— Они такие милые, когда маленькие, а вырастают обычными людьми. Они не такие, как ты, делают что хотят и относятся к тебе хуже, чем к злейшим врагам.

Я слушала, завороженная и изумленная этой неожиданной чувствительностью, с надеждой на продолжение — естественно, меня ждало разочарование.

— Но мой сын не будет таким, правда, радость моя? Понимаешь, Фрэнсис слишком много был с чужими людьми — в этом все дело. Сначала индийская няня, потом школа. Меня он почти не знал. Маленьким детям нужна только мать. Это можно видеть — не так ли? — на фотографиях всяких первобытных людей, дикарей, аборигенов и тому подобное. Они всегда носят детей на спине. Я намерена позаботиться о том, чтобы мы с Джейми никогда не расставались.

Чед тоже не пришел. Солнце зашло около шести — будь я поклонницей «ложной патетики»,[58] то сказала бы, что оно закатилось с отъездом Иден, — и наступил долгий летний вечер, мрачный и скучный. В вечере после свадьбы всегда есть что-то невеселое. Чувствуешь себя лишним. Дело в том, что лишние тут все, кроме тех двоих, ради которых все это устроено и к которым никто не может присоединиться. Как будто вы пришли послушать оперу и выпили чаю в чайном домике, прогулялись вокруг озера, угостились шампанским, а когда поднялся занавес, вас отправили домой. Я могла бы сказать это Энн Кембас, Чеду и, возможно, Эндрю Чаттериссу, но только не Вере. Мы сидели молча: она вязала для Джейми свитер со сложным многоцветным узором, а я читала, хотя и подозревала, что Вера считает это занятие неподобающей тратой времени. В тот вечер, однако, у нее было преимущество передо мной, поскольку она добралась до гладкой части свитера и могла вывязывать чулочные петли, не глядя на спицы. Вера всегда неохотно зажигала свет, по-видимому, из соображений экономии. Теперь она выжидала еще дольше обычного, и когда я предложила включить для меня хотя бы настольную лампу, отреагировала как прежняя, раздражительная Вера из моего детства.

— В комнату налетят насекомые. Все эти мотыльки и моль. — Ее было невозможно убедить, что не все мотыльки являются молью, которая ест одежду. Это ложное представление выглядит еще более ироничным в свете того факта, что ее сын станет известным энтомологом. — Мы все будем в дырках от моли, — сказала она. — Мне было бы приятно просто посидеть в сумерках.

Мы сидели в сумерках. Пальцы Веры двигались автоматически, а спицы — деревянные спицы военного времени — негромко постукивали. О чем я думала? Боюсь, о первой брачной ночи Иден. В то время молодые люди испытывали живой интерес ко всему, что связано с сексом. Опыт приходил к ним позже, и не такой разнообразный. Главным образом я размышляла о том, как она разобралась, если разобралась, с открытием Тони, что он у нее не первый. Прозвучавшие чуть раньше заявления Веры о любви Иден к детям и о ее желании иметь большую семью в то время меня почти не заинтересовали, и удивительно, как я вообще их запомнила. Вероятно, моя память неточна, но я уверена, что суть, смысл Вериных слов передаю правильно. С тех пор я часто об этом думаю.

Может, она уже тогда начинала бояться? Может, эвмениды[59] уже слетались к ней: рассаживались, словно вороны, на деревьях вокруг погружающейся в темноту лужайки или бились в стекла, как мотыльки, которых она не любила? Наверное. Наверное, грядущие события уже тогда отбрасывали свою тень — вместе с настоящими тенями, которые длинными полосами вдруг протянулись через лужайку, когда солнце ненадолго показалось вновь, прежде чем окончательно скрыться за горизонтом.

Возможно, это лишь моя фантазия, но мне кажется, Вера считала, что откупилась. Она заплатила высокую цену: муж, свобода, обеспеченное будущее, все, что еще можно было спасти из отношений с Фрэнсисом, преданность Иден. Думаю, она надеялась, что после уплаты этого огромного выкупа фурии оставят ее в покое. Вера просила у богов такую малость — неужели они не проявят к ней снисхождения? К большинству женщин проявляли, иногда слишком часто, что становилось не благословением, а проклятием. Можно сказать, Вера желала лишь одного — чтобы ее оставили в покое. Говоря, что хочет просто посидеть в сумерках, она вкладывала в свои слова более глубокий смысл. Сомневаюсь, что новости, пришедшие почти сразу же после возвращения Иден из свадебного путешествия, могли обрадовать Веру, хотя остальные члены семьи в то время считали, что ей это выгодно. Может, у нее внутри все оборвалось? Или она почувствовала себя в ловушке? Вне всякого сомнения, Вера молилась, чтобы следующее письмо принесло ей весть, которую она так ждала, или чтобы однажды вечером зазвонил телефон…

Сумерки действовали на меня угнетающе. Я сказала, что ненадолго схожу к Кембасам.

— В такое время? — автоматически откликнулась Вера, но возражать не стала.

Думаю, это было незадолго до того, как она познакомилась с новой миссис Кембас, которая стала ее лучшей подругой, ее опорой (и главным свидетелем защиты на суде), или по крайней мере до того, как подружилась, поскольку, прощаясь со мной, Вера не упомянула о ней, а просто напомнила, чтобы я не забыла запереть дверь, когда вернусь. Наверное, я сильно повзрослела с тех пор, как меня отправляли спать в восемь, — или Вера стала настолько терпимее! Тем не менее тогда имя Джози Кембас не прозвучало, что непременно случилось бы два или три месяца спустя, и мне не пришлось передавать разного рода сообщения и приветы от Веры.

Мать Энн умерла от рака, и через шесть месяцев ее отец снова женился. Мой муж утверждает, что Дональд Кембас и Джози уже давно были любовниками, и мне кажется, Энн догадывалсь об их связи и поэтому ненавидела мачеху еще сильнее. Она считала, что Джози — вдова с двумя сыновьями — желала избавиться от жены любовника, радовалась ее смерти, с нетерпением ждала, когда можно будет занять ее место, хотя, как мне кажется, Джози была не такой. Когда я близко — в конечном счете очень близко — сошлась с ней, то пришла к убеждению, что главной чертой ее характера было материнское чувство: она принадлежала к тому типу людей, чье предназначение в жизни — заботиться о других. Джози переехала в Синдон, бросив работу секретаря и дом в пригороде Лондона, движимая не только желанием всегда быть рядом с Дональдом Кембасом, но и стремлением взять на себя заботы о его доме и детях.

В тот вечер ни ее, ни Дональда не было дома, и мы с Энн час или два провели вдвоем — разумеется, обсуждая свадьбу и настойчивые расспросы Иден утром (боюсь, я без тени сомнения рассказала о них), а потом Энн перешла к язвительным замечаниям по поводу бедняжки Джози и, как она выразилась, коварных замыслов мачехи. Что касается самой Энн, то она ждет не дождется, когда уедет учиться в педагогический колледж, после которого, по ее утверждению, не собирается возвращаться в отчий дом.

Я вернулась в «Лорел Коттедж» задворками, что случалось редко, особенно по вечерам. Калитка в саду за домом Кембасов выходила на узкую дорожку, или тропинку, которая — после того, как пересекала край поля, — срезала угол во дворе фермы, петляла между высокими каменными стенами и выходила к забору в дальнем конце сада «Лорел Коттедж». Я не любила эту дорогу из-за собаки фермера, черного лабрадора с дурным характером. Однако из окна гостиной я увидела, что пес сидит в стороне от тропинки, на цепи, рядом с хозяином, и поэтому пошла той дорогой, включив фонарик. Часы уже показывали половину одиннадцатого.

Было очень темно. Стояла густая, темная, уже довольно холодная и безлунная ночь. По-настоящему понять, что такое темнота, можно лишь в английской деревне, обитатели которой упорно сопротивляются установке уличного освещения. В такую ночь ничего нельзя разглядеть — за исключением слабого мерцания в черном небе над головой и еще более густой тьмы там, где стояла живая изгородь, стена или дерево. Но с фонарем найти дорогу не составляло труда. Я подошла к калитке «Лорел Коттедж» и увидела свет — впервые после того, как покинула дом Кембасов. Лампа в спальне Веры и слабое мерцание или отблески из домика в саду.

Хибара стояла на своем месте, все так же опасно наклонившись и угрожая рухнуть. Падающий дом, который не падает. Бывший игрушечный домик Иден, где она играла с куклами — купала их, переодевала и, вне всякого сомнения, укладывала спать в шесть вечера. Внутри плетеных стен, обмазанных глиной, мы с Энн снова и снова разыгрывали трагедию Марии Стюарт, распекая Дарнли или безуспешно пряча под своими юбками Риццио. Когда я подошла ближе, разбитое окно хибары осветилось неровным, колеблющимся пламенем. Как далеко отбрасывает лучи эта свеча! Должно быть, так сияет доброе дело в этом порочном мире.

Они меня не видели. Они были заняты, и их глаза не замечали случайных прохожих. Света — от блюдца со свечой на раскладывающемся столике — им было достаточно, чтобы видеть друг друга. Из вежливости я выключила фонарик. Не стоит думать, что я была опытной и циничной и не испытала шока, ужаса и отвращения, переходящих в панику, — именно так все и было. Тем не менее я не утратила осторожности и постаралась остаться незамеченной.

Взглянув на них всего один раз, я продолжила свой путь к дому. На полу хибары Чед и Фрэнсис занимались любовью, ее содомской разновидностью, тут не могло быть сомнений — я все поняла по их обнаженной и возбужденной плоти.

12

Иден могла выбрать любой из домов Пирмейнов, но предпочла купить Гудни-холл. Мой отец был доволен, и Хелен тоже. Теперь они с Верой не будут разлучены и смогут видеться два или три раза в неделю. Потому что свадебным подарком Тони был автомобиль.

Люди говорили, что это очень мило со стороны Иден, очень разумно — поселиться неподалеку от сестры. Позже они называли ее поступок злонамеренным. Не знаю, что ею двигало, доброта или злоба. Вера воспитала Иден снобом, и та превзо-шла своего учителя. Мне кажется, Иден всю жизнь мечтала о богатстве и власти, которую дают деньги; и в то время как Вера искренне и откровенно купалась в отраженном свете успеха Хелен, радуясь за нее, гордясь, что у нее такая сестра, и постоянно упоминая о ней в разговоре, Иден завидовала Хелен и была на нее обижена, совсем как мой отец. Теперь ей представилась возможность взять реванш. В конце концов, Уолбрукс был всего лишь жилым домом на ферме, хоть и большим. Гудни-холл в местечке Гудни-Парва на том берегу реки Стаур, где расположен Сток, представлял собой, как выражалась моя бабушка Лонгли, «дом джентльмена», — более того, он был построен в 1786 году архитектором Стюартом, который спроектировал парк Аттингем в Шропшире и церковь Святого Чеда в Шрусбери. У дома имелся портик с необычайно длинными колоннами, китайский салон и главная спальня, которую называли этрусской, — все вместе это напоминало мне Королевский павильон в Брайтоне. Но именно такой дом хотела иметь Иден, поскольку он ставил ее выше Хелен, выше всех ее знакомых. В своем следующем письме к Вере мой отец выразил удовлетворение таким поворотом событий, но в ответе не было ни слова об Иден или о ее переезде. Сама Иден не ответила на его письмо, в котором отец спрашивал, как она устроилась, и предлагал подумать, не передать ли им обоим свои доли в «Лорел Коттедж» Вере. Возможно, именно упоминание об этих планах послужило последней каплей и взбесило мою мать, став причиной жутких ссор между моими родителями.

— Если ты это сделаешь, я от тебя уйду — клянусь, — сказала она отцу. — И тогда у тебя уже не будет возможности раздаривать дома — тебе придется искать дом для меня.

Отец надеялся — и постоянно повторял, — что Джеральд и Вера в конце концов преодолеют разногласия и снова станут жить вместе. Они не развелись, и рассчитывать на это не приходилось — только в начале семидесятых бракоразводные процессы стали обычным делом. Основанием для развода могла стать супружеская неверность, но теперь, в свете известных мне фактов, я думаю, что неверности могло и не быть. Известны случаи, хотя и немного, когда беременность длилась десять месяцев. У голубоглазых родителей могут рождаться кареглазые дети, если карие глаза были у кого-то из предков. Наверное, Джеральд все это знал — а также то, что жена не изменяла ему, — а расстались они с Верой просто потому, что разлюбили друг друга, стали друг другу безразличны и предпочитали одинокую жизнь, к которой привыкли за годы войны. Несомненно одно: Чед Хемнер не любовник Веры и никогда им не был. Джейми не его сын.

Сцена, случайно увиденная в хибаре в Верином саду, при свете свечи, столько всего прояснила. И очень многое изменила. Нет, напрямую меня это не касалось, и откровенная сцена не нанесла мне непоправимой травмы. Конечно, в ту ночь я почти не спала; увиденное повергло меня в шок, но в моих чувствах преобладало скорее любопытство, чем отвращение. Многое объяснилось, причем кое-что, даже не очень лестное для меня, принесло настоящее облегчение.

