересечь практически пустынную территорию с кое-где разбросанными фермерскими поселениями. Правда, название одного из них было ему знакомо — Шернек. О нем упоминал Нарцисс.
Член Политбюро А.Н.Яковлев не протестовал против лишения его приоритета в этом вопросе. Думаю, он сам эту схему и придумал.
Карту, а также немного денег, которых ему хватило на покупку бутылки бренди, он раздобыл, взломав несколько машин на одной из подземных автостоянок в пригороде Калгари. Ему удалось благополучно скрыться, прежде чем полиция уловила звук сигнализации.
Дождь уже смыл кровь с его лица. Заскорузлую тенниску он выбросил и надел прямо на голое тело свою любимую куртку, радуясь, что она осталась при нем.
И уже в 2003 году выходит книга коллеги Виктора Земскова по Институту истории РАН Юрия Николаевича Жукова «Иной Сталин. Политические реформы в СССР в 1933-1937 гг.», в которой автор, давая данные по числу репрессированных в годы «Большого террора», ссылается на работы только Земскова, без всякого упоминания о том, что впервые эти сведения были опубликованы Яковлевым. Дальше пошел вал исторической публицистики от тех, кого я называю сталиниздами, от Мухина, Прудниковой, Пыхалова и еще многих других, все они, рассуждая о причинах и последствиях «Большого террора», опираются на Ю.Жукова и В.Земскова.
Добравшись до Эдмонтона, он отправился на попутной машине дальше — в Атабаску, а потом в Хай-Прери. Все казалось не так уж сложно.
Только казалось… Ведь предстояло найти место, о котором он узнал из рассказов душевнобольных людей. Да, отыскать его нелегко, но жизненно необходимо. С того самого момента, когда он очнулся после неудавшейся попытки самоубийства, это путешествие стало смыслом его существования. Таинственный город манил и звал его. Может быть, раньше он просто не слышал этого зова? Вера в то, что само понятие Мидин обладает некой магической силой, сделала из него почти фаталиста. Если город действительно существует и примет его таким, каков он есть, значит, он найдет наконец покой и облегчение своим мукам. А если это только плод фантазии запуганных и потерявших последнюю надежду людей, то он все равно найдет спасение, потому что готов теперь принять все испытания, которые ждут его на этом пути в неизвестность. Все лучше, чем глотать эти таблетки и наблюдать за бессмысленными попытками Декера отыскать для него хоть какое-нибудь алиби.
Таким образом, политическое заявление центрального органа КПСС, готовившей окончательную реставрацию капитализма в СССР, для чего поднявшей антисталинскую (равнозначно – антикоммунистическую) волну, вбросив в народ ложь о репрессиях 37-38 гг., стараниями историков и публицистов-сталиниздов было трансформировано в … научную проблему. Это и есть манипуляция сознанием.
Ведь было ясно с самого начала, что Буни-человек и Буни-монстр неразделимы. Они сидят в одной оболочке. И теперь для обоих эта дорога — путь либо к смерти, либо к спасению.
К востоку от Пис-Ривера, говорил Нарцисс, недалеко от Шернека, севернее Двайера…
Скажите, сколько времени может продержаться авторитет таких «защитников Сталина», как Мухин, Прудникова, Пыхалов…, если в их книгах вместо ссылок на ученого Земскова, когда они упоминают о событиях 37-го года, будет стоять фамилия А.Н.Яковлева? Уверены, что долго?
Буни пришлось переночевать прямо на улице в Хай-Прери. Утром следующего дня он нашел машину, водитель которой согласился подвезти его к Пис-Риверу. Это была женщина лет пятидесяти. Она с гордостью говорила о том, что с детства знает этот район как свои пять пальцев, и была рада преподать незнакомому человеку маленький урок географии. Мидин он не упоминал, а Двайер и Шернек она знала. Шернек, небольшой городишко на пять тысяч жителей, располагался к востоку от шестьдесят седьмого шоссе. По ее словам выходило, что Буни зря проделал путь в две сотни миль, забравшись в Хай-Прери. Надо было гораздо раньше повернуть на север. Ну ничего, говорила она, ей известно одно место в Пис-Ривере, где останавливаются местные фермеры на пути домой. Там он обязательно найдет машину и отправится туда, куда ему надо.
— У вас там знакомые? — спросила она.
А дальше началась совершенно удивительная история. Только не история про историю, а история болезни. Форменная шизофрения. Сейчас вы поймете, почему я постоянно называю всех наших левых полусбрендившими психами. И это еще я выражаюсь максимально деликатно.
