Телефон звонил, когда он вошел в дом. Джон подумал, что это, должно быть, кто-нибудь из них — Дженифер, Марк Симмс, Колин и даже Питер Моран. Но это был только Гэвин.

— Я подумал, что вам, должно быть, интересно узнать, что с Гераклом все сейчас в порядке.

Мгновение Джон не мог понять, о ком идет речь. Но потом до него дошло, что Гэвин звонит по поводу скворца. Ему стало обидно. Видимо, только потому, что он одинокий, вроде вдовца, замкнулся в себе и ничего вокруг не замечал, Гэвин решил, что может вот так запросто позвонить ему и молоть всякую чушь. Гэвин говорил и говорил на своем едва понятном сленге о болезни Геракла, о птичьих вирусах, где их можно подхватить, и о том, что он носил Геракла в ветлечебницу три раза.

— Полагаю, фирме грозит оплата счетов, — съязвил Джон и немедленно пожалел об этом. В конце концов, скворец принадлежит Троубриджу и стоит немалых денег.

— Я сам заплачу, — заверил Гэвин.

Телефон больше не звонил. Вот так отпуск, подумал Джон, когда было почти семь. Нигде не побывал, даже тетушку не навестил.

Он позвонил Колину, и трубку сняла Констанс. Как само собой разумеющееся, он получил от нее приглашение посидеть где-нибудь всем вместе, включая, конечно же, и ее. Таким образом, Джон оказался в немноголюдном сельском пабе с грязными столиками и неповоротливым хозяином и должен был принять на себя обязательства весь вечер вести беседу с миссис Гудман о снижении стандартов образования в британской начальной школе.

Никто ни разу не вспомнил ни их последнюю встречу, ни Питера Морана, но через некоторое время миссис Гудман в не допускающей возражения форме начала говорить о современном браке, о том, как она счастлива, что Колин никогда не был женат, так как он разошелся бы уже с женой — она в этом уверена — к этому времени, и что миссис Гудман вряд ли назовет семью, в которой супругам было бы под пятьдесят. Зато она перечислила многих, кого знала и у кого все закончилось печально. Колин откровенно зевнул.

— Извини, если я надоела тебе, Колин. Если тебе так скучно, извини, что я уступила тебе, когда ты настаивал, чтобы я пошла с вами.

— Я настаивал? Ну, это уж слишком! Это просто смешно. Джон позвонил, и ты глупо ринулась в это рискованное предприятие даже раньше, чем я вошел в комнату.

— Ты говоришь, что я глупа, Колин?

Они продолжали пререкание до тех пор, пока Джон не поднялся и не сказал, что ему пора домой. Он возвращался в город на «хонде» через деревню Руксетер и дальше по Руксетер-роуд. Проезжая мимо дома номер пятьдесят три, он бросил на него взгляд. Дом стоял в темноте, окна на первом этаже были по-прежнему заколочены. Часы на башне «Сит-Вест» показывали девять пятьдесят три и двадцать один градус. Яркая звездочка, меньше, но намного ярче мигающих огоньков на башне, прошла позади зеленых цифр и появилась с другой стороны. Метеор или, возможно, спутник, а может быть, просто самолет забрался так высоко. Джон проехал по Александровскому мосту над стеклянной поверхностью реки, в которой, как в зеркале, отражались огоньки фонарей, дальше вниз в восточное предместье по Берн-авеню и Женева-роуд. Он сразу не обратил внимания на «ситроен-диану» впереди у тротуара. Слишком много машин паркуются здесь на ночь по обеим сторонам улицы. Он перекатывал мотоцикл через тротуар к воротам, когда она, как привидение, появилась из тени цветущего дерева, протянула руку и дотронулась до его плеча.

— Дженифер?

— Я ждала тебя два часа, — сказала она, и ее глаза дико сверкнули на бледном лице.

4

Круг восхищенных наблюдателей разорвался при появлении Джона. Шэрон побрела к кассе, Лес возобновил протирку полов, и только Гэвин и два покупателя — молодая пара — остались послушать, как скворец произнес еще раз:

— Я — пустое гнездо!

Невероятно, хоть и полная чепуха.

Джон опоздал.