Сделавшись (я так считала) любовником Веры, Чед перестал подходить на роль моего вероятного — и возможно, первого — возлюбленного. Решив, что он принадлежит Вере, я отказалась от связанных с ним глупых желаний и надежд. Однако мне все еще не давал покоя тот факт, что Чед предпочел мне Веру, — я была этим разочарована. Я не сомневалась в его чувстве к Иден, но считала это лишь репетицией любви ко мне. Думала, что Чед будет меня ждать и что лишь недостаток терпения или слабость характера вынудили его обратить взоры на Веру. Оба мои предположения оказались ложными, и это принесло мне облегчение. Заинтригованная, я уже не могла спать или думать о чем-либо другом и вспоминала прошедшие годы, только теперь осознавая смысл многих слов и поступков.

Стали понятными необъяснимые визиты Чеда в отсутствие Иден, всегда накануне приезда Фрэнсиса или в тот день, когда Вера ждала его звонка. Заявления о безнадежной любви, оброненная в разговоре с моим отцом фраза, что храброе сердце и упорство не всегда побеждают, пристальный взгляд в церкви, но не на Иден, как мне казалось, а на сопровождавшего ее Фрэнсиса — теперь все получило объяснение. Стало понятным кокетливое поведение Фрэнсиса, его позерство и шуточки в присутствии Чеда. Не знаю, почему, но я догадалась, что это не счастливая любовь, взаимное желание и привязанность, а одностороннее чувство, когда один целует, а другой позволяет себя целовать. Не очень часто, возможно, все реже и реже — и совсем не бесплатно — Фрэнсис снисходил до утонченных знаков внимания, чтобы упрочить свою власть над Чедом.

Я поняла кое-что еще, хотя и не той ночью, а позже, когда сама повзрослела и стала лучше разбираться в подобных вещах. Чед познакомился с Фрэнсисом через Иден. А как иначе они еще могли встретиться? В ту пору Чед — потом он уехал и смог получить место в «Оксфорд мейл», чтобы жить в одном городе с Фрэнсисом, — был корреспондентом местной газеты в Колчестере, а Иден работала помощницей у адвоката. Где именно они встретились — в суде, на вечеринке с коктейлем или в адвокатской конторе, — особого значения не имеет. Они встретились, и Иден познакомила его с Фрэнсисом. Получается, она знала. Получается, что в восемнадцать лет, когда Фрэнсису было всего тринадцать, Иден знала — причем не только знала, но смотрела сквозь пальцы и явно поощряла — о любовной связи, которая в 1940 году относилась к преступлениям и которую большинство людей считали отвратительной, чудовищной и неописуемо неестественной. Другими словами, она привела в дом сестры мужчину, которого тянуло к мальчикам, и подсунула сына сестры на роль катамита. В качестве ее возлюбленного или, скорее, претендента на руку Чед мог приступить к соблазнению — хоть и не очень успешному, не очень счастливому, с учетом того, каким был Фрэнсис, — еще не достигшего половой зрелости мальчика.

Хорошо зная Фрэнсиса, я была не возмущена, а скорее изумлена. Другое дело Иден — мне и в голову не приходило, что она на такое способна. Зачем Иден это сделала? Что это ей дало? Я не знала — и теперь тоже не знаю. Могу лишь строить догадки. Секреты — иметь их, создавать, хранить, намекать на них — были для нее жизненной необходимостью, а тут появлялся секрет, который она могла скрывать от Веры. Возможно, что в те дни, до того как записаться в женскую вспомогательную службу военно-морских сил, когда Иден явила миру образ нетронутого, прекрасного, невинного, подающего надежды девичества, почти идеальной девушки викторианского типа, тихой, кроткой, чистой и совершенной, у нее был роман с каким-то абсолютно неподходящим мужчиной. Я склоняюсь именно к такой версии, хотя основана она исключительно на догадках. Это так похоже на Иден: тайно встречаться с простолюдином или просто женатым мужчиной, которого все равно не одобрили бы Вера, мой отец, Хелен и все остальные, в то время как Вера была убеждена, что она находится в обществе Чеда, в полной безопасности. Чед, преследовавший свои цели, с готовностью попустительствовал этому, а Фрэнсис с удовольствием наблюдал за игрой, время от времени вступая в нее, когда у него разыгрывалось воображение. Бедная Вера — я всегда считала ее главной, непререкаемым авторитетом. Теперь мне начинало казаться, что все ее дурачили. Оба эти представления, конечно, не были абсолютной истиной, поскольку Вера совмещала в себе и то, и другое.

А теперь Иден обосновалась в Гудни-холле в качестве владелицы поместья, «на расстоянии брошенного камня», как выражался мой отец, от Грейт-Синдон, хотя на самом деле в десяти минутах езды по той части долины реки Стаур, которая относится к Суффолку и где начинаются невысокие холмы, уходящие к Дедемской долине. Дом я увидела только через год, потому что осенью, после свадьбы Иден, уехала в Кембридж, а в следующем году, вернувшись в эти края на летние каникулы, остановилась у Чаттериссов, а не у Веры или Иден.

Люди снова стали отдыхать за границей. Тони повез Иден в Швейцарию, в Люцерн, и Хелен получила открытку с видом на гору Пилатус, озеро на вершине которой, по преданию, служит одним из семи древних входов в ад, где сидит дух Понтия Пилата и умывает руки. На Вериной открытке был изображен кресельный подъемник, но ее радость по этому поводу выглядела непропорциональной — она даже захватила открытку с собой, когда на следующий день вместе с Джейми пришла к ленчу.

— Надеюсь, они возьмут все что можно от своего путешествия, — заявила она. — Теперь у них долго не будет возможности вот так куда-нибудь поехать.

— Иден наймет ребенку няню, — возразила Хелен. — В их жизни почти ничего не изменится.

Я впервые услышала о ребенке Иден. Срок ее беременности не превышал двух месяцев. Вера больше ни о чем не могла говорить. Ее переполняла радость. Иден замужем уже больше года. И она, Вера, начала подозревать какие-то трудности, поскольку знала, как страстно Иден хотела детей, но теперь все в порядке. Вера строила предположения насчет пола ребенка и имени, которое для него выберут, на кого он будет похож, какого числа родится и какими будут роды у Иден. Так продолжалось весь ленч; добросердечная Хелен не выказывала нетерпения, слушала Веру и отвечала ей, но генерал, Эндрю и я скучали и не знали, чем заняться, а Патриция, приехавшая домой на неделю, один или два раза (правда, без видимого эффекта) прямо предложила сменить тему.

— Я была первой, кому сообщили, — похвасталась Вера. — Вы знаете, что Иден рассказала мне о своих подозрениях раньше, чем Тони? Кажется, она сказала, что думает, что почти уверена, что у нее будет ребенок, и она хочет, чтобы я стала его крестной. Я была так счастлива, что расплакалась.

Джейми уже исполнилось три, и он хорошо говорил; это был «послушный», тихий мальчик, который все еще спал днем и отправлялся в постель в половине седьмого вечера. Он казался умным. У него была напыщенная манера выражаться, что всегда умиляет в таких маленьких детях, потому что звучит «старомодно». Так, например, Джейми говорил «взрослые», а не «большие», и не делал ошибок в окончаниях слов. Он производил впечатление счастливого ребенка — в то время он действительно был очень счастлив, я могу за это поручиться. Интересно, помнит ли Джейми тот визит, тот день в Уолбруксе, когда он выбрал себе итальянский вариант фамилии Ричардсон? После ленча Хелен продемонстрировала всем нам «сюрприз», который преподнес ей генерал ко дню рождения, — портрет работы Джона Огастеса с изображением простой, миловидной женщины в темном платье с кружевным воротником. Портрет ее бабушки, проданный в двадцатых годах, когда старики Ричардсоны умерли, а домом от имени Хелен управлял адвокат, не знавший, что наследница захочет сохранить все, что осталось после Мэри Ричардсон. Однако портрет вновь был выставлен на продажу, и проницательный генерал купил его; теперь картина висела в гостиной.

Хелен почти никогда не говорила о тяжелых моментах своего детства, о том, как отец бросил ее почти сразу же после смерти матери, никогда не подчеркивала это — в отличие от Фрэнсиса, не упускавшего такой возможности. Тем не менее воспоминания о бабушке всегда вызывали у нее пылкие чувства, и теперь, когда она стояла перед портретом, глядя на сложенные ладони и третий палец левой руки с массивным, в викторианском стиле, золотым обручальным кольцом с рубинами, на глазах у нее выступили слезы.

— Мне нравится эта леди, — сказал Джейми. — Если бы я ее увидел, то сел бы к ней на колени.

Это действительно считалось привилегией, потому что Джейми соглашался сидеть на коленях только у Веры.

— Правда, дорогой? — Хелен обрадовалась. — Да, она была милой, доброй леди, и она назвала бы тебя своим ягненочком.

— Я хочу, чтобы ты называла меня своим ягненочком, — сказал Джейми Вере, и конечно, она никуда не делась, потому что сын каждый раз напоминал ей, если она забывала.

В те каникулы мы все вместе отправились в гости к Иден. Это было экстраординарное, драматичное и печальное событие. Мы поехали в принадлежавшем генералу «Мерседесе» 1937 года выпуска, который всю войну простоял в конюшнях Уолбрукса, поскольку генерал подозревал, что деревенские жители будут кидать камни в автомобиль немецкой марки. И поделом, прибавил он. Нечего было покупать немецкую машину, даже тогда, даже подержанную, — наверное, он сошел с ума, потому что тем самым оказывал финансовую поддержку военной промышленности Гитлера. По пути мы заехали за Верой и Джейми, одетыми в новые костюмы, которые сшила Вера. Она разрезала старые одеяла, чтобы соорудить жакет для себя и курточку с брюками для Джейми. В 1947 году те, кто не желал носить практичную одежду, шили сами. Для Хелен Вера переделала крепдешиновое бальное платье. На мне была юбка от старого хлопкового платья и связанный матерью джемпер. Я все это рассказываю для того, чтобы подчеркнуть, какая одежда была на Иден и что она привезла из Швейцарии.

Что я могу сказать о самом доме, Гудни-холле? Ну, он был — и, наверное, остается — красивым, элегантным, не очень большим загородным домом девятнадцатого века, о котором теперь я, уже кое-что повидавшая, могу сказать, что таких в Англии много. В саду были цветники с дорожками между клумбами и цветочными бордюрами, аллея с переплетенными над головой ветвями деревьев, знаменитые рододендроны и оранжерея с яркими цветами. Дом не казался каким-то особенным, и на него не наложили отпечаток личности новые владельцы. Впоследствии я слышала, что Тони купил его вместе с мебелью, как говорится, со всеми потрохами — возможно, это было самым верным решением. Они с Иден ничего не понимали в старинных вещах, а обставить Гудни-холл стандартной мебелью никому не пришло бы в голову. Я помню в доме Иден исключительно розовые и зеленые тона, хотя, конечно, такого быть не могло. Несомненно, в китайском салоне должен был присутствовать желтый цвет, а в этрусской спальне красный, но я не помню. Мне вспоминаются бледно-зеленые ковры и французская мебель с розовыми сиденьями, большие розовые китайские вазы с изящным узором, а также жутко скучные картины, в большинстве своем выполненные в технике меццо-тинто, с изображением городов Северной Европы и кораблей в бурном море, и зеленые бархатные шторы с тяжелыми кистями цвета потускневшего золота.

Но Иден — кто бы сомневался — чрезвычайно гордилась всем этим. И выглядела необыкновенно счастливой. Она изменилась. Нельзя сказать, что у нее был здоровый, цветущий вид. Нет. Она похудела и побледнела, ее лицо утратило детскую пухлость. Думаю, это из-за беременности. Перефразируя спор между Хемингуэем и Скоттом Фицджеральдом, можно сказать, что богатые выглядят иначе, поскольку у них больше возможностей. Именно в этом смысле Иден отличалась даже от Хелен — мы с Верой вообще не принимались в расчет, — которая, в конце концов, носила самодельное платье и сама мыла себе голову. У Иден все было самым лучшим, самым дорогим, самым шикарным. Волосы ей стриг лучший парикмахер Лондона, она пользовалась самой известной маркой косметики. На руке у нее сверкало обручальное кольцо с огромным бриллиантом — и еще одно, с камнями по всей окружности, которое Тони подарил ей две недели назад, когда она сообщила ему о беременности. Платье на ней было с белым вышитым поясом, одним из нескольких, которые она привезла из Швейцарии и которые разложила на (предположительно) этрусской кровати перед нашим приездом. В Швейцарии все тоже было другим. Никакой экономии, ничего стандартного. В магазинах полно одежды, рассказывала нам Иден: платьев, костюмов, туфель, шелкового белья, шелковых чулок, — и она купила много всего, столько, сколько они смогли — я ждала, что Иден скажет «позволить себе», — увезти с собой.