— Да, — ответил он.
Уже начало смеркаться, когда очередной попутчик высадил его из своей машины в миле от Двайера. Буни посмотрел вслед удаляющемуся грузовику и пошел по направлению к городу. Ночь, проведенная практически без сна, и долгий путь с бесконечными пересадками по старым разбитым дорогам давали о себе знать. Он шел больше часа, а когда впереди показались огни Двайера, было уже совсем темно. Буни мысленно поблагодарил судьбу — днем он мог подойти к городу слишком близко. А ему следовало думать об осторожности.
Для наглядности снова обратимся к записке Комиссии Политбюро ЦК КПСС А.Яковлева от 1989 года:
В городе была полиция. Три-четыре машины, прикинул Буни. Правда, вполне возможно, что они ищут кого-то другого, но Буни был почти уверен, что разыскивают именно его. Скорее всего Нарцисс, придя в себя, рассказал им обо всем. И теперь они, наверное, уже рыщут по всем домам. А если это так, значит и в Шернеке его тоже ждут.
Он сошел с дороги и улегся в рапсовом поле, чтобы обдумать дальнейший план действий. Конечно, было бы полнейшим безумием идти сейчас в Двайер. Лучше довериться своей интуиции и сразу отправиться в Мидин, несмотря на голод и усталость. А ориентироваться можно по звездам.
«Чудовищный размах массовые репрессии приняли во второй половине 30-х годов. Они захватили партийный, советский, хозяйственный актив, широкие слои рабочих, крестьян, интеллигенции».
Он встал и взглянул на небо, пытаясь определить, где находится север. Конечно, он понимал, что может легко сбиться с пути при таких ориентирах, но другого выхода у него просто не было.
Часов у Буни не было, и он мог лишь приблизительно судить о времени, глядя на расположение созвездий. Становилось холодно. Но он упрямо пошел на север, стараясь как можно дальше держаться от дорог. Конечно, по дороге идти легче, чем по вспаханной земле, но осторожность была превыше всего. Он еще раз убедился в этом, когда увидел, как по шоссе, которое он пересек буквально минуту назад, беззвучно проследовали два полицейских автомобиля и черный лимузин. Он, правда, не успел ничего рассмотреть, но сердце подсказывало ему, что пассажиром лимузина был не кто иной, как сам Декер — замечательный доктор, все еще одержимый желанием докопаться до истины.
Такую оценку событиям 30-х годов, известным как «Большой террор», дала сама Комиссия Яковлева. «Чудовищный размах»! В самом деле, только за 37-38- ой годы – 656 тысяч расстрелянных «политических».
И вот наконец Мидин. Город возник из темноты как-то сразу, неожиданно. Еще минуту назад впереди не было ничего, и вдруг на горизонте показались дома. Их серо-голубые стены таинственно мерцали при свете звезд. Буни остановился и несколько минут изучал открывшуюся перед ним картину. Во всем городе он не увидел ни одного окна, ни одного крыльца, где горел бы свет. Была уже глубокая ночь, и все люди, видимо, улеглись спать перед новым рабочим днем. Но то, что буквально весь город был погружен во тьму, показалось Буни довольно странным. Неужели здесь нет ни одного человека, страдающего бессонницей? Неужели ни один ребенок не попросил оставить на ночь зажженную лампу? Скорее всего его просто здесь дожидаются — Декер и полиция. Они, наверное, спрятались в темноте, чтобы схватить беглеца. Проще всего было бы повернуть назад, но сил уже не оставалось. Да и не будет у него больше такой возможности. Ведь его наверняка давно ищут и, конечно, сразу же найдут.
Буни решил походить вокруг и посмотреть, нет ли где полиции. И если ничего подозрительного не обнаружится, он войдет в город, а потом будет действовать по обстоятельствам. Не для того он проделал такой путь, чтобы повернуть сейчас обратно.
Мало в этом мире найдется людей, которые настолько сильно не любили бы Александра Николаевича, как Геннадий Андреевич. Яковлева и Зюганова я имею ввиду. Еще в 1991 году Геннадий Андреевич набросился на своего бывшего шефа по работе в аппарате ЦК КПСС с гневным письмом «Архитектор у развалин», напечатанным в «Советской России»: «Правомерно отказать Вам в доверии, как политическом, так и гражданском. Этот вопрос возникал уже на XXVIII съезде КПСС, остро ставился на последних партийных пленумах. Лично я такого доверия к Вам давно не испытываю. Не скрывал и не скрываю этого. Мое отношение основано не на эмоциях, не на сегодняшней безысходности, а на Вашей практической деятельности, в том числе и той, которая скрыта от широкого общественного мнения».