— А мы уже подумали, вы забыли, что сегодня на работу, — сказала Шэрон.

Джон попытался улыбнуться. Молодая пара направилась к выходу. Парень держал в руке сетчатую корзинку с пакетами семян и удобрений. Гэвин повернулся к Джону.

— Вы слышали? Вы слышали, что он сказал? Я научил его.

— Мои поздравления.

— Что с вами? Просто как Тафубар какой-то.

— Что? — удивился Джон.

— Вместо признания — ругаетесь.

— Я пустое гнездо! — снова прокричал скворец.

— Да он лучший в мире болтун, — радовался Гэвин. — Гораздо лучше, чем ваш серый попугай.

Было утро понедельника. Джон переоделся в спецовку и направился в теплицу, где росли хризантемы. Он не любил их горьковатый запах, и как только открыл дверь, защекотало в носу. Дождь стучал по крыше, струйками сбегал по стеклянным стенам, и через водяную завесу неясно вырисовывались контуры растений снаружи теплицы.

Прошедшей ночью разразилась гроза, и жара отступила. Джон так и не понял, разбудила ли его гроза или он просто не спал.

«Угнетенное состояние из-за низкого давления», — говорили метеозависящие люди. Такая перемена погоды сказалась и на нем, его охватила глубокая депрессия. До вчерашнего вечера, пусть несчастный и опустошенный, почти обезумевший, он все-таки был полон гнева, хотел сражаться, страстно желал отомстить. В таком настроении он вернулся к кошачьей лужайке и совершил этот сумасшедший поступок, смысл которого не мог объяснить ни тогда, ни сейчас. Он прикрепил в тайнике под эстакадой свою собственную зашифрованную записку.

Трупик кота кто-то убрал. Когда Джон подходил к эстакаде, он немного боялся, что увидит тучу мух, ужасный запах ударит в нос. Он поискал глазами холмик травы, который сделал в прошлый раз, точнее, заставил себя поискать, но ничего не обнаружил. Убрали даже траву. Так было ли там вообще что-нибудь? Смерть, покрытый травой труп? Кот подох или это ему показалось?

В жаркий день, когда в обжигающих лучах солнца над пустынной петлей эстакады дрожали миражи, а на дороге плавился гудрон, было что-то нереальное в исчезновении кота. Джону стало не по себе, и, не думая, а точнее, думая только о своей ненависти к Питеру Mорану, которого ничто так и не смогло изгнать из сердца Дженифер, он вытащил из конверта записку и запихнул туда другую, придуманную им самим…



Он прошел из центральной части теплицы в боковой отсек, где стояли ящики с рассадой для альпийских горок и горшочки с отростками бегонии. В его отсутствие Гэвин хорошо поработал. Рассада была зеленой и здоровой, кругом — чистота и порядок. Но Джон не почувствовал прилива сил от вида хорошо выполненной работы, просто здесь ему было хорошо, как нигде больше. Хорошо, как дома.



Какое-то время он думал, что его разговор с Дженифер был последним, больше они не встретятся, и уверенность в этом опять вернулась к нему. Однако когда она, бледная и взволнованная, появилась из тени деревьев, он с замиранием сердца подумал, что она вернулась к нему. А она, не сказав ни слова, прошла за ним в дом, когда он отпер входную дверь, а затем прямо в гостиную, но уже впереди него, как будто она все еще жила в этом доме и они проводили вечера в гостиной вместе, а затем выключали свет и поднимались в спальню.

Так что же действительно произошло? Почему она сразу же повернулась к нему лицом, как только они вошли в комнату? Он включил новую настольную лампу. Жара с наступлением вечера не спала, духота усилилась. Выражение лица Дженифер было мрачным, почти трагичным. Он никогда раньше не видел такого взгляда, взгляда чужой, незнакомой женщины.

— Я решила прийти к тебе и объяснить, что ты наделал, — первой заговорила Дженифер. Джон промолчал и только посмотрел ей в лицо. — Я ждала тебя несколько часов, но прождала бы и всю ночь.

Повторить, что он провел это расследование ради нее же самой, неожиданно показалось ему слишком отвратительным лицемерием. Он стоял, продолжая смотреть на нее. Странно, что диванчик оказался между ними как баррикада, и она держалась за его спинку.

