\"Может, хватит плескаться?\"

Мысли тянутся медленно, лениво, мысли тоже в заводи, они поймали неспешный ритм и не хотят разгоняться. Следовало бы, конечно, выйти из воды, пока не застудился, но лень. К тому же он откуда-то знал, что простуда ему не грозит.

\"Я спокойно переношу холодную воду, она мне даже нравится… Я закален. Я умею разводить огонь без спичек и делать каменные ножи. Мои руки помнят, как это делать, а значит, умения мои почерпнуты не из книг — я и раньше разводил огонь без спичек и делал каменные ножи. Кто я? Мой кузен устроил переворот на Заграте, но мне, кажется, это не понравилось. Я был недоволен, а он пытался меня умаслить… Что связывает меня с Загратой? Кто я? Адиген? Теперь в этом нет сомнений: Нестор называл меня кузеном. Он адиген, он ни за что не обратился бы так к простолюдину… Я — адиген. И еще я хорошо стреляю… Нет, не просто хорошо…\"

В памяти всплыли недавние события: горный козел на террасе, привычная тяжесть пистолета в руке и спокойное понимание того, что козел уже мертв. Еще до выстрела. Еще до того, как он вскинул оружие и прицелился. Да и целился ли он? Выстрел в памяти отсутствовал: удобная стойка, которую тело приняло само, оценка положения жертвы, прицеливание, давление на спусковой крючок и грохот — все это мелькнуло молнией, не потребовало осмысления, а значит, он настолько привычен к стрельбе, что все сведено к инстинктам.

\"Я не просто хорошо стреляю — я великий стрелок. Я — бамбальеро. Многие адигены — бамбальеро, и я, похоже, один из них. Но откуда взялись синяки на запястьях? С Нестором мы расстались мирно. Что произошло потом?\"

Шум потока не смог заглушить тихие шаги приближающейся женщины. Точнее, должен был заглушить, но Грозный уже понял, что чувства его весьма и весьма тренированы. Он легко вычленил новый звук, сразу понял, что идет именно женщина — шаги были слишком легкими, и определил примерное расстояние до цели…

\"Цель! Высокое Искусство достижения цели! Я все-таки бамбальеро\".

И еще он понял, что идет Куга — по запаху.

Девушке очень хотелось подкрасться незамеченной, и Грозный ей подыграл: вздрогнул, когда услышал:

— Так вот где ты прячешься.

И резко повернулся:

— Куга?

— Ждал кого-то другого?

Синеволосая остановилась у края заводи.

— Никого не ждал. — Грозный вновь принял расслабленную позу. — Долго искала?

— Изрядно, — призналась девушка. — Вода теплая?

— Для меня — да.

— А для меня?

— Холодная.

— Ну и ладно. В конце концов, надо освежиться.

— Уверен, тебя это не остановит, но предупреждаю: я не одет.

В ответ раздался тихий смешок:

— Мы в походе, Грозный, вокруг нас дикая природа. Пару часов назад мы ели вонючего козла без соли и специй. Неужели ты думаешь, меня смутит твой голый зад?

Это была какая-то другая Куга, совсем не та пугливая девочка, что робела всю дорогу, по малейшему поводу закатывала истерики и задрожала, увидев, как Грозный свежует козла.

\"Любопытно…\"

— Я должен был предупредить.

— Потому что хорошо воспитан?

— Ага.

— Мне нравятся воспитанные мужчины.

Следующим звуком стал шелест падающей на камни одежды.

\"Странно, вокруг темень, хоть глаз выколи, а я прекрасно ее вижу. По запаху, по звуку. Я вижу ее яснее, чем днем. Если я бамбальеро, то отнюдь не бамбини… Ах да, Нестор назвал меня бамбадао…\"

— Кстати, ты вспомнил, откуда у тебя синяки на запястьях?

— О карманы натер.

— Воспитанный мужчина руки в карманах не держит. — Синеволосая потрогала ногой воду. — Холодная.