Благодарность Веры выглядела несоразмерной. В подарок ей привезли брошь в виде эдельвейса, вырезанную, наверное, из кости или рога, но выглядевшую как пластмассовая. Это была маленькая, уродливая брошь, неаккуратно сделанная. Похоже, Иден накупила кучу безделушек в форме горечавки и эдельвейса, предназначенных для подарков разным людям, не делая различий между любящей сестрой, которая заменила ей мать, и деревенской женщиной, приходившей убирать в доме. Затем из изящной резной шкатулки она выложила на кровать дюжину деревянных фигурок животных, искусно вырезанных из дерева, каких умеют делать только швейцарцы, — лежащий святой Бернард, казалось, сейчас встанет и уйдет, и никто не удивился бы, если бы сиамский кот вдруг потянулся и принялся мыть свою мордочку.

Разумеется, Джейми пришел в сильнейшее волнение. Сначала его переполнял благоговейный трепет. Ничего подобного он еще не видел. Тогда я не очень любила детей — я не принадлежала к тому типу девушек, которые обожают малышей и страстно желают обнять их, взять на прогулку, нянчиться с ними, — но выражение лица Джейми, поднявшего взгляд на Веру, меня растрогало. Он был настолько очарован, до такой степени переполнен восхищением и радостью от этих вещиц, которые и вправду выглядели как настоящие животные, только маленькие, что сначала улыбнулся, а потом залился счастливым смехом.

— Собака! — воскликнул он. — Кошка! Смотри, мама, а вот медведь. Смотри, мама!

Джейми был аккуратным ребенком и осторожно протянул руку, чтобы прикоснуться к спине собаки, шерсть на которой выглядела как настоящая.

— Нет, пожалуйста, не трогай! — довольно резко остановила его Иден.

В магазинах не продавали детских игрушек. Некоторые малыши, родившиеся в начале войны или незадолго до нее, в жизни не видели новых игрушек, достойных называться таковыми, — они довольствовались тем, что переходило по наследству от старших братьев и сестер, хотя у некоторых счастливчиков были родственники, которые могли сшить или связать куклу, вырезать из дерева лошадку или автомобиль. Но Джейми не относился к категории счастливчиков. Игрушки Фрэнсиса — конечно, у него должны были быть игрушки, хотя представить это невозможно — давно потерялись или их кому-нибудь отдали. Джейми играл со старым набором кубиков, принадлежавшим еще моему отцу, с потрепанным, полысевшим медведем Веры и такими предметами, как кухонная утварь. Он не обратил внимания на слова Иден. Взял в руки собачку и поднес к глазам.

— Положи немедленно! Это не игрушка. — Иден выхватила у него фигурку. Потом повернулась к Вере. — Зачем ты ему позволяешь? Мне казалось, он должен быть послушным.

Я вспомнила давнее письмо к отцу: «Ты должен научить своего ребенка хорошим манерам…» Я нечасто сочувствовала Вере, но тогда мне ее стало жалко. Она не спорила с Иден и не защищала сына, для которого эти фигурки были настоящим чудом, доставлявшим огромную радость. Любовь сделала ее мягче, покладистей. Вера обняла Джейми, и он заплакал, уткнувшись ей в плечо. Любопытно, что его плач не был похож на слезы и всхлипывания, которые обычно не в силах сдержать ребенок, которому отказано в предмете его страстных желаний. Его горе было тихим и сдержанным, как у взрослого человека. Тем не менее складывалось впечатление — у Эндрю тоже, как он позже признался мне, — что для Джейми Вера была всем, и даже страдая, мальчик получал удовольствие от этих рук, этого плеча, этого ласкового шепота. Вера тоже словно находила опору в его горе, потому что Джейми изливал душу только ей и только она одна могла утешить и поддержать его, она одна заменяла ему все человечество.

Нам предстояло обойти дом и сад. Вера уже пришла в себя и принялась все преувеличенно хвалить, нелепо льстя Иден и рассыпая комплименты, будто та сама сажала и подрезала розы, выращивала малину, вышивала сиденья стульев, рисовала лотосы и драконов на фарфоре. Она была похожа на одного из тех подхалимов, которые в восемнадцатом веке вились вокруг аристократии, как мистер Коллинз вокруг леди Кэтрин де Бер.[60] Иден отвечала вежливыми улыбками, но выглядела неважно, какой-то усталой, а в ее движениях чувствовалась вялость, хотя, когда мы добрались до комнаты, предназначенной под детскую, она вновь оживилась, наполнилась энергией и воодушивилась, как во время демонстрации швейцарских трофеев.

Комната находилась в дальнем конце дома и была угловой, с окнами на запад и на юг; раньше в ней тоже располагалась детская, но, наверное, очень давно, потому что на выцветших обоях красовались феи Артура Рэкхема,[61] а между окон стоял пятнистый конь-качалка с потертым седлом и сбруей. Я очень хорошо помню ту комнату, наполненную светом яркого и в то же время мягкого августовского солнца, оставлявшего пятна на розовом ковре, край которого украшал узор из белого вьюнка, переплетенного с неестественно светлым зеленым плющом. Обои напомнили мне о любимой — по ее собственным словам — картине Иден, с изображением статуи Питера Пэна, и я подумала, что она, наверное, повесит картину в этой комнате. Из окон, выходящих на запад, открывался вид на холмы — череду пригорков, лощин и лесистых возвышенностей, совсем непохожих на типичный ландшафт Суффорка, — а на юге виднелись лужайки, обрамленные величественными деревьями. По всей террасе внизу были расставлены каменные вазы с фигурками, как на могиле Китса, — юноши и девушки, спешащие на праздник люди, таинственные священники, поднявшие голову к небу мычащие коровы и отважные любовники, не решающиеся на поцелуй, — а в вазах росли Agapanthus africanus, или голубые африканские лилии, а также белый и пурпурный декоративный лук — особых, редких сортов, как сообщила нам подобострастная Вера. Теперь она выглянула в одно из этих окон, расхваливая пейзаж. Похоже, Хелен скучала, или, скорее, напустила на себя скучающий вид, что у нее здорово получалось. Джейми, конечно, вскарабкался на коня, и на этот раз Иден его не остановила. Она рассказывала всем нам, как отремонтируют и обставят детскую, а также о том, что няне отдадут соседнюю комнату. Кроме того, конь-качалка был старым и облезлым, и его, несомненно, выкинут — вместе с маленькими деревянными стульями и столиком, а также латунным остовом кровати — так что Джейми может с ним поиграть, правда?

— Тебе нужно завести павлинов, Иден, — сказал Эндрю. — Пара павлинов на террасе не помешает.

— Одному Богу известно, где теперь взять павлинов, дорогой, — заметила Хелен. — Старая миссис Уильямс не могла найти даже волнистого попугайчика, когда умер ее Бобби.

Иден обернулась.

— Не нужны мне павлины. — В ее голосе вдруг проступило раздражение. — Противные твари. Разве вы не знаете, сколько от них шума? Слышали, как они кричат? — Губы у нее дрожали. Я не могла понять, что с ней происходит. — Я не хочу, чтобы меня будили криками в четыре утра.

— Тогда хорошо, что у тебя будет няня.

Иден проигнорировала саркастическое замечание Эндрю.

— Не выпить ли нам перед ленчем?

Бедного Джейми опять разлучили с увлекательной игрушкой. На этот раз он не плакал. Взял Веру за руку и зашагал рядом с ней по длинному коридору, потом спустился по обрамленной перилами лестнице. Появился Тони. Он ездил на работу в Лондон три дня в неделю, и хотя сегодня был свободен, ему пришлось куда-то отлучиться, чтобы уладить вопрос о вырубке леса. Тони тут же принялся наливать нам напитки и, верный себе — милый, доброжелательный, общительный, скучный и абсолютно нечувствительный к настроениям людей и разнице между их вкусами и его собственным, — подробно рассказывал, где достал этот джин, это виски, этот херес и откуда ему привезут следующую партию. В доме было огромное количество бокалов всевозможных форм и размеров, и Тони тщательно следил за тем, чтобы брать для каждого напитка соответствующий бокал. Он даже настаивал, что для сухого и полусладкого хереса следует использовать бокалы разной формы — такого я больше никогда не слышала.

— А как насчет этого юноши?

Вера ответила, что Джейми может выпить скуош[62] или «государственный» сок, который она привезла с собой, но Тони не позволил.

— Э, нет, мы найдем кое-что получше. Лично я придерживаюсь мнения, что мальчика нужно приучать к вину с раннего возраста. Именно так поступал мой отец, и я еще ни разу об этом не пожалел.

— Но не в три же года? — сказал Эндрю.

— Не уверен. Мне было немногим больше. Мое знакомство с вином поручили гувернеру, а он говорил, что начинать никогда не рано.

— Полагаю, выставил бутыль «Монраше»?[63] — очень серьезно спросил Эндрю.

Ответа Тони я не слышала, поскольку размышляла о том, что издеваться над Тони так же неприлично, как издеваться над Джейми. Потом подняла голову, протянула руку за хересом и, бросив взгляд в сторону Иден, увидела кровь, стекающую у нее по ноге.

Я замерла, словно парализованная. Мои пальцы прикоснулись к прохладной, твердой, скользкой, округлой поверхности бокала, а если точнее, то стиснули ее, а взгляд не отрывался от левой ноги Иден. Женщина, жившая в доме и выполнявшая обязанности прислуги — ее муж числился садовником, но был мастером на все руки, — вошла в комнату с двумя тарелками, на которых были разложены канапе, ломтики яйца, сыра и солений на круглых тостах. Иден как раз взяла у нее тарелки и предлагала закуску Хелен. Она наклонилась вперед, и пышная юбка ее платья немного задралась, так что стала видна обратная сторона коленей. Никто из нас не носил чулок — их было не достать, да и купоны тратить не хотелось, — но Иден надела очень светлые, тонкие чулки, вне всякого сомнения, швейцарские, и струйка густой, темной крови, стекавшая по внутренней поверхности ноги, достигла колена, потом икры и теперь подбиралась к лодыжке, которую обхватывал тонкий кожаный ремешок белой сандалии.

Странно, но я не сообразила, что это может означать. О месячных я думала лишь тогда, когда нечто подобное случалось или едва не случалось со мной. Больше всего я боялась, что, раздав канапе, Иден сядет и кровь испачкает ее красивую, белоснежную, украшенную вышивкой юбку. Но не знала, как поступить. Если уж на то пошло, я и сегодня не знаю. Если бы я шепотом попросила Иден — когда та приблизилась ко мне с тарелкой в руках — выйти на минутку, потому что мне нужно ей кое-что сказать, она рассмеялась бы в ответ, вскинув голову, и громогласно спросила, что такого я могу ей сообщить, чего не должны слышать все и что я хочу скрыть от остальных. С нее станется. Нужно знать Иден. Поэтому я покачала головой, отказываясь от канапе, и позволила ей пройти мимо, но в конце концов взяла себя в руки, повернулась к Хелен и бросила на нее такой умоляющий взгляд, что та — необыкновенно умная, тактичная и проницательная — тут же встала и сказала Иден, что перед ленчем должна наведаться в ванную комнату, и что я, наверное, соглашусь составить ей компанию.

В те времена женщины не говорили друг с другом о месячных. По крайней мере, много. Разве что со сверстницами, и непременно эвфемизмами. Как только мы вышли за дверь, я вкратце рассказала Хелен об увиденном. Я называла это «неприятностью». В конце концов, прогресс по сравнению с Вериным «гость в доме».

Хелен положила мне руку на плечо.

— Но этого не может быть, дорогая. Она же беременна.

— О боже, — сказала я. — Совсем забыла.

— То есть, моя милая, если ты не ошиблась, она уже не беременна.

Хелен оказалась права. Но нам не пришлось ничего говорить. Когда мы вернулись в комнату, декорированный Стюартом китайский салон, который я помню розовым и зеленым, но который просто обязан был быть желтым, Иден там не оказалось. Эндрю выглядел смущенным, а Тони, которому следовало выглядеть смущенным, если не сказать, озабоченным, продолжал рассуждать о приучении детей к земным удовольствиям — на этот раз речь шла о курении сигар. Мы сидели. Ждали. Джейми сказал, что хочет есть. Ему не нравились кусочки омлета и корнишоны на холодном тосте, и я не могу его в этом винить. Внезапно Вера спросила:

— С Иден все в порядке?

— Абсолютно, — ответил Тони. — Она просто поднялась наверх, чтобы припудрить носик. — Теперь все говорят «абсолютно», но в то время Тони, который постоянно использовал это слово, был исключением.

Вера пошла наверх. Ей пришлось взять с собой Джейми, потому что он не хотел оставаться и не хотел ее отпускать. Вошла миссис Кинг, экономка, объявила, что ленч готов; Тони сказал, что все в порядке и что мы будем через минуту. Он вышел, но не для того, чтобы проверить, как там Иден, а чтобы открыть вино, которое должно «подышать».