— Я буду честен, — сказал Джон. — Я рассказал тебе все, чтобы восстановить тебя против него. У меня оказалась информация, которая, я правда так думал, могла отвернуть тебя от него. Я считал это своим преимуществом и использовал ее — как оружие, как средство самозащиты.

Она кивнула, как если бы он сообщил ей то, о чем она уже знала.

— Приезжала полиция, ну, после того, как тот маленький мальчик пропал, тот, которого потом нашли утонувшим. Утонувшим, — повторила она, и ее голос прозвучал хрипло, — после… после изнасилования. Полиция приезжала допросить Питера. Я не знала, почему. Откуда я могла знать? Они разговаривали с ним наедине, меня там не было. Это ты их прислал?

— Нет, конечно. Они приезжают к таким, как он, когда что-нибудь подобное происходит.

— Я ненавижу тебя, Джон. — Ее голос был по-прежнему нежным, его-то она не смогла изменить. — Как будто Питер мог убить ребенка… Что бы он там ни делал, такого он не сделал бы никогда.

— Не знаю. — Джон поморщился от ее слов. — Не знаю, что он смог бы сделать.

— Ты думал, что, сообщив это, получишь меня обратно? Так вот что я хочу тебе сказать, это самое отвратительное, что бы ты мог подумать. Ты считаешь, что, рассказав такие вещи, можно заставить любить себя? Ты ненавидишь любого, кто приносит плохие известия, это мне хорошо известно. И когда прежде ты сам сообщал мне такие новости, я сердилась на тебя, я еле терпела тебя, но я тебя не ненавидела. Но эта новость вызвала у меня ненависть. Ненависть к тебе.

Он поежился под ее словами.

— Ты не можешь любить человека, который сделал… что сделал, — вместо защиты сказал Джон. — Ты не можешь любить мужчину, который пристает к маленьким мальчикам. — Дрожь отвращения пробежала по его телу.

— Я ненавижу тебя за такие слова, — продолжила Дженифер, и ее голос прозвучал тише, холоднее. — Ты не должен был рассказывать мне об этом. Если ты любишь кого-то, как, по твоим словам, ты любишь меня, ты должен желать ему счастья, у тебя должна быть потребность защитить его от страдания.

«А он даже не работал», — неизвестно почему подумал Джон.

— Зачем ты рассказал мне? Ты что думал, я прыгну в твои объятья и скажу, что все, что было, — ужасная ошибка?

Такая удивительная интуиция, такое точное угадывание ее мыслей, когда он сходил с ума от страданий после злополучной встречи, доказывало, насколько хорошо они знают и чувствуют друг друга, и побудило говорить с некоторым пониманием.

— Но разве это не заставило тебя несколько по-иному на него посмотреть? Разве не изменило тебя саму? По-моему, ты не слишком беспокоишься о нем.

Гримаса боли исказила ее лицо, как будто кто-то внутри под кожей резко потянул мышцы. Она не будет ему лгать, мелькнуло в голове Джона. Она никогда не солжет, хотя сейчас это было бы легко сделать, он почти ожидал этого от нее.

— Да, заставило посмотреть по-другому, — сказала она отчужденно, тоном человека, которому нанесли удар. — Мои чувства к Питеру изменились. Разве это возможно? Но это из-за тебя. Ты отвечаешь за это.

— Я не виноват.

— Нет, ты не должен был. Но я кое-что скажу тебе. Это заставило меня понять, что он нуждается во мне, в моей заботе больше, чем когда-либо. Он нуждается в моей защите — от себя самого так же, как и от других людей. И пока я нужна ему, я останусь с ним, разведешься ты со мной или нет. И вот что еще, Джон. Возможно, тебе это никогда не придет в голову. Я понимаю, почему он именно так оставил меня перед свадьбой. Это не из-за другой женщины, не потому, что не любил меня, теперь я это знаю. Он испугался, что все выплывет, ну, то, что он сделал, и его могут посадить в тюрьму.

— А предположим, его посадят в тюрьму в будущем? Что тогда?