— Я предупреждал.

Ночная тьма закрывала глаза, но он отчетливо видел Кугу: стройную, хрупкую, с ломкой линией плеч и маленькой грудью с черными, острыми сосками. Видел, как осторожно входит она в воду, мгновенно покрываясь \"гусиной кожей\", видел, как приближается и как подрагивают ее большие губы, то ли от холода, то ли от желания. Того самого желания, что постепенно овладевало им самим.

\"Что происходит?\"

Она совсем рядом, он чувствует ее теплое, чуть прерывистое дыхание, видит ее улыбку… Ночь отступила! Он видит ее глаза!

Грозный понял, что теряет над собой контроль.

— Не совершаем ли мы ошибку?

— Плескаясь голыми в тихой заводи? Мне кажется — нет. — Тонкие пальцы нежно прикасаются к его голове. — Ты не такой уж и грозный, Грозный.

— Мы ничего не помним о себе.

— Я согласна с Тыквой — это хорошо. Впервые в жизни мы абсолютно свободны.

Ее ладонь на его шее. Он ждет, что их бедра соприкоснутся, а когда это происходит — вздрагивает. На этот раз — не специально.

— Ты удивлен?

— Не ждал, что придешь ты, — сознался Грозный.

— И удивился?

— Растерялся.

— Ты рискнул ради меня. — Теперь они соприкоснулись боками. — Я не могла не прийти.

Мысли путались, но он нашел в себе силы ответить:

— Я не хочу, чтобы это случилось из чувства благодарности.

— Из чувства восхищения, — прошептала Куга. — И просто из чувства.

Противиться ее теплу не было никакой возможности.

— У нас сегодня был трудный день, Грозный. Давай закончим его чем-нибудь хорошим. Давай?

Она совсем рядом. В миллиметре или еще ближе. Она хочет, и он понимает, что разделяет ее желание. Он перестает противиться, перестает контролировать себя и отдается страсти. Простой и понятной страсти. Он крепко прижимает к себе худенькое тело девушки и припадает к ее губам.

* * *

Крик.

Мужской крик.

Полный невыносимой боли, жалобный, а значит — жалкий.

Мужской крик не может и не должен быть жалким. Как бы ни было больно, как бы ни было плохо, мужчина должен кричать от ярости, от ненависти, от бессильной злобы, в конце концов. В его крике обязана быть сила, агрессия и обещание отомстить. Пусть не здесь и не сейчас, или даже не в этой жизни. Пусть. Криком своим мужчина должен обещать, что схватка продолжится. Не здесь, не сейчас, не в этой жизни, но обязательно продолжится. Он найдет и ответит. Вот что должен обещать крик настоящего мужчины, которому очень и очень плохо. Но где они, настоящие мужчины? Возможно, где-то есть, но кричал не один из них.

Коридор наполняли вопли перепуганного человека. Он еще не понимал, что все кончено, что приговор будет обязательно приведен в исполнение… Точнее, он понимал, прекрасно все понимал, но не сейчас, а несколько минут или часов назад. А потом его заполонил страх, и разум отступил в сторонку. Страх руководил человеком, и именно страх требовал кричать как можно жалобнее, в надежде смягчить сердца палачей. В бессмысленной надежде.

— Узнаешь?

— Нет.

— Гм… я был уверен, что узнаешь.

Вопрос задал Илдог-Ага, правая рука великого и ужасного Зума. Умного Зума, как называли его в Омуте. Щупальца Зума расползлись по всему Герметикону, на него работали тысячи добропорядочных граждан и обитателей Омута, а порядок в преступной империи поддерживал Илдог. Личность менее известная, но для людей знающих — куда более страшная.

А потому вопрос вызвал неприятный холодок внутри.

— Узнавать некого.

Палачи еще не закончили, у жертвы еще оставались силы на крик, она еще пребывала в сознании, однако лицо несчастного давно превратилось в отвратительную маску из окровавленного мяса и ошметков кожи.