— У Иден выкидыш, — сообщила я Эндрю.

— Боже.

В комнате был телефон. В этот момент мы услышали, как он негромко тренькнул — кто-то наверху снял трубку параллельного аппарата. Почему-то все догадались, что Вера звонит врачу.

— Полагаю, нам не стоит задерживаться — или как там выражалась эта надоедливая женщина?[64] — а нужно встать и уйти, — сказала Хелен. — То есть не забрать ли нам Джейми, а Веру оставить с Иден?

— Только не Джейми, — сказал Эндрю. — Лучше уж павлины. Но в любом случае нужно уходить.

— Мне все равно ничего в горло не полезет, — сказала я.

Нам стоило большого труда объяснить все Тони. Разумеется, делать это пришлось Хелен, но мы присутствовали и все слышали — его тупость была просто невероятной. Он продолжал настаивать, что это шутка и Хелен его разыгрывает — какие у них были отношения в семье? — а Иден с Верой просто «секретничают» наверху, как это принято у женщин. Потом к нам спустилась Вера, бледная и мрачная. На руках она держала Джейми, который свешивался с ее плеча.

— Я вызвала врача. У Иден сильное кровотечение. Думаю, она потеряла ребенка.

Ленч ел только Джейми. Вера выглядела растерянной, глубоко несчастной и озабоченной, но сын по-прежнему был у нее на первом месте. Она отвела его на кухню и покормила — молоком и сэндвичем с курицей. Мы с Хелен и Эндрю вернулись в Уолбрукс, а потом — как я полагаю, поздним вечером — Тони отвез Веру и Джейми домой. Врач повез Иден прямо в больницу.

Что с ней там произошло? Точно не знаю. Вне всякого сомнения, это знает Тони — но вспомнит ли он, а если вспомнит, захочет ли говорить? Захочет ли рассказать Дэниелу Стюарту? Я уверена, что нет. У Иден был выкидыш, и ей сделали какую-то операцию. Полагаю, у нее могла быть внематочная беременность, когда зародыш прикрепляется к поверхности фаллопиевой трубы. По мере роста зародыша труба может разорваться, и в таком случае ее следует удалить хирургическим путем — иначе женщина умрет. С другой стороны, зародыш мог отделиться сам и быть исторгнут без повреждения трубы. Единственное, что я знаю: после этого выкидыша в семье поговаривали, что Иден не может иметь детей — или ей нельзя. Либо следующая беременность будет угрожать ее жизни, либо она уже не сможет забеременеть. Моя мать говорила:

— Не могу отделаться от мысли, что это результат той жизни, которую Иден вела в женской вспомогательной службе.

Я не знала, что она имеет в виду. Отец тоже не знал. Мы оба объясняли слова матери некими не совсем осознанными предрассудками, мрачным наследием викторианской морали. Однако ее предположение было вполне реальным и с медицинской точки зрения довольно точным. Мать намекала, что Иден, вступая в беспорядочные связи, могла заразиться гонореей, одним из осложнений которой является непроходимость фаллопиевых труб. Говорят, в прошлом именно по этой причине во многих семьях было лишь по одному ребенку. Новобрачная заражалась гонореей от мужа одновременно с зачатием, и ребенок благополучно появлялся на свет. Но болезнь прогрессировала, фаллопиевы трубы становились непроходимыми, что делало невозможным следующее зачатие. Если Иден действительно подхватила гонорею от любовника, результатом могла стать внематочная беременность.

У меня нет фактов, подтверждающих эти предположения. Говорят, непроходимость фаллопиевых труб может развиться после операции на брюшной полости. В детстве у Иден вырезали аппендицит. Или это просто необъяснимое невезение. Одно несомненно: у Тони Пирмейна не было и, вероятно, уже никогда не будет наследника.

13

Лет через пятнадцать после того, как это случилось, Чед рассказал мне историю своей жизни — за чаем в отеле «Браунс». Я случайно встретила его на Бонд-стрит, когда пошла стричься в салон «Видал Сассун». Чай в «Браунс» — это в высшей степени цивилизованная церемония. Ты опускаешься в кресло, и тебе приносят маленький кекс домашней выпечки, который кладут на тарелку вместе с парой щипчиков. Подразумевалось следующее: вы обязаны есть то, что англичанам обычно подают к чаю. Пирожные, которые привозили на трехъярусной серебряной подставке, заказывать было необязательно, но в любом случае это потом. Они, такие соблазнительные, стояли рядом, но сначала следовало съесть кекс — как во время чаепития в детском саду.

В этой обстановке мы с Чедом, наверное, были неуместны. Разумеется, мы не выглядели неуместными, мы выглядели такими же, как все, элегантными городскими жителями: я только что из парикмахерской, а Чед — похудевший и начавший седеть. Он был первым из знакомых мне мужчин, который сменил спортивный пиджак на более легкомысленную куртку на молнии. Мы встретились на тротуаре перед «Асприз».[65] Чед раскинул руки, и я упала в его объятия; мы стояли, обнявшись, хотя, насколько мне помнится, никогда не обнимались, не целовались и даже не брали друг друга за руку. Но между нами существовала некая странная связь. Немало найдется в мире людей, которых связывает повешенная женщина.

Не знаю, почему мы выбрали «Браунс». Явно не потому, что Чед жил неподалеку, разбогател или просто имел привычку сюда приходить. Журналистом он был внештатным и имел квартиру в Фулхэме (в 1963 году этот район еще не считался модным, интересным или «перспективным»), и я не думаю, что он очень хорошо зарабатывал. Фрэнсис загубил его жизнь, уничтожил всякую надежду на успех. Чед рассказал мне об этом, пока мы ели кексы. Долгое время он считал, что стоит пожертвовать миром ради любви, но беда в том, что любовь заканчивается, и тогда ты вспоминаешь о существовании мира, которым пожертвовал.

Чед не заговорил бы об этом, если бы я под влиянием чувств, в порыве откровенности, вдруг не призналась, что видела его и Фрэнсиса в ночь после свадьбы Иден. Я никому не рассказывала — ни Эндрю, ни Луи. Чед посмотрел мне прямо в глаза бесстрастным, твердым взглядом, довольно неожиданным после того, что я ему только что сообщила.

— Я был болен любовью, — произнес он. — Именно так должен звучать перевод фразы из «Песни песней» царя Соломона, а не «изнемогаю от любви». Я мог только мечтать об этом — изнемогать от любви. Я влюбился во Фрэнсиса, когда ему было тринадцать. Классический случай, правда? Император Адриан и Антиной. Уродливый старик и прекрасный юноша.

— Вам не было и тридцати, — возразила я.

— Старость — это состояние души. С Фрэнсисом я чувствовал себя старым и безобразным. То, что я делал, большинство людей даже сегодня сочли бы отвратительным, но я делал это не так уж часто — он мне не позволял. И я не был первым. Вы удивлены? Обычно Фрэнсис позволял мне заниматься с ним любовью три раза в год. Сорок пятый стал моим счастливым годом — должно быть, Фрэнсис праздновал окончание войны, потому что допустил меня к себе четыре раза. Неудивительно, что я не мог выбросить его из головы.

— Фрэнсис опровергает Фрейда, правда? — сказала я. — Бедная Вера не была деспотичной, собственнической матерью.

— Да, но Фрэнсиса не назовешь настоящим гомосексуалистом. Таким, как я, до мозга костей. У меня никогда не было женщины. Фрэнсису же было просто все равно — мужчины, женщины, — если это совпадало с его планами. Я часто спрашивал себя, почему он не порвал со мной, и нашел два ответа. Я и теперь уверен, что они правильные. Во-первых, это очень приятно, когда тебя обожают — то есть мне так кажется, поскольку меня никогда не обожали, — приятно, когда тебе поклоняются и ты знаешь, что тебе простят любые поступки, безразличие, небрежение или откровенную грубость.

— А второй ответ?

— Фрэнсису нравилось делать то, что он сам и остальные люди считали дурным. Просто потому, что это грех. Такое бывает очень редко, гораздо реже, чем вы можете подумать. Даже величайшие грешники на свете — скажем, Гитлер, Сталин, серийные убийцы — верили в то, что поступают правильно или действуют во имя великой цели. Вряд ли кто-то намеревается сознательно творить зло, подобно мильтоновскому Люциферу; в любом случае он никогда не признается нам, а всегда будет выглядеть довольно приятным малым. «Отныне, Зло, моим ты благом стань»[66] — нет, это не тот случай. Фрэнсис же хотел, чтобы зло оставалось злом, его злом, и именно по этой причине было для него желанным. Но ничто не могло убить мою любовь к нему. Я пошел бы за ним на край света.

Эти слова глубоко взволновали меня. Я подумала о связи между сценами, которые мы с Энн разыгрывали в хибаре в дождливые дни, и занятиями Чеда и Фрэнсиса туманными ночами.

— Как Мария Стюарт, — сказала я, — пошла за Ботвеллом в одной сорочке.

— В моем случае это были трусы, — сказал Чед. — Только Фрэнсис редко позволял мне зайти так далеко. Знаешь, из-за него я упустил столько возможностей… Я был внештатным корреспондентом общенациональной газеты, и они предлагали мне постоянную работу, но я отказался. С Фрэнсисом мы виделись только на школьных каникулах, но на Флит-стрит[67] я лишился бы и этой радости. Работа в «Оксфорд мейл» казалась мне подарком судьбы. Я мог ежедневно если не говорить с ним, то хотя бы видеть его. Примерно через полгода после того, как ты нас видела, меня уволили. И опять из-за Фрэнсиса. Нет, я его не виню, только себя, но связано это было с ним.

В один из вечеров я получил задание редакции написать репортаж о ежегодном ужине теннисного клуба в Хедингтоне. Обычно на такие мероприятия никто не ходит — заблаговременно достаешь программку, а остальное узнаешь от секретаря или кого-нибудь еще. У меня не было намерения туда идти. Я пригласил Фрэнсиса на ужин — в первый раз за целый месяц нам выпадал шанс остаться вдвоем. Знаете, говорят, что в жизни каждого человека есть высшая точка; день или несколько часов, когда он испытывает совершеннейшее, исключительное счастье, или, если хотите, экстаз, который больше никогда не повторяется. Таким стал для меня тот вечер. Я не сомневался в этом тогда и теперь тоже не вижу причин менять свое мнение. Фрэнсис пришел ко мне домой, мы занимались любовью, и он был добр ко мне, а я чувствовал себя необыкновенно счастливым; это была моя высшая точка. Кроме того, потом я очень долго не был счастлив — вернее, более или менее доволен жизнью. Я написал репортаж о теннисном клубе, руководствуясь программкой и не проверив, что происходило на самом деле, а потом мне пришлось объяснять редактору, почему я не упомянул о том, что один из почетных гостей, местная «шишка», упал замертво, когда произносил речь. Итак, меня выгнали, и я вернулся в глушь Северного Эссекса — по крайней мере, вероятность встретить Фрэнсиса здесь была выше, чем в любом другом месте, — и поскольку из местной газеты кто-то уволился, меня приняли на прежнее место.

В тот день Чед многое рассказал мне — о том, как последовал за Фрэнсисом в Лондон и, получив отказ на Флит-стрит, устроился репортером в местную газету на северо-западе Лондона, которая называлась «Уиллзден ситизен». Как в конечном итоге надоел Фрэнсису, который ударил его, так что Чед пролетел три лестничных пролета от своей студии в Брондсбери-Парк. Были и более мучительные вещи: как Фрэнсис отверг его любовь, все еще сохранявшуюся, несмотря на обидные шутки и бессердечные розыгрыши, как решимость Фрэнсиса избавиться от него привела к тому, что он стал унижать Чеда прилюдно, причем более изощренно и жестоко, чем в подростковом возрасте унижал Веру. В конце концов, когда Фрэнсису исполнилось двадцать пять, а Чеду перевалило за сорок, все закончилось, но у Чеда уже не хватало энергии и сил для работы репортера в суровом северном пригороде.

— Я похож на Адриана больше, чем кто-либо другой. — Он указал на диагональные морщинки на мочках ушей. Вероятно, такие морщинки свидетельствуют о предрасположенности к ишемической болезни сердца; это медицинский факт, а не бабьи сплетни. По бюстам Адриана и изображениям на монетах мы знаем, что у него были именно такие мочки, а умер он, как известно, от сердечной недостаточности.