Дженифер не ответила. Она развернулась и пошла из комнаты. У входных дверей она остановилась и, глядя через плечо, сказала:

— Запомни, Джон. Я никогда по своей воле больше не увижу тебя. Я никогда не заговорю с тобой снова.

Среди массы отрицательных эмоций — сожаление за всю затею, слова, которые он наговорил, злоба и желание отомстить — единственный луч надежды блеснул впереди. Если ее страсть к Питеру Морану, ее не от мира сего любовь закончена, убита тем, что она теперь узнала, появилась надежда для него, разве не так? Хоть она и сказала, что никогда больше не будет смотреть в его сторону.



На кошачьей лужайке в воскресенье он вынул из тайника в опоре эстакады записку и добавил к двум уже написанным в ней именам с использованием шифра из «Бронтозавра» имя Питера Морана. Теперь записка выглядела так:


«Левиафан — Дракону. Мартин Хилман, Тревор Аллан, Питер Моран. Наблюдать, следить».


Какая от этого могла быть польза, Джон вряд ли понимал. Идея таким образом побеспокоить Питера Морана, заставить его встревожиться, а может быть, даже испугаться, смутно вырисовывалась в голове. И это надолго принесло ему огромное удовлетворение. Он почувствовал себя лучше. Наконец-то он сам атаковал Питера Морана вместо пассивного ожидания и безрезультатных действий. И еще, какой смысл разгадывать шифр, если не воспользоваться?

Но сегодняшним ранним утром, когда в ближних холмах громыхала гроза и дождь колотил в окно его спальни, он очнулся от тревожной полудремы с чувством смятения. Что же он наделал? В какую абсурдную игру играл? Неужели он действительно натравил гангстеров на любовника своей жены? Но страх вскоре уступил место разуму. Они не знали, кто такой Моран. У них нет его телефона, они не смогут найти его.

А затем накатила необъяснимая депрессия, она не отпускала и сейчас, притупляла все чувства, ощущения. Джон прошел вдоль всей теплицы к закрытому переходу, который вел к садам и открытым лужайкам с одиночными деревьями и кустами. Дождь стучал по реечным стенкам перехода с безупречной равномерностью, и Джон повернул обратно.

В магазине его незамедлительно атаковала покупательница, желающая знать, как добиться, чтобы ее поздние рождественские хризантемы расцвели снова в этом году.



Вечером в понедельник дождь не прекратился и лил почти всю ночь. Они, наверное, не забирают записки из тайника каждый день, подумал Джон. А такой ливень, как этот, уж точно охладит их пыл. Вот если бы он утром зашел туда по пути на работу и вовремя поменял бы записки снова! Можно бы вычеркнуть имя Питера Морана. Когда он его вписывал, то, должно быть, сошел с ума. Ну, если не совсем сошел, то уж точно был не в себе. «Снят с петель», как говорила его мама. Можно подумать, что мозг — это комната с дверью в нее, которую как-то снимают с петель. Хотя, по правде говоря, он так себя и чувствовал в такой жаре, влажности и в своих страданиях.

Температура упала впечатляюще. Свежий ветер рябил воду, в которой отражалось затянутое серыми облаками небо с редкими пятнами синевы. Дождь прибил летнюю пыль, и все кругом дышало свежестью, как будто здесь убирал какой-то великан-уборщик и промыл все, начиная от однолетних цветов на клумбах и заканчивая самыми верхними листьями на деревьях. Выбоины на ступеньках Бекгейтской лестницы полностью скрылись под водой, на площадке из каменных плит разлилось целое озеро. Джон отогнал мысли о Черри, как поступал теперь всегда после признания Марка Симмса и разоблачения ее истинной натуры. Он поспешил переключить внимание на Бекгейтский паб, конечно же, закрытый в этот час. Редкие капельки воды падали с подвешенных над дверью в салон корзин с цветами. Банда, которую он затронул, угрожая физической расправой, учинила там разгром, разбив телефон и разломав мебель. Джон быстро поднялся по лестнице и бросился бежать вверх по переулку, страстно желая добраться до кошачьей лужайки как можно скорее.