— Это Мохор, — скупо сообщил Илдог.

\"Веселый, пышущий здоровьем бахорец?\" По спине сбежала одинокая струйка пота. Холодного пота.

В логово Умного Зума вело много дорог, но Илдог выбрал именно эту, мимо комнаты, в которой двое мужчин медленно забивали третьего.

— Мы были знакомы.

— Ага.

Короткий ответ прозвучал достаточно дружелюбно, и страх слегка отступил.

— Умный Зум намекает, что поручит мне важное дело?

— Ага.

— Мне можно верить.

— Любая вера имеет запас прочности, который нужно подпитывать, — рассудительно произнес Илдог. — Умный Зум считает, что небольшая демонстрация поднимет уровень взаимного доверия на еще большую высоту. Я полагаю, Умный Зум не ошибается.

— Умный Зум никогда не ошибается.

— Ага.

Жалобные вопли становились все тише и тише, едва перекрывали равномерное чавканье, с которым кастеты палачей врезались в плоть.

— Чем провинился Мохор?

— У него появилась удачная, как ему казалось, возможность испортить сделку и крупно заработать. У него почти получилось.

Почти…

— Он всего лишь Мохор, — объяснил Илдог. — А мой хозяин — Умный Зум. Такое имя надо заработать. Люди признали, что Зум — Умный.

— Ага.

— Ага, — улыбнулся Илдог.

Может показаться странным, но выше всего в Омуте, в этом темном отражении Герметикона, в мире убийц, воров и мошенников, ценилась честность. Невозможно вести серьезные дела, не доверяя партнерам, но как обеспечить сделку на планете, отстоящей от твоего дома на миллиарды лиг? Где искать нужных людей? Как договариваться? Долгое время интересы преступников ограничивались родными мирами, но постепенно бандиты поняли, что межзвездные сообщения открывают перед ними широчайшие перспективы. Оставалось лишь наладить контакты и установить понятные всем правила игры.

Сдобрить зарождающийся Омут щепоткой честности.

Именно на ней построил свой бизнес Умный Зум — один из самых известных посредников Омута. Посредников-невидимок, которые не участвовали в сделках, а сводили нужных людей, обеспечивая честность силой своего авторитета. Или же силой специалистов вроде Илдога. Любая попытка испортить сделку наказывалась с дикой жестокостью — слово Умного Зума стоило очень дорого, и он заботился о репутации.

— Мохор считал, что Умный Зум верит ему безоговорочно. Но это ошибка, Умный Зум не верит никому.

— Я такую ошибку не совершу.

— Почему?

— Потому что мои иллюзии остались в прошлом.

— Значит, будешь жить долго.

— Обещаешь?

В следующей комнате занимались любовью. Впрочем, вряд ли эту случку можно было назвать столь возвышенным словом. Личный телохранитель Умного Зума, здоровенный мускулистый Клод, наяривал какую-то девку. Его заводили вопли умирающих, вот и пользовался случаем. Клод был менсалийцем и, что такое настоящая жестокость, знал не понаслышке. Охваченный похотью, он позабыл закрыть дверь, и все проходящие имели возможность полюбоваться на волосатые ягодицы менсалийца.

— Он никого не стесняется.

— В его мироздании это понятие отсутствует.

— В его мироздании есть только страх.

— Ага. Или он нагоняет страх, или же сам боится. На Менсале все остальные эмоции притупились.

Девка плакала, но чувствовалось, что слезы не были настоящими — опытная шлюха знала, как доставить менсалийцу удовольствие.

— Мы не опоздаем?

— Не волнуйся.