Но сначала Чед поведал о том, как вернулся в Эссекс на старую работу — зимой 1948 года, той зимой, когда Вера болела. Тогда он был частым гостем в «Лорел Коттедж». Ему никогда не приходило в голову, что люди считают его любовником — или бывшим любовником — Веры, поскольку просто не мог представить женщину в качестве сексуального партнера, и теперь, когда я его просветила, это стало для него откровением. Нет, он не знал, даже не догадывался. Если Чед и симпатизировал Вере, поддерживал с ней дружеские отношения, то лишь потому, что она была матерью Фрэнсиса, а ее дом напоминал Чеду о нем. Чед приходил к ней из желания побыть в доме Фрэнсиса и поговорить о Фрэнсисе, если представится такая возможность — как Адриан, насколько мне известно, мог приходить к матери Антиноя в Вифинии. Тогда Чеду казалось, что, став другом семьи, он навечно свяжет себя с возлюбленным. Фрэнсис будет принадлежать ему — возможно, лишь в малой степени, на расстоянии, опосредованно, с расставаниями на годы. Ему казалось, что эти крохи, обрывки новостей, мимолетные упоминания имени, даже если им неизбежно сопутствует боль, лучше — гораздо лучше, — чем вообще ничего.

— Вы хотели оставить дверь приоткрытой, — сказала я.

— Да, отчасти. Наши отношения — что за слово! я его ненавижу, но как еще это назвать? — наши «не знаю что» были такими редкими, такими эфемерными, такими непрочными… то есть непрочными для него и хрупкими для меня. Но так я хотя бы мог представить, как через двадцать лет, постаревший, я сижу рядом с состарившейся Верой у камина и слушаю ее доверительный рассказ о том, чем он занимается, о его карьере, его печатных трудах. Мне казалось: если большего не дано, я могу иметь хотя бы это, — и я не представлял, что может мне помешать, если я проявлю должную настойчивость. Нужно лишь продолжать визиты к Вере. В любом случае оставался шанс, что Фрэнсис приедет туда. Формально он все еще жил дома. Скоро наступит момент, говорил мне Фрэнсис, когда он покинет дом навсегда и больше туда не вернется. Я ему до конца не поверил; кроме того, этот момент еще не наступил, и я жил настоящим. Знаете, современная психология считает такое поведение правильным, практически идеальным. Очень странно, потому что в настоящем мы живем тогда, когда о прошлом вспоминать не хочется, а о будущем думать страшно.

В один из тех зимних дней, через неделю после Рождества, Чед пришел в «Лорел Коттедж», надеясь, что застанет там Фрэнсиса. Его не было. Фрэнсис на Новый год уехал в Шотландию вместе с какими-то знакомыми и, конечно, не потрудился сообщить об этом. Чед сказал, что испытал горькое разочарование, настоящий шок, узнав, что Фрэнсис уехал и вернется в Оксфорд, не заезжая домой, и поэтому он, Чед, не увидит его еще четыре месяца; известие выбило его из колеи, и он не заметил, что Вера больна. И только когда она извинилась, что не предлагает ему чай, поскольку слишком слаба, чтобы встать с кресла, Чед обратил внимание на ее бледность, мешки под глазами, а когда прижал ладонь к ее лбу, то почувствовал выступивший на коже пот.

В отеле «Браунс» Чед рассказал лишь начало истории, прибавив, что иногда задает себе вопрос, в какой степени сам способствовал тому, что случилось потом. Что было бы, выполни он просьбу Веры — с учетом обстоятельств, довольно странную просьбу матери маленького мальчика, обращенную к нему! И что, тогда не случилось бы этого ужасного переплетения человеческих судеб? Все было бы хорошо? Не думаю. Иден что-нибудь придумала бы, и Веру все равно ждало поражение. Я сказала об этом Чеду, сказала, чтобы он не мучился совестью. Несмотря ни на что, я знала их лучше его — все-таки они мои родственники. Расставшись, мы с Чедом больше никогда не встречались и даже не слышали друг о друге, пока в наши жизни не вошел Дэниел Стюарт.

Я задала ему еще один вопрос. Может, я была не права. В конце концов, это не мое дело.

— Эхо наконец затихло, Чед?

Он сделал вид, что не понял.



И вот передо мной — в буквальном смысле, лежит на столе, извлеченный из конверта — написанный самим Чедом рассказ о том, что произошло, когда он пришел к Вере в канун Нового года. Чед записал свои воспоминания для Стюарта, по его просьбе, потому что живых свидетелей тех событий больше не осталось. Несмотря на то что ему перевалило за семьдесят, а также на мочки ушей, как у Адриана, Чед производил впечатление очень бодрого человека, в здравом уме и твердой памяти; но что стало с его стилем, таким ясным, изящным, доставляющим истинное наслаждение? Думаю, стиль был принесен в жертву любви к моему кузену Фрэнсису. Стюарт хочет, чтобы я взглянула на этот рассказ и подтвердила его. Этого я сделать не могу. Меня там не было. Я жила в Лондоне, в Кембридже, иногда в Сток-бай-Нейленде и все, что знала о болезни Веры, содержалось в одном-единственном письме, которое она прислала отцу. Но воспоминания Чеда я все равно прочту. Мне интересно узнать остальное — то, что он не рассказал мне в отеле «Браунс».


Я постараюсь изложить вам факты, не позволяя сегодняшней оценке прошлых событий влиять на мои утверждения. Постараюсь написать то, что тогда мне казалось правдой. В 1948 году, в последний день 1948 года, я даже не подозревал о тайне, окружающей Джеймса Рикардо, в ту пору Хильярда, которого мы называли Джейми. Насколько я знал, он был сыном Джеральда Хильярда, и мне в голову не приходило ставить под сомнение этот факт. Разрыв между мистером и миссис Хильярд я приписывал какой-то другой причине. Точно так же я пребывал в полном неведении о возможной трещине в отношениях Веры Хильярд и Иден Пирмейн. В течение всего времени нашего знакомства их преданность друг другу выходила, если можно так выразиться, за пределы сестринских чувств. Я нисколько не сомневался, что их отношения никогда не изменятся, и в определенном смысле — даже тогда — они остались прежними.
31 декабря 1948 года пришлось на пятницу. Утром мне нужно было провести небольшое расследование для газеты, а после этого весь день оставался в моем распоряжении. Я уже строил планы о великолепном новогоднем вечере, который проведу вместе с семьей Хильярд. Чтобы подтвердить эти планы, я поехал домой из Колчестера через Грейт-Синдон и заглянул к Вере Хильярд, в «Лорел Коттедж».
Днем она никогда не запирала дверь — в те времена было гораздо безопаснее. Я вошел, окликая ее. Мне навстречу выбежал маленький мальчик, Джейми, но саму Веру я нашел сидящей в кресле, и при моем появлении она не встала. Однако прошло еще какое-то время, прежде чем я понял: что-то не так. Ее подавленное настроение я приписал тому факту, что ее сын Фрэнсис передумал и не встретит с нами Новый год. Потом Вера сказала, что, наверное, заболела гриппом — у нее температура 39 градусов, она недавно измеряла. Я спросил, не нужно ли позвать врача, но Вера сказала, что врач лишь посоветует лечь в постель, а как она может это сделать, если на ее попечении Джейми?
Я оказался перед нелегким выбором. Вера выглядела больной, и, похоже, ей становилось хуже. Я увидел, как ее лицо покрылось потом, а потом ее стало знобить, и она попросила принести одеяло. Конечно, бросать ее было нехорошо, но, с другой стороны, ничем помочь я ей не мог, и мне совсем не хотелось самому заразиться гриппом. Сделать я мог только одно. Я сказал, что заберу Джейми на пару часов, чтобы она смогла отдохнуть. Вера согласилась. Поэтому я взял ребенка к себе, приготовил ему ленч и принялся за статью; Джейми играл со старым набором для маджонга, а в четыре я отвез его домой.
Вере стало гораздо хуже. Она лежала в постели, вернее, на постели, не сняв одежды, и ворочалась с боку на бок, держалась за грудь и дышала с трудом. На этот раз я не колебался: позвонил врачу и попросил приехать как можно скорее. В те времена вы могли позвонить врачу и поговорить с ним, а не с секретарем или, того хуже, с автоответчиком. И доктор приезжал к вам, и небеса не падали на землю. Ей повезло, у нее есть я, чтобы за ней ухаживать, сказал врач. Думаю, он принял меня за мужа. Я поспешно разубедил его, но пообещал остаться на ночь. А что еще я мог сделать?
Когда врач ушел, я спросил Веру, не позвонить ли Иден, однако она отказалась. Иден ни в коем случае нельзя беспокоить, особенно в канун Нового года. Меня, конечно, волновал Джейми. Я мог пару дней присмотреть за Верой, но без трехлетнего — или ему было уже четыре? — ребенка. Тем не менее мне удалось уложить его спать, а когда Вера заснула, я попробовал дозвониться до Иден. Трубку взяла экономка, миссис Кинг, и сказала, что никого нет дома. Сегодня же канун Нового года, разве я не помню? В ту ночь я спал в комнате Фрэнсиса Хильярда, заведя будильник на два часа, а потом на пять, чтобы встать и взглянуть, как там больная.
Нельзя сказать, что Вера бредила, — это было бы преувеличением. Но у нее была очень высокая температура и кружилась голова. Когда я вошел к ней во второй раз, она схватила мою руку и тонким голосом быстро заговорила, в основном какую-то бессмыслицу, среди которой иногда проскакивало что-то связное насчет того, что жизнь без детей не имеет смысла, а потом вдруг продекламировала стих.
Я всегда считал Веру очень далекой от литературы, но эти строки она, наверное, помнила со школы — такое сильное впечатление они на нее произвели.


Мороз ли, буря ли, жара —
Нет лучше друга, чем сестра,
С ней весело шагать.
Обрыв заметит за версту,
Споткнись — подхватит на лету,
Поможет устоять.[68]


Я снова лег, но в семь часов меня разбудил Джейми. Он хотел к матери, но я боялся, что ребенок тоже заразится гриппом. Пришел врач и сказал, что с Верой не обязательно сидеть все время, только нужно найти человека, который навещал бы ее два или три раза в день. Но ребенка ни в коем случае нельзя оставлять с ней. Я снова попытался позвонить Иден, но ее снова не оказалось дома. Экономка пообещала передать миссис Пирмейн просьбу перезвонить мне, когда та вернется к ленчу. Это будет часов в двенадцать, поскольку в доме ждут гостей.
Вера по-прежнему дышала с трудом, а голос у нее был напряженным. Я присел к ней на постель и передал слова врача. Потом сказал, что мне нужно уйти, но я поговорил с Джози Кембас, и она обещала, что придет днем, а потом вечером. Сам я дождусь звонка от Иден, поскольку нужно договориться, чтобы кто-то присмотрел за Джейми.
Последняя фраза привела Веру в крайнее возбуждение. Она обеими руками схватила мою ладонь и села. Я должен взять Джейми. Должен пообещать ей, что возьму Джейми и присмотрю за ним. Я точно помню ее слова:
— Вы должны взять его, Чед, он вас знает. Мне будет легче, и я смогу заснуть, зная, что Джейми с вами.
Вера сказала, что скоро ей станет легче и болезнь никак не может продлиться больше двух или трех дней. Она не помнит, чтобы болела больше одного дня после той неприятности, которая с ней случилась, когда Иден была совсем маленькой; по ее мнению, то была анемия, которую было бы легко вылечить, догадайся кто-нибудь дать ей железо. Вера все говорила и говорила, раскачиваясь из стороны в сторону и крепко сжимая мою руку. Я пообещаю ей — правда? — что возьму Джейми до понедельника. К понедельнику ей станет легче, она будет совершенно здорова. Джейми не причинит хлопот — он съест то же, что и я, он не просыпается по ночам, а чистая одежда для него лежит в ящиках комода в его комнате. Если я принесу чемодан, она сама все уложит.
Мне и в голову не пришло согласиться. Я находил подобную просьбу странной. Одинокий мужчина, живущий в квартире, которая больше похожа на студию с кухней… Что я могу знать о потребностях, вкусах и капризах маленьких детей? Следующим утром — несмотря на воскресный день — у меня было назначено интервью с членом парламента от нашего округа; в другое время он со мной встретиться не мог. А в девять утра понедельника мне нужно на работу. Поэтому не могло быть и речи, чтобы выполнить просьбу Веры. Хоть я и сомневался, что она поправится к понедельнику. Я сказал, что Джейми должна взять женщина — Иден.
Вера рухнула на постель, словно увидела входящего в дверь призрака. Она смотрела на меня так, словно сквозь меня видела что-то ужасное — привидение, которое проникло в комнату и теперь нависло над ней, угрожающе подняв руки. В каком-то смысле так оно и было, хотя призрак оставался невидим для остального мира. Вера изо всех сил стиснула мою руку, как будто хотела удержать рядом с собой.
— Пожалуйста, Чед, возьмите Джейми!
Она принялась умолять и заклинать меня, и я подумал, что от высокой температуры у нее помутился рассудок. Ничего другого мне тогда не приходило в голову.
— Не могу, — ответил я. — Будьте благоразумны. Вы же знаете, что я не могу.
— Я вас никогда ни о чем не просила. И больше никогда не попрошу. Пожалуйста. Чед.
— Это невозможно, Вера, — сказал я.
— Тогда попросите Джози — пусть возьмет его к себе. Джейми не знает ее так хорошо, как вас, но Джози добрая женщина и будет к нему добра. Обещайте, что поговорите с Джози.
Я сказал, что спрошу. Сделаю все, что в моих силах. Внизу зазвонил телефон, и я спустился, чтобы снять трубку; разумеется, это была Иден. Экономка передала ей, что Вера больна, и после ленча Иден приедет, не дожидаясь, пока разойдутся гости; с гостями останется Тони, а она приедет прямо к Вере и заберет ее вместе с Джейми в Гудни-холл.
Я испытал огромное облегчение. У меня словно гора спала с плеч, и мне казалось, что все неприятности уже позади.
Не успел я повесить трубку, как пришла Джози с ленчем для Веры, который та, естественно, не могла есть; Джози принадлежала к числу немногочисленных (в те годы) владельцев стиральной машины и поэтому забрала с собой груду грязного белья и одежды. Я сказал Вере, что скоро приедет Иден, и удивился ее в высшей степени странной реакции.
Она посмотрела на меня сумасшедшими глазами, явно пребывая на грани истерики, но на бред это было не похоже. Свою безумную просьбу она произнесла рассудительным, спокойным и ясным голосом.
— Джейми днем спит. Заприте его в комнате, Чед, и скажите Иден, что его забрала Джози.
Что я мог ей ответить? Как отреагировать на подобную просьбу, явно безумную? Я не стал спорить. Пообещал. Да простит меня Бог.