Устойчивый гул доносился сверху с эстакады, несущей свое утреннее бремя дорожного движения на юг. Тощий молодой котик с ярко-рыжей шерсткой вылизывал себя, сидя на перевернутом деревянном ящике, которого не было вчера. Был ли это новый кот-король? Джону не хотелось повторения пятничного приступа, и он держался от него подальше. Поэтому увидеть, есть ли что внутри колонны, он смог, только подойдя к ней почти вплотную. Впервые за все время в тайнике оказались две записки, два пластиковых конверта были приклеены внутри к металлу. Но, даже не беря их в руки, Джон увидел, что записку, в которую он дописал имя Питера Морана, забрали.

Странное, необъяснимое возбуждение охватило его. Разворачивая бумажки, он вспоминал, как его расследования и поиски разгадки шифра стали для него своего рода терапией. Его заинтересованность и любопытство спасли от отчаяния. И теперешние его действия, когда он передал банде имя Питера Морана и опоздал исправить свою ошибку, должны бы ошеломить его, но он не чувствовал раскаяния. Наоборот, ему необъяснимо хотелось смеяться, но не начать же это делать здесь, посреди улицы? Он прочитал обе записки с помощью ключа, записанного в блокноте. В первой было следующее сообщение: «Единорог — Левиафану. Штерн подтвердил отставку первого августа». Вторая как будто дожидалась персонально его, и, читая шифровку, он почувствовал озноб. «Дракон — Левиафану. Питер Моран неизвестен. Необходим поскорее адрес».

Джон положил записку о Штерне в конверт и приклеил его снова в тайнике, используя свежие кусочки скотча, ролл которого он захватил с собой. Другую записку он забрал, запихнув конверт в карман, и направился к автобусной остановке. Возбуждение улеглось, но его вновь сменила депрессия. Непонятно, почему это пришло ему в голову, хоть он шел по улице, где ничто не вызывало воспоминаний, ни имени, ни вида, ни какого-нибудь предмета, но он неожиданно и ясно понял, что Дженифер никогда не оставит Питера Морана. Он как-то раньше никогда не принимал этого полностью, всегда надеялся, всегда верил, что замужество само по себе уже серьезный повод вернуться обратно. Но сейчас он так не думал. Пока Питер Моран маячит перед глазами, она останется с ним, а «магнит» вместо магического притяжения будет элементарно отталкивать их друг от друга.



Они — или он, чье зашифрованное имя Дракон, — действительно спрашивали адрес Питера Морана. Джон постоянно думал об этом, и факт, что его собственная записка принята всерьез, удивлял его. Но почему нет? Разве могло быть иначе? Дракон полагал, что записка пришла от Левиафана, а его приказы, видимо, выполнялись беспрекословно. Шифр изменят в конце недели, подумал Джон. Он легко может пропустить сообщении о вводе нового. Поэтому, если бы он хотел отправить им какое-нибудь сообщение, ему следовало бы действовать в течение немногих следующих дней.

Здравый смысл подсказывал выбросить затею из головы. Он — законопослушный горожанин средних лет, порядочный, возможно, даже слишком порядочный. Если бы он был преступником с криминальным прошлым, его жена любила бы его и оставалась с ним.

Вечером, когда он вернулся в свой пустой, одинокий дом, мысли вновь овладели им. Большинство людей в его положении, думал Джон, без колебаний воспользовались бы информацией, случайно попавшей к ним в руки, чтобы нанести удар. Как они назвали бы это? Провести контратаку? Гэвин наверняка знает, но не спрашивать же его об этом?

В среду он выполнил, что давно обещал себе сделать. Он позвонил тетушке и в результате провел следующий день после обеда и весь вечер с ней и дядей. Они не знали об уходе Дженифер, и он не стал расстраивать стариков. Он просто сказал им, что она работает и приехать с ним не смогла.

Один из маршрутов, какими он мог вернуться на «хонде» домой, проходил мимо кошачьей лужайки, и он, конечно же, воспользовался именно им. «Левиафан — Дракону. Люди Октября принять с воскресенья», — прочитал он в записке, которую нашел в тайнике. Джон достал блокнот и, пользуясь шифром «Бронтозавра», приписал внизу под текстом: «22, Фен-стрит, Нанхаус». Затем он вернул записку на прежнее место. «Поскольку я не назвал имени Питера Морана, — успокаивал Джон себя, — то не такой уж важный след им дал и ничего ужасного не совершил».