Сферопорт Кааты располагался в столице планеты, в Шекберге. Здесь находился Капитолий, в котором раз в два месяца собиралась Палата Даров, крупнейший на Каате деловой квартал, главная биржа, Генеральный штаб, Академия наук и другие организации, присутствие которых отличает столицу от других городов. И здесь же расположился Левый Треугольник — центр каатианского Омута. Обширная, почти не контролируемая полицией территория, примыкающая к северным складам сферопорта. Логово бандитов, контрабандистов, проституток, игроков и мошенников. Черный рынок, золотые берега которого омывали кровавые реки. Омут. Из всех криминальных районов Ожерелья Левый Треугольник считался самым диким — каатианцы плохо справлялись с преступниками, и не было ничего странного в том, что именно его Умный Зум выбрал для своей штаб-квартиры.

Пройдя мимо развлекающегося Клода, они спустились в подвал и, миновав две двери, оказались в большом кабинете, полки и шкафы которого были заставлены экзотическими сувенирами с планет Герметикона. Игуасские охотничьи кинжалы, ритуальная маска с Хамоки, серебряная чеканка, которой славилась Вуле, изысканные деревянные часы — их изготавливали умельцы с Дунбеги — редкости подчеркивали, что деловые интересы Умного Зума распространяются на весь Герметикон.

Сам хозяин принял гостей, сидя в позолоченном, напоминающем трон кресле.

— Как всегда вовремя.

— Ваше приглашение большая честь для меня, синьор Зум.

— Но ты не знаешь, чем оно вызвано.

— Я знаю, что внакладе не останусь.

— Верно.

Один из величайших деятелей Омута был стар, сух, но весьма подвижен. Он распорядился поставить в кабинете трон, но усидеть на нем не мог — переполняющая старика энергия требовала выхода, и Зум постоянно вскакивал и принимался мерить комнату быстрыми шагами. А почти каждое свое слово сопровождал жестами.

— У меня есть деликатное задание. Справишься? — В устах Зума слово \"деликатное\" могло иметь массу смыслов: конфиденциальное, важное, дорогое, кровавое… Однако все знали, что именно это слово Умный использовал в тех случаях, когда дело касалось лично его. — Я ведь могу на тебя положиться?

— Иначе вы меня не позвали бы.

— Я хотел положиться на Мохора, но не успел выразить ему свое доверие, — с печалью поведал Зум. — Он решил меня обмануть. Жизнь такая непредсказуемая.

— Мы с Илдогом обсудили судьбу Мохора и пришли к выводу, что я люблю жизнь гораздо больше.

— А что нужно, чтобы долго жить?

— Не наживать врагов.

— Потрясающе! — Зум всплеснул руками. — Да ты присаживайся, не стесняйся… Хочешь сказать, что я не ошибся?

— Зависит от задания. Вы ведь помните о моих принципах?

— Никакого насилия, — Зум выставил перед собой ладони. — Все чисто, интеллигентно и по твоему профилю. Нужно обеспечить сделку.

— Стать арбитром?

— Не совсем. Речь идет о техническом обеспечении, нужно свести стороны.

Задание простое, оно не требовало личной встречи с Умным, а значит, есть подвох.

— Я смогу отказаться от предложения после того, как вы сообщите детали?

— Боюсь, что нет.

Подвох есть. И серьезный подвох. Или же само дело слишком важное.

— Еще вопросы?

— Почему я?

— Потому что в случае проблем я ухожу в сторону. Обо мне ни слова, ты берешь на себя все.

— Дело настолько опасно?

— В теории все наши дела опасны, а на практике все происходит просто и быстро. — Умный рассмеялся. — К чему говорить о плохом?

— Кто на хвосте?

— Верзийская жандармерия.

— Это серьезно.

— Поэтому я и предлагаю тебе большие деньги.

— Сколько?

— Двести цехинов.

— А стоимость сделки?

Илдог недовольно засопел, но Зум вновь рассмеялся.

— Пятьсот цехинов. Но это последнее предложение.

— Что нужно делать?

Умный уселся напротив, не на трон — на обычный стул, и совсем другим, гораздо более тяжелым тоном сказал:

— Один человек, имя которого ты узнаешь, хочет кое-что продать. А я хочу это купить. Лично я. Человек весьма осторожен, он сумел обмануть верзийскую жандармерию, но его продолжают искать.