Буни осторожно пошел вдоль границы города, но ничего не заметил. Город был абсолютно пуст, и именно это насторожило его. Он не увидел не только ни единой полицейской машины, но и вообще никакого транспорта — ни грузовиков, ни фермерских автомобилей. Он уже было подумал, не расположилась ли здесь какая-нибудь религиозная община, члены которой не признают электричества и двигателей внутреннего сгорания.
Но когда он поднимался по склону невысокого холма, на котором стоял Мидин, его вдруг осенило — в городе вообще никого не было. Это открытие заставило его даже остановиться. Он стал вглядываться в дома, пытаясь найти подтверждение своей догадки — может быть, разрушенные от времени стены или поржавевшие крыши. Однако внешне все выглядело вполне обычно. И только полнейшая тишина, такая, что, казалось, слышно было, как падают с неба звезды, свидетельствовала о том, что людей здесь нет. Это был город-призрак.
Кто-нибудь когда-нибудь слышал хоть одно хорошее слово о Яковлеве от Зюганова? Нет, одни проклятия и обвинения. И вполне справедливые. Но 20 апреля 2009 года в «Правде» вышла статья Г.А.Зюганова «Эпоха Сталина в цифрах и фактах», Геннадий Андреевич предварил ее таким вступлением: «…мы решили сделать специальную публикацию, где сухим языком статистики показать весь масштаб свершений нашего народа под руководством И.В. Сталина и всю ничтожность попыток опорочить этот исторический подвиг».
Никогда в жизни не испытывал Буни такого разочарования. Он стоял как пес, который вернулся домой и обнаружил, что хозяева его уехали. Беззащитный, никому не нужный зверь!
Несколько минут он не мог сдвинуться с места, но потом все-таки заставил себя идти дальше. Пройдя ярдов двадцать, он снова остановился, пораженный открывшейся перед ним картиной — еще более таинственной и пугающей, чем сам безлюдный Мидин.
Подумаешь, удивил! Мы можем открыть доклад Н.С.Хрущева на 20-м съезде и там прочесть ровно тоже самое, Хрущев в своем докладе не отрицал, признавал роль Сталина, как руководителя партии, в коллективизации и индустриализации.
Та высота, на которую он поднялся, позволила ему увидеть весь Мидин как на ладони. И там, в самом дальнем конце, раскинулось огромное кладбище, окруженное со всех сторон высокой стеной. Оно было совершенно несоизмеримо с самим городом и, судя по его величине, обслуживало весь район. Громадные мавзолеи, ряды могил, ровные аллеи, посадки деревьев — кладбище напоминало небольшой городок со своими улицами, кварталами…
Буни медленно двинулся дальше. Первое возбуждение от увиденного прошло, и теперь он чувствовал, что силы оставляют его. Все тело ныло от усталости. Он знал: еще немного — и ноги перестанут слушаться его. Он упадет и не сможет подняться. Надо во что бы то ни стало добраться до кладбища. Может быть, за его высокими стенами найдется для него укромное местечко, где можно спрятаться от преследователей и дать наконец отдых своему измученному организму.
И лидер КПРФ привел отличную статистику о достижениях СССР в тот период, но дальше пошла речь о репрессиях: «Признавая, что в сталинские времена имели место и необоснованные репрессии по отношению к невиновным, и излишне строгие наказания тех, кто совершал правонарушения, но заслуживал менее суровой кары, мы, коммунисты, вслед за наиболее ответственными и непредвзятыми историками и исследователями настаиваем при этом на двух важнейших обстоятельствах.
На территорию кладбища было два входа. Один сбоку — небольшая калитка в стене. А другой в центре — огромные ворота. Буни выбрал первый. Калитка была закрыта, но не заперта. Он бесшумно открыл ее и шагнул вперед. Ощущение того, что за высокой кладбищенской стеной расположился целый город, снова охватило его. Огромные мавзолеи были похожи на дома. Их размеры и та тщательность, с которой они были построены, поразили Буни. Кто мог быть похоронен здесь? Что за богачи создали для своих умерших родственников такое великолепие? Небольшие общины, живущие в прериях, практически не имели возможности разбогатеть, за исключением тех редких случаев, когда на принадлежащей им земле обнаруживались нефтяные залежи или золото. Но такой роскоши не наблюдалось нигде. А здесь были грандиозные усыпальницы, представляющие все стили архитектуры — от классического до барокко. А надписи на них свидетельствовали о принадлежности к самым различным религиозным течениям.