Но следующим вечером, когда он увидел, как рядом с домом остановилась полицейская машина и мужчина и женщина — явно люди отдела уголовного розыска — вышли из нее, он подумал, что они приехали арестовать его.

5

Они договорились, что Грэхем устроит проверку Чарльзу Мейблдину. Дракону поручалось ни более и ни менее как достать шифр Штерна или Рози Уайтекер. Они теперь, наверное, должны говорить так. Если он действительно вхож в Уттинг, а именно так Дракон и утверждал, то только преданность Московскому Центру помешала бы ему выполнить такое задание. Ну, а если он достанет ключ к шифру, то, вне всякого сомнения, докажет свою верность Лондонскому Центру. Грэхем не собирался выдавать приказ, используя тайник под эстакадой — на самом деле Манго не думал, что Грэхем вообще знает расположение тайника, используя для своих личных агентов (Сциллы и Минотавра) другой, рядом с Шот Тауэр, — а намеревался встретиться с Драконом в Убежище.

Манго, как обычно, предвкушал поездку на Корфу, но в этом году его ожидания омрачали сомнения. Позволительно ли ему так долго — две недели — находиться вдали от центра событий? Ситуация складывалась взрывоопасная, особенно сейчас, когда Рози Уайтекер приняла дела. Манго подозревал, что от этой девчонки можно ожидать чего угодно, ее следует опасаться. А еще ему надо было знать, кто поступит в Уттинг в числе осеннего набора. Ему нужны более энергичные новички, которых можно было бы внедрить в Московский Центр. Мартин Хилман и Тревор Аллан струсили, когда им нарисовали перспективу стать шпионами.

Грэхем собрал свои вещи раньше, чем отправился на Руксетер-роуд, но забыл положить в сумку свои электронные туристические часы. Манго обратил на это внимание и решил напомнить, когда Грэхем вернется с задания. Часы могут понадобиться на Корфу.

Мелодии Монтеверди^[18] заполняли дом. Они странным образом гармонировали с запахом черного соевого соуса, который не выветрился с ужина. Ангус был не в духе — или старался выглядеть мрачным и стоическим, что было его способом выражать неудовольствие, — потому что его подружка Диана не ехала вместе с ним. Он, конечно, понимал, это случилось только потому, что он попросил родителей взять ее, когда билеты на самолет и места в отеле были уже заказаны, но это стало вообще непереносимым, когда приехала Гейл. Гейл действительно должна была переночевать у них в доме, так как отъезд намечался утром слишком рано.

Ужин из китайского ресторана был съеден полтора часа назад, и Манго спустился в кухню, чтобы поискать чего-нибудь в холодильнике. Мама варила кофе и, ожидая, когда закипит вода, читала «Ланцет». Отец возбужденно ходил по кухне.

— Если кто-нибудь когда-нибудь во времена моей молодости сказал мне, — Фергус говорил настолько грустно, что лучше бы он злился, — что у меня попросят разрешить подружке сына разделить с ним постель под крышей моего собственного дома, я бы рассмеялся ему в лицо.

— Не рассмеялся бы, дорогой. Презрительно усмехнулся бы.

— Ну, ладно, усмехнулся бы презрительно. Что происходит? Это будет продолжаться и на Корфу? Они так и собираются жить в одной комнате? Это вызывает недоумение. Я считаю это недопустимым.

— С тех пор как ты был молодым, времена сильно изменились. И я всегда тебе об этом говорю. Между прочим, и не пытайся отказать, тебе ясно? Если ты так поступишь, они просто прокрадутся среди ночи, а ты подумаешь, что это ночные грабители. Ты же себя знаешь.

— Я нахожу все это ужасно беспокойным, Люси. Я имею в виду притворство и возможные последствия в целом.

— О дорогой! Успокойся, ничего не случится, я обещаю.

Фергус предупреждающе взмахнул рукой. Он первым заметил, что его младший сын был тут же, на кухне.

— Манго, а я и не заметил, что ты здесь. Ты давно? Слышал, о чем мы говорили?