— А потому он никому не доверяет.

— Совершенно верно.

— Моя задача?

— Человек заинтересован в сделке, ему нужны деньги, но и попадаться он не хочет, а потому предпринимает серьезные меры предосторожности. — Зум выдержал паузу. — Учитывая его положение, я не обижаюсь.

— Он хочет аванс.

— Здесь пять растарских жемчужин. — Умный выложил на стол замшевый мешочек. — Пятнадцать тысяч цехинов. Ты отправишься на Чурсу, встретишься с человеком и отдашь ему жемчуг.

— Что взять взамен?

— Ничего. Договоришься о времени и месте следующей встречи. Я прибуду на Чурсу через день после тебя.

А невероятные пятьсот цехинов — плата за риск. За большой риск, потому что верзийцы, в отличие от каатианцев, знают, как обращаться с ребятами из Омута.

— Мне вы тоже заплатите авансом?

* * *

— А-а!

Крик, мужской, полный боли крик.

— А-а!!

Он разорвал беспросветную темень молнией страдания, заставил подскочить и похолодеть. Кого-то — на мгновение. Кого-то — надолго. Крик был такой силы и такой муки, что не мог оставить равнодушным. Особенно здесь и сейчас: в ночи, на дне каньона, на незнакомой планете. Крик бил наотмашь.

— А-а!!!

— Что случилось?!

— Не надо! Не надо! Пожалуйста!

— Держите его!

Щелкает взведенный курок.

— Кто кричал?

— Грозный, не ходи!

В костер полетело несколько веток, пламя ярко вспыхнуло и осветило лагерь.

— Это Тыква!

— Он был дежурным!

— Помогите мне!

— Помогите мне!

Первый вопль — Грозного, второй — Тыквы. Грозный заламывает спорки руку, пытается придавить к земле, удержать. А Тыква вырывается, елозит под железной хваткой лысого, скалит зубы и лягается. Вопль Тыквы — результат секундного просветления, которое тут же проходит, и над поляной вновь несется полный боли крик:

— Не надо! Пожалуйста, на надо! А-а!!

— Что происходит?

Привереда бледна как мел. Вцепилась в Кугу и дрожит, совершенно не стесняясь своего страха.

— Облейте меня водой!

Грозный переворачивает Тыкву на спину, всматривается в его красное, словно у вареного рака, лицо, и безжалостно бьет по нему кулаком.

— Что ты творишь?!

— Воды!

— Что?

— Ядреная пришпа!

Вторым ударом Грозный отправляет Тыкву в нокаут, подхватывает на плечо и бежит к реке.

— Свет! Принесите свет!

Привереда выхватывает из костра горящую ветку и мчится следом. Куга беззвучно шевелит губами. Рыжий вертит в руке пистолет, вид у него дурацкий.

— Я…

И бежит к реке. Перепуганная Куга не отстает.

А там уже все в порядке. Грозный вытаскивает Тыкву из ледяной воды и кладет на камни. Лицо у спорки обычного цвета, а дыхание ровное. Он спит крепким, здоровым сном, и этот факт вызывает у Рыжего закономерный вопрос:

— Что, вашу мать, здесь происходит?

— Мы вовремя сбили температуру, — коротко отвечает Грозный. — Он будет жить.

— Будет жить? — возмущается Рыжий. — Да этот мулев спорки просто дрыхнет!

— И будет спать до утра, — подтверждает Грозный, и хмурится: — Где Свечка?

Привереда смотрит на Рыжего: он ведь убегал со стоянки последним, тот кивает на Кугу, и синеволосая лепечет:

— Я ее не видела.

— Я тоже, — подтверждает Привереда.

— Ядреная пришпа, — тянет Грозный, и на этот раз присказка звучит самым последним ругательством.

Он переносит Тыкву к костру, оглядывает стоянку и качает головой: девушки нет.

— Она спала вон там.

А теперь исчезла.