Во-первых, необоснованные репрессии, превышение полномочий со стороны правоохранительных органов и органов госбезопасности не были личной инициативой Сталина. Сам он не только не склонял к перегибам тех, чьей обязанностью было обеспечивать правопорядок в стране, но и жестко спрашивал с них за необоснованное «рвение», стоившее жизни или свободы невиновным. Именно по этой причине в итоге сами поплатились за такие перегибы руководители советских органов госбезопасности 30-х годов: Ежов и Ягода».
Это никак не укладывалось у Буни в голове. Но он очень хотел спать. Этим могилам больше сотни лет. Они были здесь и никуда не денутся, а ему нужно отдохнуть. Он улегся между двумя надгробными плитами и в изнеможении опустил голову. Весенняя трава пахла сладкой свежестью. Ему приходилось спать в еще худших условиях, а сейчас это вообще не имело никакого значения.
Т.е., Ежов и Ягода поплатились не за участие в троцкистских заговорах, а за «перегибы»? Опять спёрто у Хрущева. Именно Никита Сергеевич называл этих наркомов кровавыми мясниками.
Глава 5
Еще дальше идем: «Во-вторых, антисоветская пропаганда беззастенчиво и многократно завышает сами масштабы «репрессий» и число их жертв, не проводя при этом никакого различия между настоящими преступниками и теми, кто был осужден необоснованно».
Его разбудил зверь. Сквозь липкий сон послышалось приглушенное рычание. Мгновенно проснувшись, он открыл глаза и сел. Рядом никого не было, но Буни слышал — рычит собака. Может быть, она притаилась сзади? Он стал медленно поворачиваться. Было очень темно, но это не помешало ему увидеть смутные очертания огромного пса. Породу он не смог определить, но злобное рычание зверя не оставляло сомнений — животное настроено агрессивно.
— Ну что ты, дружок… — тихо проговорил Буни. — Все в порядке.
Я абсолютно согласен с Геннадием Андреевичем. Завышает. Беззастенчиво и многократно. Насколько? Да об этом Зюганов и пишет: «В подтверждение этого сошлемся на автора, который давно уже является одним из самых авторитетных И лидер КПРФ привел отличную статистику о достижениях СССР в тот период, но дальше пошла речь о репрессиях: «Признавая, что в сталинские времена имели место и необоснованные репрессии по отношению к невиновным, и излишне строгие наказания тех, кто совершал правонарушения, но заслуживал менее суровой кары, мы, коммунисты, вслед за наиболее ответственными и непредвзятыми историками и исследователями настаиваем при этом на двух важнейших обстоятельствах.
Он стал потихоньку подниматься, понимая, что, сидя на земле, представляет для зверя совсем легкую добычу. Руки и ноги его закоченели, поэтому вставал он как древний старик. И, возможно, именно это удержало пса от атаки. Он только смотрел на Буни, следя за каждым его движением. Зрачки его глаз суживались, и огромные белки почти светились в темноте. Встав на ноги, Буни повернулся к зверю лицом, а тот начал медленно приближаться к нему. Что-то в его движениях показалось Буни странным, но уже через секунду он понял — животное ранено. Было слышно, как пес волочит за собой ногу — голова опущена, лапы широко расставлены.
Буни хотел было пожалеть беднягу, но вдруг кто-то сзади обхватил рукой его шею и придавил горло.
Во-первых, необоснованные репрессии, превышение полномочий со стороны правоохранительных органов и органов госбезопасности не были личной инициативой Сталина. Сам он не только не склонял к перегибам тех, чьей обязанностью было обеспечивать правопорядок в стране, но и жестко спрашивал с них за необоснованное «рвение», стоившее жизни или свободы невиновным. Именно по этой причине в итоге сами поплатились за такие перегибы руководители советских органов госбезопасности 30-х годов: Ежов и Ягода».
— Одно движение — и я выпущу из тебя кишки.
Пальцы другой руки вонзились в его живот с такой силой, что Буни понял — угроза реальна. Буни попытался сделать неглубокий вздох, и тут же давление усилилось. Усилилось настолько, что он почувствовал, как по животу его заструилась горячая кровь, затекая под джинсы.