На этом месте рассказа Чеда я остановилась. Странно, но прочитанное меня расстроило. Разумеется, я знала об отчаянии Веры, знала, как все было плохо, но не подозревала, что до такой степени. Что касается подтверждения для Дэниела Стюарта, тут я ничем не могла ему помочь. Если только найду письмо, которое Вера отправила моему отцу через неделю после того воскресенья. Оно датировано 6 января 1948 года и входит в число немногих зимних писем, которые отец сохранил. Самое ценное в письме не то, о чем сообщается, а то, о чем умалчивается.


Дорогой Джон!
Мне следовало написать тебе раньше, чтобы поблагодарить за денежный перевод, который вы с Вранни прислали Джейми на Рождество. К сожалению, все прошедшую неделю я пролежала с гриппом. Болезнь протекала тяжело, с осложнениями на горло и легкие, но все были удивительно добры и всячески помогали; Джози и Тора Моррелл навещали меня каждый день, а Хелен стала мне настоящей опорой — часами сидела возле меня, читала мне, присылала еду из Уолбрукса.
Джейми у Иден. Я немного волновалась, что она еще недостаточно окрепла, чтобы заботиться о нем, однако она уверила меня, что снова чувствует себя нормально. Там ему лучше всего, в этом милом доме, а на следующей неделе я уже смогу его забрать. Иден приехала за ним в ту же минуту, как только узнала, что я больна…


Письмо было прочитано вслух, за завтраком, и моя мать слушала его с обычной кривой усмешкой, указывавшей на ее раздражение.

— Я рад, что мальчик у своей тетки, — сказал отец. — Прямо гора с плеч. Там ему будет лучше, чем у кого бы то ни было. Иден — сама доброта, она для Джейми почти как родная мать.

— Не вижу особой разницы, — произнесла моя мать своим ровным, бесстрастным тоном. Мне показалось, она имеет в виду, что Вера и Иден одинаково ужасны для любого ребенка, оставленного на их попечение. Отец, видимо, понял ее точно так же — отложил письмо и спросил, что она имеет в виду. Мать уклонилась от прямого ответа.

— Ты знаешь, что я думаю. Я еще тогда тебе говорила, что выкидыш твоей сестры — это к лучшему. Она не любит детей, и у нее нет ни капли терпения — достаточно одного взгляда, чтобы это понять.

Они немного поспорили: отец настаивал, что материнский инстинкт в полной мере воплотился в обеих сестрах. Мать не могла забыть тот случай, когда Иден, оставшись у нас ночевать, вытерла пыль в спальне. Не сдержавшись, она говорила об эгоизме Иден, о ее беспечности, жажде наживы и так далее. Я вспомнила об утре в день свадьбы, когда Иден отмахнулась от Джейми и даже могла ударить его, не уклонись он от ее руки. Я вспомнила, что она никогда не разговаривала с племянником без крайней необходимости, а потом в моей памяти всплыла картина: Джейми с резной швейцарской собачкой и набросившаяся на него Иден: «Положи немедленно! Это не игрушка!»

Отец встал, собираясь на работу.

— Я действительно убежден, что там ему будет лучше, — повторил он, как будто никакого спора и не было. — С собственной теткой.

— Я бы сама с удовольствием взяла его, если бы знала, — сказала мать.

Никто ни разу не вспомнил о человеке, который в первую очередь должен был бы присматривать за Джейми и ухаживать за бедняжкой Верой. Думаю, дело в том, что мы все уже давным-давно перестали рассчитывать на Фрэнсиса, ждать от него помощи или даже просто участия. Почти не считали его членом семьи. Из воспоминаний Чеда стало очевидно, что Вера не предлагала вызвать его из Шотландии, куда он уехал на Хогманай.[69] Мои родители забыли о его существовании. А я сама, которая обязательно поинтересовалась бы — зайди речь о какой-то другой семье, — почему нельзя позвать на помощь сына больной женщины, просто не представляла Фрэнсиса в этой роли. Я перечитала письмо Чеда, тщетно пытаясь найти упоминание о Фрэнсисе, но отметила лишь, что Чед провел две ночи в его комнате и, вне всякого сомнения, в его постели, и попыталась представить, что он чувствовал при этом — восторг или боль, а возможно, и то и другое.


Я не стал запирать Джейми в спальне, — продолжал Чед. — Просто уложил в постель вместе с игрушками, надеясь, что он хоть немного поспит. Иден приехала около трех. Вам нужны факты, все, что я помню, — поэтому могу сообщить, что она была здорово навеселе, хотя и не пьяна. От нее пахло вином. Мадам де Помпадур говорила, что шампанское — это единственное вино, выпив которое женщина не теряет красоты, поэтому я полагаю, что Иден, помимо всего прочего, пила шампанское. Откровенно говоря, ей не стоило садиться за руль. Она прошла прямо в комнату Джейми, собрала для него чемодан и только потом заглянула к Вере.
Я не слышал, что они говорили друг другу. Войдя в комнату, Иден разбудила Джейми, и парень захныкал. Я дал ему немного апельсинового скуоша и печенье. К тому времени мне очень хотелось уйти. Услышав, что Иден меня зовет, я поднялся наверх и увидел Веру, лежащую на лестничной площадке. Она была в сознании, но слишком слаба и не могла встать. В первый момент я подумал, что Вера хотела самостоятельно дойти до ванной, но потом пришел к другому выводу. Иден тоже была на лестничной площадке, в перчатках, с сумочкой под мышкой. Полагаю, она попрощалась и вышла из спальни, а Вера бросилась за ней, наверное, попыталась догнать и остановить, но была слишком слаба и упала. Я взял ее на руки и отнес в постель. Она лежала, откинувшись на подушки и закрыв глаза. Внизу заплакал Джейми.
— Пожалуйста, Чед… Джейми, — прошептала Вера. По ее щекам побежали слезы. Я подумал, что она плачет от слабости и высокой температуры.
— Лучше не беспокоить ее, пусть немного поспит, — сказала Иден. Ее речь звучала слегка замедленно. Если не знать ее нормального голоса, то можно было и не заметить.
Мы спустились к Джейми. Он плакал, опрокинув на себя скуош. Я вытер малыша и налил ему еще. Иден ничего не говорила о том, что собирается увезти и Веру, и Джейми. Я тоже не напоминал. Состояние Веры не позволяло ее перевозить. Врач не рекомендовал ей вставать с постели. Мы сами видели, что случилось, когда она попыталась ходить. Я размышлял, можно ли оставлять Веру одну, но в это время пришла Джози Кембас — с вязанием и библиотечной книгой, готовая остаться тут до вечера, а если потребуется, то и на ночь.
Так все и решилось. Иден усадила Джейми на заднее сиденье машины, положила чемодан в багажник и уехала. Я сказал Джози, что позвоню Вере в понедельник, чтобы узнать, как она, и тоже отбыл. Однако в понедельник сам свалился с гриппом. Просидел дома всю ту неделю и часть следующей, а когда наконец позвонил в «Лорел Коттедж», трубку сняла Джози и сказала, что Вере гораздо лучше, но в данный момент она спит. После этого я довольно долго не разговаривал с Верой, но к тому времени все изменилось. С Иден Пирмейн я больше не встречался. Последний раз я видел ее, когда она садилась за руль своего автомобиля, а ее последние слова, которые я слышал, были обращены к Джейми — Иден предупреждала, чтобы он не прищемил пальцы дверцей.


Вера долго болела. Навестив ее в феврале, я была поражена ее видом и подумала, что Хелен права — у Веры недостаточно сил, чтобы забрать Джейми.

Я приехала в Уолбрукс в пятницу вечером вместе с Эндрю и осталась на выходные. Если за прошедшие несколько недель мой отец и получал какие-то известия от Веры или Иден, новости до меня не доходили — за исключением информации, что выздоровление Веры идет медленно. В начале визита в Сток-бай-Нейленд моя тревога за Веру была обусловлена лишь укорами совести. По очевидным для всех причинам теперь, приезжая в деревню, я останавливалась не у нее, а у Хелен. Вне всякого сомнения, Вера понимала причину, но все равно получалось, что я ее бросила.

— О, дорогая, — сказала Хелен. — Она в любом случае не захотела бы тебя принять. То есть не то чтобы не захотела — просто не в состоянии. Вера еще не оправилась после того гриппа. Завтра мы к ней поедем, и ты сама увидишь. Она хочет вернуть Джейми, хочет, чтобы мы все поехали к Иден и забрали Джейми, но я не знаю. Увидишь.

Вера так похудела, что мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не смотреть на нее во все глаза, и стала какой-то тусклой — так выглядят в старости некоторые светловолосые женщины, становясь похожими на засохший листок. Кожа ее покрылась морщинами, волосы сильно поседели, запястья и колени выпирали, а когда она улыбалась, лицо становилось похожим на череп. Но несмотря на все это, несмотря на явную слабость, всю минувшую неделю Вера ремонтировала комнату Джейми. Мы — Хелен, генерал, Эндрю и я — поднялись наверх, чтобы оценить ее работу. Это была та спальня, в которую обычно помещали меня, где я смотрела, как Иден намазывает кремом лицо и завивает волосы, где сама пробовала ее косметику. Комната преобразилась. Вера покрасила стены в белый цвет, а дверь в синий, сшила для Джейми коврик из синих и белых лоскутов, вырезала иллюстрации из книг Беатрикс Поттер[70] и вставила в картонные рамки.

— Просто божественно, — сказала Хелен. — Он будет в восторге. Но, дорогая, ты уверена, что у тебя хватит сил?

Вера улыбнулась своей улыбкой черепа.

— Конечно, хватит. Я ведь все это сделала, правда? В любом случае мне кажется, что не нужно оставлять Джейми у Иден. Просить об этом было бы неприлично. Понимаете, Иден очень занята. Думаю, она уже им пресытилась и будет рада его вернуть.

В ее словах было столько радости, столько уверенности, столько… отчаяния?

— Пусть какое-то время поживет у нас. — В голосе Хелен можно было услышать все, что угодно, кроме воодушевления. Тем не менее никто не сомневался в ее искренности. Она возьмет Джейми, если Вера скажет. — Я с радостью приму его, дорогая. Если ты еще не готова, а Иден нуждается в отдыхе.

Вера промолчала. Тогда я очень удивилась, заметив ее испуг. Или мне это теперь кажется? Может, в тот день я обратила внимание только на ее худобу, усталый вид и то, как она покачала головой, благодарно и как-то обреченно улыбаясь Хелен? Мы сели в машину и поехали в Гудни-холл. К дому вела длинная липовая аллея; вокруг корней деревьев и на лужайках намело сугробы. Казалось, все небо тоже в снегу. Был самый разгар зимы, холодное и промозглое время, хуже декабря, и хотя дни становились длиннее, после пяти уже темнело.

Красивый особняк архитектора Стюарта, со своими террасами, балюстрадами и лестницами, выглядел каким-то неприветливым. Ни хвойных деревьев, ни вечнозеленого кустарника, которые могли бы оживить серый дом и серое небо над ним. Было три часа дня, и свет в комнатах еще не горел. Когда мы ехали по гравийной дорожке перед террасой, произошло нечто странное. Из-за дома медленно вышла Иден, одна; она остановилась в углу балюстрады около каменной вазы, прижала ладони к постаменту и посмотрела сначала на парк, а потом на нас. На Иден была шуба с пушистым, поднятым вверх воротником, обрамлявшим ее лицо. Я уверена, что она нас не ждала, не знала, что мы едем, и была неприятно удивлена, увидев машину.