— Посвети!

Привереда подходит ближе, Грозный присаживается на корточки и внимательнейшим образом изучает землю, стараясь отыскать следы девушки.

— Может, она пошла в туалет, а потом испугалась? — глупо произносит Куга.

— Надо ей покричать, — предлагает Рыжий.

— Не надо. — Грозный отыскивает след и приказывает: — Мы с Привередой попробуем найти Свечку, а вы оставайтесь здесь.

Идти в темную рощу нахалке не хочется, но показывать Грозному слабину не хочется еще больше. А потому она послушно семенит за лысым, проклиная катастрофу, Пустоту, изобретателей цеппелей, изобретателей Пустоты и глупых мужиков, которым обязательно требуются спутницы. Она ругается и злится, потому что знает: ругань и злость не позволят ей впасть в панику. Она шагает за Грозным и освещает импровизированным факелом землю, когда лысый наклоняется к следам. Она держится, но у любой выдержки есть запас прочности:

— Может, все-таки позовем Свечку? — спрашивает Привереда, когда костер окончательно скрывается из виду.

— Не надо, — тихо отвечает Грозный. — Мы ее нашли.

А потом поворачивается, закрывая Привереде обзор, и странным голосом говорит:

— Не думаю, что тебе стоит на это смотреть.

Она понимает, что нужно послушаться, понимает, что Грозный прав, что Грозный видел куда больше и зря не скажет, но она слишком долго шла через эту проклятую рощу. Она свое отбоялась и не хочет скидок. Что бы там ни было, она это увидит.

— Отойди.

Грозный качает головой, но не спорит, делает шаг в сторону и становится рядом. Привереда чуть поднимает факел и закусывает губу, чтобы не закричать.

Потому что видит мертвую Свечку.

Белокурая полулежит на мягкой земле, не забыв, правда, постелить пальто. Рубашка и брюки расстегнуты, правая рука Свечки закрывает грудь, а ладонь левой покоится между ног. Голова откинута на камень, одна нога согнута в колене, и кажется, что девушка просто ласкает себя. Кажется, что сейчас она увидит спутников, блаженная улыбка превратится в гримасу, Свечка зальется стыдливой краской и… Нет, не зальется. Даже в мерцающем свете импровизированного факела видно, что девушка слишком бледна. Как мел. Как снег. И на ее теле поблескивают кристаллики льда.

— Добрые Праведники, — шепчет Привереда, наконец-то вспоминая, что когда-то ходила в церковь. — Да что же здесь происходит?

— \"Огненная льдинка\", — хрипло отвечает Грозный.

— Что?

— Знак Пустоты. — Он поднимает руку и коротким нервным движением трет лоб. А потом опускает ее, какое-то время бессмысленно поводит перед собой и в конце концов прячет в карман. Он расстроен.

— Какой пустоты? — Привереде кажется, что лысый сошел с ума. — Какой, твою мать, пустоты?

— Парный Знак, — продолжает Грозный. — Одного цепаря сжигает, другого замораживает. Очень редкий Знак. Полное дерьмо.

— Какой, твою мать, пустоты? — повторяет Привереда. Ее бьет крупная дрожь. — Мы на планете, Грозный, ты помнишь? Мы на планете!

— Все правильно: на планете, — соглашается мужчина. — А раз пришел Знак, значит, эта планета называется Ахадир.

Он поднимает голову, и тучи издевательски благодарят его за догадку: расходятся, открывая взору круглую, красноватую луну, которую неспешно облетает черный спутник.

* * *

— Как это ничего нет?! — завопил Осчик.

— Никого нет, — уточнил Баурда, но разъяренный Осчик проигнорировал слова следопыта.

Дан поднялся на мостик сразу, едва вернулся на цеппель, не умывшись и не переодевшись. Зеленая форма, лицо, руки — все вымазано в грязи, специально вымазано, чтобы сделать следопыта незаметным, но внешний вид Баурды вызвал у брезгливого Осчика отвращение, а первые же его слова привели в бешенство.