— Да, — честно ответил Манго, доедая последний кусок грибной запеканки.

— Да? Так постарайся выбросить все из головы. — Другая ужасная мысль заставила его позабыть о Манго. — Люси, твой заказ! Ты должна заказать им двухместный номер!

Люси залила горячей водой кофе в кофейнике.

— Если ты хочешь, чтобы Манго выбросил это из головы, тебе лучше помолчать, пока он не уйдет.

Если до этого Манго не обращал внимания на предмет спора родителей, то после такого предупреждения ему захотелось понять, в чем, собственно, интрига. Но страдальческое выражение отцовского лица перевесило. Он потянулся за кружкой с кофе.

— Уже ухожу.

Ангус сидел, сгорбившись, за компьютером, коробочка с шоколадными трюфелями лежала рядом.

— Это тебе, если хочешь, — сказал Манго, протягивая ему кофе. — Если пойдешь вниз, пошуми немного. Упади, что ли, с лестницы или еще что-нибудь.

Поднявшись в свою комнату, он принялся изучать последнюю шифровку Штерна. Как всегда, она начиналась и заканчивалась цифрами — 9 перед рядом букв и 1132 в конце. Предыдущие две, над которыми он тоже уже порядочно бился, начинались с 5 и 17 соответственно и заканчивались 931 и 1003. Самая первая такая шифровка из тех, что он видел, появилась после того, как Московский Центр обнаружил, что Запад завладел шифровальной книгой Гая Паркера. Она начиналась с 4, а заканчивалась 817. Что они вообще обозначали, эти числа? Только то, что он видел. Начальные числа были всегда очень маленькими, конечные — большие. Он никогда, к примеру, не видел конечное число меньше 700, но и больше, чем 1258, тоже не было.

Возможно ли, что последние цифры были номером дома? Только в Северной Америке номера домов доходили до таких высот. А если номер телефона? Это более вероятно, но загвоздка в том, что здесь в городе после четырехзначного кода всегда шли шестизначные числа, или совершенно произвольный трехзначный номер следовал за более или менее фиксированным трехзначным номером. Так 931 и 817 могли быть последними цифрами в общих десятизначных номерах…

Манго подошел к окну, чтобы закрыть его на ночь. За последнюю неделю сильно похолодало. Конечно же, в Корфу такого не ожидается. Там не будет густых облаков, цепи гор не скрываются в тумане, их покрытые снегами вершины сияют в лунном свете, белые ледники сползают медленно вниз, небо зеленое, как мрамор, появляется… Где оно появляется, он не придумал.

На другом берегу реки Шот-Тауэр одевали в строительные леса. Есть у него время, чтобы составить шифровку для Единорога? Надо, чтобы он разузнал, что и как. Но похоже, что времени нет. Он еще не собрался.

Из-за угла с Хилл-стрит показался Грэхем в своей неизменной футболке с осьминогом и даже в это время в умопомрачительных солнечных очках Черные волосы падали на лоб. Манго поднял приветственно руку, и Грэхем помахал в ответ. Затем он бросил сигарету и затоптал ее.

6

Никогда в жизни он не боялся полицейских. Всегда было ощущение, что они на его стороне, да так оно и было со времени смерти Черри. Вероятно, единственным утешением его и родителей была поддержка полиции, сознание того, что они объединились против человека, который разбил и уничтожил их счастье. Марка Симмса, если они только знали это.

Средних лет ничем не примечательной внешности мужчина и молодая хорошенькая женщина. А почему, собственно, он подумал, что они из полиции? Он был в этом уверен с первого момента, как они вышли из обычной машины без мигалки, без каких-либо других опознавательных знаков спецмашин. Вероятно, потому, что шофер, оставшись в машине за рулем, своим бесстрастным взглядом напомнил ему шофера полицейской машины из того времени, шестнадцать лет назад. Но сейчас они здесь из-за его собственного вмешательства в действия банды, подумал Джон, когда увидел, как мужчина уверенно открыл ворота и пошел по короткой тропинке к входной двери. Это тоже указывало на то, что они из полиции. Любой другой мужчина открыл бы ворота для женщины и пропустил бы ее вперед.