Ей не удалось скрыть свои чувства. Она родилась в другой среде, и ей не прививали утонченные манеры, требовавшие скрывать истинные чувства и надевать маску любезности. Иден спустилась по лестнице; вид у нее сначала был сердитый, но затем она, похоже, смирилась. Волосы ее полностью скрывал тюрбан из какой-то темной шерстяной ткани — вместе с воротником из рыжей лисы он не способствовавал поцелуям. Никто не целовался.

— Боже мой, как я рада всех вас видеть. Вот это сюрприз! — сказала Иден.

— Я тебя предупреждала, что мы приедем в воскресенье, — напомнила Вера.

— Две недели назад ты говорила, что, возможно, приедешь в эти выходные.

Создавалось впечатление, что, если бы Вера попыталась назвать точную дату, Иден бы ей отказала.

Мы вошли в дом. Мне казалось, что, несмотря на трудности с топливом — собственно, тогда трудности были почти со всем, — в Гудни-холле будет тепло, Иден и Тони что-нибудь придумают. Но в доме было холодно, холоднее, чем в колледже, в Уолбруксе или у моих родителей. В гостиной работал маленький электрический камин. Мы все остались в пальто и, возможно, поэтому не сделали попытки сесть. Иден сказала, что сегодня у миссис Кингс выходной, но для чая все равно рановато, не так ли? Тони тоже куда-то уехал.

Голос Веры показался мне непривычно робким:

— Джейми еще спит?

— Джейми? — переспросила Иден, словно это имя она когда-то слышала, но теперь припоминает с трудом. — Джейми? Да, наверное, спит. Точно не знаю.

Все молчали. Потом Эндрю признался мне, что на мгновение у него возникло чувство, что Иден не взяла Джейми и мальчика нет в доме, а все это лишь Верины фантазии. Она думала, что сын у Иден, тогда как на самом деле он был у Джози или миссис Моррелл. Разумеется, Эндрю заблуждался, поскольку Иден сняла шубу, бросила ее на кресло и произнесла фразу, которая произвела ошеломляющий эффект:

— Сказать няне, чтобы она привела его, или мы сами поднимемся в детскую?

Вера слегка порозовела. Она выглядела так, словно на осунувшемся лице проступили два укуса насекомых, по одному на каждой щеке.

— Няне?

— Да, именно так я и сказала. — Голос Иден звучал ровно.

— Ты взяла няню, чтобы она заботилась о Джейми?

— Да. Мы подумали, что такое важное дело следует поручить профессионалу, который знает, что делает.

Как будто Джейми страдал аутизмом, задержкой развития или был неуправляем. Так мне сказал потом Эндрю.

— Значит, он в той милой детской, которую мы видели, Иден? — спросила Хелен бодрым, радостным тоном. — Как хорошо, что ей нашлось применение.

Иден пожала плечами.

— Тогда пойдемте.

Генерал отказался. Он принадлежал к тому поколению мужчин — возможно, последнему, — для которых мужские и женские роли никак не пересекались. Нога мужчины не переступает порога детской, и мужчина не ведет бесед с няней. Мужчины, подобно султанам, не имеют никаких дел с детьми, даже мальчиками, пока те не достигнут сознательного возраста. Генерал взял «Дейли телеграф» — я заметила, что Иден уже разгадала половину кроссворда, — и уселся на диван. Мужчина должен вести машину, и когда машина будет готова, он ее поведет. Эндрю тем не менее пошел с нами, и я, поднимаясь по лестнице, взяла его за руку.

Под лисьей шубой у Иден оказался наряд хозяйки деревенского поместья. Твидовая юбка с бантовыми складками, светло-голубые джемпер и кардиган, несколько нитей жемчуга и кольцо с бриллиантами по всей окружности. Блестящие золотистые волосы были коротко пострижены и завиты в симметричные локоны, похожие на сосиски. Иден повела нас по длинному коридору в угол дома, где находилась детская. В коридоре стоял такой холод, что у меня начали стучать зубы. Но в самой детской было тепло. Во время предыдущего визита я не заметила камина. Теперь заметила. В нем горел огонь, который щедро кормили не дровами, а хорошим валлийским углем, дававшим жаркое красное пламя, не уступавшее электрическому обогревателю с двумя спиралями, стоявшему между двух окон. Снаружи было холодно, и окна запотели. В прошлый раз на улице светило солнце, лучи которого падали на ковер с узором из плюща и вьюнка по краю. Этот ковер исчез, а его заменил светло-бежевый, в тон новых занавесок из бежевого репса, но столик со стульями были на месте — и конь-качалка тоже. Девушка чуть старше меня — вероятно, ровесница Иден — расставляла на столике чашку с блюдцем, тарелки и кружку с изображением кролика. На девушке было серое платье, не форменное, но достаточно строгое, чтобы считаться таковым. Джейми сидел на деревянном коне и, похоже, энергично раскачивался взад-вперед. Когда мы вошли, мальчик замер, но конь естественным образом продолжал качаться. Джейми взглянул в нашу сторону, потом резко отвернулся.

Иден подошла к няне и что-то сказала — я не расслышала что. Девушка немедленно, словно в ответ на нажатую кнопку или повернутый выключатель, произнесла:

— Поздоровайся с мамой, Джейми.

У нее был сильный суффолкский акцент, и поэтому команда (оставшаяся невыполненной) прозвучала примерно так: «По-аздровайся с ма-амой, Джарми».

Вера проявила благоразумие и постаралась скрыть свое сильнейшее разочарование. До этого момента я не осознавала, что они с Джейми не виделись с первого января, то есть уже шесть недель, а в жизни четырехлетнего ребенка это очень большой срок. Джейми слез с коня, подошел к няне и прижался к ее ноге.

— Ну, ты уже большой мальчик, — сказала она.

Лицо Джейми сморщилось, и он заплакал. Девушка подхватила его на руки. Довольно неуклюже, подумала я. Словно не желая участвовать в разворачивавшейся на наших глазах маленькой драме, Иден подошла к камину и, сунув в рукавицу холеную, унизанную кольцами руку, принялась ворошить угли маленькой латунной кочергой.

Больше не в силах сдерживаться, Вера протянула руки и бросилась к Джейми. Реакцию мальчика предвидели все, кроме Веры: Джейми еще сильнее прижался к сильному, обтянутому серым хлопком плечу и спрятал лицо. Вера жалобно вскрикнула, и няня протянула ей Джейми. У меня сердце обливалось кровью. На подобные сцены — обычно такое случается, когда ребенка надолго разлучают с матерью — всегда больно смотреть. Джейми плакал и сопротивлялся; ему удалось вырваться из рук Веры, он бросился к няне и с ревом обнял ее колени. Все это время Иден тыкала кочергой в огонь камина. На улице пошел снег. Большие, пушистые хлопья медленно плыли мимо запотевших окон. Няня села и обняла Джейми, а Вера осталась стоять, сжав кулаки.

— Первое время ему будет трудно, дорогая, — сказала Хелен. — Не расстраивайся. А что, если мы просто оденем его потеплее, соберем вещи и поедем? Может, так будет лучше?

Подошла Иден.

— Вы же не собираетесь взять его с собой?

— Конечно, собираемся, дорогая. Я думала, ты знаешь.

— Нет, не знаю… В любом случае это исключено. Посмотрите, какой снег. Ребенок был сильно простужен, и крайне неразумно выводить его на улицу в такую погоду, правда, няня?

Думаю, мы все были поражены неуместностью обращения к этой девушке как к оракулу; однако няня почему-то не ответила на призыв Иден. С флегматичным видом она посадила Джейми на колени и принялась играть с ним, подбрасывая вверх и пересаживая с одной ноги на другую. Вероятно, мы все подумали, что если с кем и нужно советоваться насчет здоровья с Джейми, так это с Верой. Джейми сполз с колен няни, уселся на каминный коврик и принялся сосать большой палец.

— Ты ни словом не обмолвилась о простуде.

— Нет, но мы с тобой разговаривали дней десять назад, правда? Он простудился позже.

— Я все время звонила. Тебя никогда не было. Трубку брала та женщина, твоя экономка.

— Вера, — терпеливо сказала Иден, — я же не могу весь день сидеть дома на случай, если ты позвонишь.

— Когда же я смогу забрать Джейми? — спросила Вера; так маленькая девочка, которой не дали лакомства, пытается выклянчить у матери новое обещание. — Когда я смогу его забрать?

Эндрю начинал сердиться, а умоляющий тон Веры разозлил его еще больше. Он учился в университете, как и я, но был гораздо старше, даже старше Иден — ему было уже под тридцать, он участвовал в «Битве за Англию», пережил плен и уже давно перестал принадлежать к категории «детей», к которой еще относилась я.

— Ты вправе забрать его, когда захочешь, Вера. Он твой сын. Укутаем его, и все будет в полном порядке. Мы приехали сюда, чтобы его увезти, и мы это сделаем. — Потом Эндрю обратился к няне тоном, достойным потомка Ричардсонов, богатых аристократов: — Будьте так добры, соберите его вещи.

Я восхищалась его манерами. Будучи эмансипированной и даже в те времена выступая за права женщин, я все же ждала от мужчин «инициативы». Хелен тоже выглядела довольной. По ее лицу я видела, что ее смущает деспотизм Иден. Как это ни удивительно, но возражать стала Вера. Казалось, она полна решимости успокоить Иден, хотя та выглядела скорее решительной, чем рассерженной.

— Если ты действительно считаешь, Иден, что это не пойдет ему на пользу…

— Считаю. Я уже сказала. — Иден подошла к окну и отдернула занавеску, хотя метель и так была прекрасно видна.

Эндрю вслух произнес то, о чем, наверное, думали все.

— Если машину подогнать к парадной двери, ребенок пробудет на улице не больше десяти секунд, — сказал он и прибавил: — И не придется идти две мили до станции.

— Может быть, договоримся на следующие выходные, назначим конкретный день? — спросила Вера. Даже тогда такая манера изъясняться показалась нам очень странной. — Давай в следующую субботу, Иден?

— Хорошо бы удостовериться, что мой отец в следующую субботу свободен, — сказал Эндрю; голос у него был недовольным.

— У Джози есть машина. Она меня привезет. Давай в следующую субботу, Иден?

Иден ответила не сразу. Огонь, возле которого сидел Джейми и сосал палец (горькое алоэ как средство отучения от вредной привычки было теперь забыто), остался без присмотра. Иден надела рукавицу, положила в огонь пару кусочков угля и прикрыла камин защитной проволочной сеткой. Потом сняла рукавицу, с рассеянным видом протянула руку и слегка взъерошила волосы Джейми.

— Можешь приехать в следующую субботу, если хочешь, — сказала она.

— Значит, я приеду в субботу утром и заберу его, да?

— Да, приезжай утром.

Вернулась няня с подносом и предложила всем нам чай. У Иден был раздраженный вид. Она отрицательно покачала головой, когда девушка стала наливать чай в ее чашку. Вера присела на один из деревянных стульев. Казалось, она упадет в обморок, если останется стоять. Все молчали, пока Хелен не заговорила о снеге, вспоминая истории из своего детства, проведенного в Уолбруксе. И тут произошло неожиданное — в свете того, что должно было случиться, я не могу вспоминать об этом без дрожи. Джейми поднялся с каминного коврика и подошел к Вере. Остановился рядом с ее стулом. Вера снова повела себя очень разумно, не выказывая чувств, которые — я в этом уверена — переполняли ее. Она протянула Джейми руки, или, скорее, только ладони, тем ласковым жестом, который предлагает объятие, если ребенок захочет. Джейми в конце концов захотел. Он взобрался к ней на колени. И подал голос, впервые за все время после нашего прихода.

— Иден купит мне собаку, — сообщил он Вере.

— Правда, дорогой? Как мило.

— Большую собаку. Но сначала она будет маленькой.

— О, дорогой, — сказала Вера. — Я не собиралась заводить собаку, но если ты, Иден, обещала…

Джейми кивнул.

— Она обещала. — Джейми обвил руками шею Веры и прижался к ней.

— Смотри, у тебя чай остынет, — в тоне Иден, точной имитации, в этом не может быть сомнений, я услышала свою бабушку Лонгли, голос которой, как мне казалось, был прочно забыт.

Снег вынудил нас распрощаться. Метель утихла, но было ясно, что она еще возобновится и некоторые дороги станут непроезжими. Как потом признался Эндрю, лучше смерть, чем ночевка в Гудни-холле.

После того как Джейми подошел к Вере и подластился к ней, та явно повеселела. Я считала — и не сомневалась, что Хелен и Эндрю согласны со мной, — что дело только в этом. Веру расстроило безразличие сына. Кроме того, Джейми действительно был простужен. У него текло из носа, и он иногда кашлял. В детской было очень жарко, и выводить ребенка на холод даже на десять секунд, вне всякого сомнения, неразумно. Думаю, спускаясь по лестнице и забирая генерала, мы уже почти примирились с таким поворотом событий. Прощаясь, Джейми поцеловал Веру; сидя на руках у няни, он выглядел веселым и махал нам рукой с порога детской. Иден тоже поцеловала Веру. Она расцеловалась со всеми и, дрожа от холода, умоляла позвонить, как только мы приедем в Уолбрукс, чтобы она знала, что мы благополучно добрались.