Вальдемар повернулся к Вандару и продолжил:

— Ты меня обманул, Жак? Ты представляешь, что тебя ждет?! Да я…

— Прекрати истерику!

— Не указывай! Ты их спугнул! Спорки заметили тебя и смылись!

— Нет.

— Компания не любит обманщиков!

— Хватит! — рявкнул Вандар. — Дослушаем доклад, тогда и решим, что делать!

Терпеть нападки галанита капитан не собирался. Должность у Вальдемара, конечно, весомая, но сейчас он в полной власти Вандара и должен следить за поведением, не покушаться на авторитет капитана. В конце концов, люди даже на обычной охоте, случается, гибнут, что уж говорить об опасной экспедиции на неисследованную, полную тайн планету? Тут можно сгинуть без следа.

— Я… погорячился. — Осчик умел слышать непроизнесенное, и по тону Вандара понял, что едва не перегнул палку. — Удивился.

— Мы все удивились, чтоб меня манявки облепили, — проворчал капитан, и вновь обратился к невозмутимому Баурде: — Продолжай.

— Мы поднялись на ту гору, которую ты описал…

— На кривую?

— Да, кособокую… С нее действительно открывается прекрасный вид на храмовый комплекс и, что важнее, на внутренний двор. — Следопыт помолчал. — На пустой внутренний двор, капитан. Мы никого не увидели, зато разглядели валяющиеся вещи.

— Какие? — хмуро спросил Осчик.

— Какая-то одежда, фляга, сумка.

— Лежали в одном месте?

— В разных. И не лежали, а валялись. Словно их обронили.

— Что дальше? — грубо спросил Вальдемар, всем своим видом показывая, что выводы разведчика его не интересуют — их он будет делать сам.

Баурда вопросительно покосился на капитана.

— Не забывай, что он галанит и шишка в Компании, — хрюкнул тот. — Потерпи.

— Жак! — возмутился Осчик. — Я требую уважения!

— Мои люди тоже. Мы деловые партнеры, а не твои слуги.

\"Вы грязные, обалдевшие от наглости пираты!\"

Но мысль о том, что редкая экспедиция обходится без жертв, все еще вертелась в голове и заставила Вальдемара сдать назад.

— Согласен: мы — партнеры.

— Не надо об этом забывать.

Баурда, которому хватило ума сохранить на лице невозмутимое выражение, продолжил:

— Мы наблюдали за комплексом полтора часа, но так никого и не заметили. Я думаю, спорки ушли, причем — в спешке.

— Следы боя?

— Нет. Но в пропасти лежит разбитая повозка. А поскольку дорога там достаточно широка, можно предположить, что уходили спорки ночью. И не просто уходили — бежали.

— Узнали о нашем появлении?

— Мы пришли на Ахадир довольно далеко от храма, во время полета прятались за облаками, а после — между гор. Нас не могли заметить.

— Значит, вы наследили в прошлый раз, — подал голос Осчик.

— А бежать спорки решили именно сегодня? Долго же они собирались. — Вандар усмехнулся. — Нет, Вальдемар, мы ни при чем. Из того, что рассказал Дан, можно сделать только один вывод: спорки чего-то испугались и бросились наутек.

— Согласен, — кивнул Баурда.

— Но что их напугало? — поинтересовался Осчик.

— Что угодно, — пожал плечами следопыт. — Мы на Ахадире, а у него полным-полно тайн.

— К тому же бегство спорки упрощает задачу, — хмыкнул Вандар.

— Упрощает? — удивился галанит.

— Разумеется, Вальдемар, — упрощает! Мы собирались вышибать спорки из храма, а они сами его отдали. Нам в очередной раз повезло, чтоб меня манявки облепили.

— Я бы не спешил с выводами.

— А я их еще и не сделал, — отрезал капитан. — Мы отправимся в храм и все проверим.

— А если там кто-то есть? — тихо спросил Баурда.