Т.е., Ежов и Ягода поплатились не за участие в троцкистских заговорах, а за «перегибы»? Опять спёрто у Хрущева. Именно Никита Сергеевич называл этих наркомов кровавыми мясниками.
— Кто ты? Отвечай живо! — послышался чей-то грубый голос.
Врать Буни совсем не умел, да и вряд ли это помогло бы ему, поэтому он просто сказал:
Еще дальше идем: «Во-вторых, антисоветская пропаганда беззастенчиво и многократно завышает сами масштабы «репрессий» и число их жертв, не проводя при этом никакого различия между настоящими преступниками и теми, кто был осужден необоснованно».
— Меня зовут Буни. Я пришел сюда… чтобы найти Мидин.
Сказал это в надежде, что давление слегка ослабнет, когда он назовет цель своего визита.
— Зачем? — послышался другой голос.
Я абсолютно согласен с Геннадием Андреевичем. Завышает. Беззастенчиво и многократно. Насколько? Да об этом Зюганов и пишет: «В подтверждение этого сошлемся на автора, который давно уже является одним из самых авторитетных для серьезных исследователей советской эпохи. Это историк Виктор Земсков, который посвятил затронутой нами теме годы кропотливой исследовательской работы. В 1989 году в составе комиссии по определению потерь населения отделения истории АН СССР он начал изучать до той поры секретные и наиболее информативные документы — статистическую отчетность ОГПУ—НКВД—МВД—МГБ, хранившуюся в государственном архиве Октябрьской революции. А затем обнародовал полученные и многократно выверенные данные. В результате ученый, прямо заявлявший, что не является приверженцем Сталина, вызвал целый шквал нападок со стороны «либеральных» пропагандистов. Вызвал потому, что обнародовал правду, перечеркнувшую их россказни о миллионах и даже десятках миллионов жертв «сталинского тоталитаризма».
Земсков убедительно доказывает, что за тридцать с лишним лет — с 1921 по 1953 год — через советские лагеря и тюрьмы в общей сложности прошло четыре миллиона осужденных по политическим статьям. А к высшей мере наказания было приговорено около 800 тысяч человек… А вот сводная таблица, которую еще в начале 90-х приводил Земсков в своей статье «Политические репрессии в СССР (1917—1990)», опубликованной в ряде печатных изданий».
У Буни бешено заколотилось сердце, когда он понял, что говорят с того места, где стоит сейчас раненый зверь. И значит, это произнес он.
— Мой друг задал тебе вопрос, — сказали ему в самое ухо. — Отвечай!
Но мы снова открываем Записку Комиссии Политбюро, руководимую Яковлевым, появившуюся еще до всех публикаций со статистикой репрессий и в ней читаем:
Буни, еще окончательно не придя в себя после нападения, напряженно всматривался в темноту и, разглядев того, кто стоял там, не поверил своим глазам. Голова существа начала менять форму. Глазные впадины, ноздри, рот стали медленно всасывать в себя звериную морду.
Страх мгновенно исчез. Радостное возбуждение охватило Буни. Значит, Нарцисс не лгал! Вот оно, подтверждение его слов.
«В результате изучения документальных материалов органами государственной безопасности установлено, что в период 1930-1953 годов по возбужденным органами ОГПУ, НКВД, НКГБ-МГБ 2 578 592 уголовным делам
было подвергнуто репрессиям 3 778 234 человека, в том числе осуждено к высшей мере наказания (расстрелу) 786 098 человек».
— Я пришел сюда, чтобы быть с вами, — сказал он, — потому что я такой же, как вы.
Ба! Да в ней именно те же цифры, которые Геннадий Андреевич, очень нелюбящий Александра Николаевича, приписал историку Виктору Земскову! «В результате ученый, прямо заявлявший, что не является приверженцем Сталина, вызвал целый шквал нападок со стороны «либеральных» пропагандистов. Вызвал потому, что обнародовал правду, перечеркнувшую их россказни о миллионах и даже десятках миллионов жертв «сталинского тоталитаризма».
Сзади раздался негромкий смешок.
— Как он выглядит, Пелоквин?
И вся наша левая полусбрендившая шелупонь, узнав о результатах «работы в архивах» В.Земскова, стала отплясывать канкан без трусов, дрыгая ногами: «Ура! Совсем не сотни миллионов! Земсков доказал!».