В том семестре я больше не уезжала из Кембриджа. Мне было не очень интересно, и я не удосужилась спросить, что случилось в следующие выходные. Если я и вспоминала об этом, то считала само собой разумеющимся, что Джейми вернулся к Вере в «Лорел Коттедж». Помню, я пыталась представить, как Вера будет справляться с «большой собакой» — судя по воспоминаниям самых старших из Лонгли, в семье никогда не держали домашних животных.

Только в апреле я узнала, что Джейми так и не вернулся домой, а живет в Гудни-холле, очевидно, с согласия Веры.

14

Дэниел Стюарт относится к той категории мужчин, которые выглядят очень молодо. На первый взгляд он кажется просто мальчишкой. Причина заключается в его худобе, прямой спине, длинных волосах и отсутствии лысины. У Хелен есть теория, что для наибольшего эффекта женщинам — и мужчинам тоже, если хотите знать — следует одеваться так, словно они моложе на десять лет, не больше и не меньше. Стюарт одевается как те, кто младше его лет на двадцать, и это было уже слишком, на грани абсурда. Перешагнув определенный возраст, уже не скроешь морщины на лице, особенно заметные при улыбке, а также седину в волосах, которую не устраняет даже краска — среди каштановых прядей просто появляются медные.

Но все это так, к слову. Стюарт мил, немного вкрадчив, умен. Он сидит в моей гостиной среди горы книг, посвященных грибам, и мы ждем прихода Хелен. Разумеется, он уже с ней встречался. Я слушаю его вполуха, стараясь не пропустить тарахтения дизельного двигателя такси, которое привезет Хелен.

— Я хочу выяснить, — говорит Стюарт, — был ли яд, использованный Верой Хильярд, тем же самым, что убил старуху, которую она обнаружила мертвой в коттедже.

— Миссис Хислоп, — подсказываю я. — Вы меня спрашиваете? Я даже не знала, что это был яд. Мне известно лишь, что она собирала и ела грибы — на мой взгляд, поганки.

— Следствие вынесло вердикт: «естественные причины». В свидетельстве о смерти говорится об инфаркте миокарда, то есть сердечном приступе. Другими словами, она умерла от остановки сердца — в сущности, от нее умирают все. Вскрытие выявило серьезное повреждение почек, но этот факт никак не прокомментирован. В конце концов, миссис Хислоп было почти восемьдесят. В ее доме нашли корзину с грибами, а на сковороде — нечто вроде грибного рагу. И то, и другое проверили в лаборатории и признали безвредным.

Я спрашиваю, выявило ли вскрытие грибной яд в теле миссис Хислоп. Мне всегда казалось, что подобного рода вещи меня не интересуют — так, например, я не читаю детективов, — но во время нашего разговора, выяснилось, что я ошибалась на этот счет.

— Судя по заключению, они ничего не нашли. Но в слухах о ядовитых грибах недостатка не было; думаю, в основном потому, что все знали о пристрастии миссис Хислоп к грибам. Вера Хильярд тоже давала показания, о чем вы, вне всякого сомнения, знаете.

— Нет, не знаю. — Я очень удивилась. В первую очередь потому, что хорошо помню рассказ Веры о том, как она нашла миссис Хислоп; о допросе она даже не упоминала. Хотя на нее, не соприкасавшуюся с внешним миром четырнадцатилетнюю девочку, допрос должен был произвести глубокое впечатление. Вывод очевиден. Во время расследования Вера должна была слышать все эти разговоры о грибах. Она могла запомнить их, чтобы воспользоваться через много лет.

— Несмотря на официальное заключение, — говорит Стюарт, — я убежден, что миссис Хислоп умерла от отравления грибами, причем от того же яда, который использовала Вера Хильярд почти тридцать лет спустя. Никто не знает, что это за яд, и уже никогда не узнает. Но можно попытаться сделать выводы на основе симптомов, то есть использовать известные нам факты и высказать обоснованное предположение.

— Как с ушами императора Адриана, — говорю я.

Он не спрашивает, что я имею в виду.

— Полагаю, это был яд под названием орелланин. Он содержится в грибах семейства паутинниковых. Долгое время паутинник считался безопасным, и только в 1962 году свойства Cortinarius orellanus были исследованы поляком Гржималой. Яд поражает почки. У детей смерть наступает через несколько дней, а у взрослых — через несколько недель или даже месяцев. Почки отказывают.

— У миссис Хислоп была привычка регулярно употреблять в пищу странные грибы, — говорю я. — По вашим словам, вскрытие выявило поражение почек. Вера рассказывала мне, что, когда нашла старуху, та выглядела распухшей. Смерть могла наступить через несколько месяцев после того, как она съела этот, как вы его назвали, orellanus. — Я беру принесенный Стюартом справочник по грибам, читаю соответствующий раздел и сразу нахожу возможные контраргументы. — Да, но взгляните сюда: тут говорится, что в Великобритании orellanus встречается редко, практически отсутствует. Вера не ездила в Польшу собирать грибы. А другой вид, turmalis, тоже почти не встречается.

— Знаю, — отвечает Стюарт. — Я обратил внимание. А как насчет пурпурного паутинника, которого нет даже в этой книге? Вот, смотрите. — Он протягивает мне маленький, тонкий буклет, выпущенный Министерством сельского хозяйства и рыболовства примерно за десять лет до того, как Вера приступила к выполнению своего замысла. — Cortinarius purpurascens. Очевидно, широко распространен. Здесь написано, что он относится к съедобным грибам, но лишь в том смысле, что его можно есть без пагубных последствий.

Эту книгу, то есть другой ее экземпляр, я уже видела. Я знаю, что Вера убийца, знаю, что она пробовала применить яд, прежде чем взялась за нож, но все равно испытываю странное чувство, о котором говорят — «сердце упало». Тонкая брошюра (под названием «Бюллетень № 23. Съедобные и ядовитые грибы») в темно-зеленой обложке с изображением рыжих лисичек, которые можно увидеть на рынках во Франции. Год выпуска 1940, цена — полкроны. Рядом с акварельным рисунком пурпурного паутинника в нескольких строчках объясняется, что этот вид с трудом различают даже специалисты и что экспериментировать с ним не рекомендуется. Ни слова об орелланине, и я уже собираюсь сказать об этом Стюарту, но вспоминаю его слова, что ядовитые свойства гриба были открыты лишь через двадцать два года после выхода «Бюллетеня № 23».

— Он принадлежит к семейству паутинниковых, — говорит Стюарт, — и поэтому может содержать разрушающий почки орелланин.

Я смотрю на картинку и отчетливо вспоминаю, что видела пурпурные грибы в окрестностях Синдона. Я ведь всегда приезжала туда в конце лета, правда? Долгое время только в конце лета и начале осени. Мы с Энн вместе бродили по лесам. Это было около брода, где через реку перекинут деревянный мост и где однажды сплетничала с подругой Вера, когда из коляски украли Кэтлин Марч. Именно там я видела паутинник, гроздья которого пробивались сквозь перегной, — коричневато-оливковые (как описывается в книге) грибы, жмущиеся друг к другу, липкие и тусклые, продолговатые, с темно-фиолетовой выпуклостью на шляпке и волокнистой ножкой, мертвенно-бледной, с тошнотворным синеватым оттенком, переходящим в светло-коричневый и приобретающей фиолетовый цвет при нажатии, с лазурно-голубой мякотью.

В этот момент приходит Хелен, чему я ужасно рада! От неприятных воспоминаний детства у меня к горлу подступает тошнота. Хелен обнимает меня и пожимает руку Стюарту.

— Я захватила с собой валиум, мистер Стюарт, так что, если вы захотите поговорить, сами знаете о чем, предупредите заранее, чтобы я смогла принять таблетку.

Стюарт просит ее лишь описать Гудни-холл. Люди, которые теперь там живут, не разрешили осмотреть его. Это ведь ее не расстроит, правда? Хелен качает головой. На ней широкополая шляпа коричневато-лилового цвета, похожая на пурпурный паутинник, и я радуюсь, когда Хелен снимает ее, обнажая маленькую голову с белыми пушистыми волосами.

— Я не буду принимать валиум, но не могла бы ты, дорогая, подать наш херес чуть раньше?

В минуты раздражения я иногда думала, что вышла замуж для того, чтобы свекровью у меня была Хелен. Или это была не причина, а просто еще одно преимущество? Конечно, я — молодая, невежественная, неопытная — выскочила замуж из страха, что если не выйду за родственника, то чужие меня не возьмут. Посторонний никогда не женится на племяннице повешенной женщины.

Хелен лучше меня помнит события тридцатипятилетней давности. Мне салон Иден вспоминается в розовых и зеленых тонах, как и весь дом, но Хелен говорит о темно-красном и желтом. Она помнит, что обои с рисунками Артура Рэкхема заменили на однотонные, темно-синие, отчего комната казалась холодной даже летом или с зажженным камином. Она помнит, как звали няню Джейми: Джун Пул. Я удивлена, что сама забыла ее имя — ведь сиделку и тюремщика жены мистера Рочестера[71] звали Грейс Пул. Разумеется, ситуации сравнивать нельзя. Джейми не безумец, не женщина, и его не прятали, хотя какое-то время он провел на положении пленника, и кроме того, в этой драме не нашлось места для Джейн Эйр.

Джун Пул была деревенской девушкой из Гудни-Парва, и в няни для Джейми ее пригласили — возможно, не без оснований — потому, что она была старшей из семерых детей в семье. Иной жизни, кроме как присматривать за детьми, Джун не знала. Другое дело, нравилось ли ей это занятие. Любила ли она Джейми? Как бы то ни было, Хелен об этом не говорит. Я знаю, что для нее очень мучительно вспоминать Джейми в возрасте четырех или пяти лет. Пригубив свой херес, она рассказывает о знаменитом саде рододендронов в Гудни-холле, известном во всем графстве и открытом Иден для публики той весной, и в этот момент входит мой муж.

Мне нравится смотреть, как они с Хелен радуются друг другу, целуются и чувствуют себя абсолютно непринужденно, как будто это самая естественная вещь в мире. Тем не менее я так до конца и не привыкла к этому. Не думаю, что мужу нравится Стюарт, а идея написать книгу явно не вызывает у него восторга.

— Надеюсь, вы ни на секунду не забываете о законе об оскорблении личности, Стюарт, — говорит он, подмигивая мне за спиной этого пожилого юноши.



Событиями управляли болезни. Сначала заболела Вера, потом Джейми, и последней — Иден. Чем болел Джейми, я точно не знаю. Наверное, крупом, хотя для этого заболевания он уже был слишком взрослым — скорее бронхитом, плевритом или чем-то подобным. В любом случае именно по этой причине Джейми не вернулся домой, в Синдон. Сохранилось письмо Веры моему отцу, датированное 30 марта 1949 года.


…Иден любезно пригласила меня пожить пару недель у них в Гудни-холле. Завтра Тони пришлет за мной один из своих автомобилей…


Бедная Вера! Даже на грани паники она не забывала о снобизме — в данном случае чужом снобизме.


Джейми там уже почти три месяца, и ему еще рано возвращаться домой после сильнейшей простуды с осложнениями, которая у него была в середине января. Можешь представить, как сильно я по нему скучаю, но мне нужно примириться с тем, что лучше для него. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы его перевезти, забрать и т. д. в такие холода. Иден сама доброта, хотя, я знаю, ты согласишься, что другое ее поведение не может нас не удивлять. Она окружила Джейми заботой и ежедневно держала меня в курсе того, как он поправляется. Как чудесно будет жить с ним под одной крышей. Мы снова по-настоящему познакомимся! К тому времени, когда истекут две недели, Джейми уже достаточно окрепнет, чтобы вместе со мной вернуться в «Лорел Коттедж»…


Эти строки являются своего рода шедевром по части сокрытия фактов и истинных чувств. Возможно также, это взятка Провидению или попытка задобрить судьбу. Если проявить мужество, если поверить, что все хорошо, то все будет хорошо. Тем не менее я, Фейт, почти ничего не знаю, и на свете уже нет ни одного человека, которому известно больше. Так, например, обсуждала ли Вера с Иден будущее Джейми? А прошлое, если уж на то пошло? Объявляла ли Иден Вере о своих намерениях? Или бедняжка Вера — думаю, это самое вероятное — провела все эти месяцы в неведении, знала не больше, чем она открыла нам в тот снежный февральский день, не больше, чем сказала в письме отцу, но ужасно боялась худшего?

Думаю — с учетом заявления Чеда Хэмнера и собственных воспоминаний, — Вера понимала, что ей следует чего-то бояться, с самого дня свадьбы Иден, а может, еще раньше, с объявления о помолвке. После выкидыша Иден ее страхи из химер превратились в нечто конкретное, реальное.