Зазвенел дверной звонок. Хоть Джон знал, что так и должно быть, его звук заставил вздрогнуть. «Боже, какой же я дурак — подумал он. — Они пришли ко мне, потому что из всех мужчин города я единственный, кто имеет самые большие претензии к Питеру Морану. Я его главный враг. Каким-то образом они нашли записку и каким-то образом раскрыли, что Питер Моран неизвестен банде. Будет хуже для меня, если я солгу…»

Почти сразу мужчина сказал — после того как поздоровался и представился инспектором-детективом Фордвичем, — что ему не о чем беспокоиться. Вероятно, его лицо выглядит обеспокоенным, подумал Джон. Они, вероятно, говорили так всегда, прежде чем арестовать, и это ничего не значит. Джон пригласил их войти и провел в гостиную. Инспектор показался ему знакомым. Это смутное чувство узнаваемости переросло в уверенность, когда Фордвич сказал.

— А я был в этом доме раньше, шестнадцать лет назад. Я тогда был констеблем. Не уверен, что вы меня помните.

— Да, нет. Мне кажется, что я вспомнил вас, — ответил Джон.

Вероятно, он тоже изменился, как и этот мужчина. Им обоим сейчас под сорок, и если время не сделало их толстяками, оно уплотнило их мышцы и утолщило кости, бросило седины в волосы. Черты лица несколько расплылись, глаза потускнели. Как контраст, девушка, которую он представил как детектива-констебля Обри, выглядела удивительно молодо. Светловолосая, со свежим лицом, оживленная и энергичная.

Джон беспомощно переводил взгляд с одного на другую, не в состоянии чего-нибудь придумать, чтобы продолжить разговор. Он был убежден, что Фордвич будет с ним играть, держа его в неизвестности, прежде чем дойдет до дела.

— Можно нам присесть?

Джон кивнул. Сейчас он вспомнил детектива лучше. В те дни это был энергичный и живой молодой человек. Он вникал в каждую мелочь их домашней жизни, использовал любой шанс в расследовании, расспрашивал, кропотливо наводил справки и, по-видимому, обладал интуицией и был честолюбив. Его честолюбие, вероятно, сыграло роль в продвижении по службе, но не настолько, чтобы подняться высоко и оставить эту «тихую заводь», которой можно было считать их город.

— Мистер Гриви, у вас есть какие-нибудь мысли, зачем мы здесь? — наконец перешел к делу детектив.

— А что, они должны быть? — Такой осторожный ответ-вопрос полиция, вероятно, слышит часто.

— Нет, если я правильно вычислил, и ничего еще в прессу не попало.

Джон плотно зажмурился. Сразу же на ум пришел Питер Моран. Что-то случилось с ним?

В первый раз заговорила девушка. Ее голос был таким же свежим, как и лицо, мелодичным, но довольно напряженным.

— Думаю, вам все еще больно вспоминать, хоть и случилось все так давно.

Так давно? Что она имела в виду? Даже для особы ее возраста события двухдневной давности не могут быть слишком давними.

— Я объясню, зачем мы пришли, мистер Гриви. В Бристоле арестовали мужчину. Он обвиняется в убийстве молодой женщины. Есть вероятность, что позже его также обвинят в убийстве еще одной девушки и вашей сестры Черри.

7

Марк Симмс, они арестовали Марка Симмса. Джон внимательно посмотрел на полицейских и попытался что-то сказать, но от потрясения дрожали губы.

— Это для вас неожиданность, — сказала девушка-констебль.

Фордвич был менее предупредителен. Он заговорил сначала горячо, нетерпеливо, но затем его речь стала официальной и бесцветной.

— Обвиняемый — мужчина, который жил здесь раньше, приблизительно шестнадцать лет назад. На учете он не состоял, у него даже была приличная работа на одной из фабрик в Руксетере. После того как он отсюда уехал, он попал в психиатрическую лечебницу, где и провел несколько лет.

— Как его зовут? — спросил Джон хриплым от волнения голосом.

— Думаю, я могу вам это сказать. Все равно завтра его имя появится в газетах, так как дело будет рассмотрено в суде сегодня днем. Его зовут Мейтленд, Родни Джордж Мейтленд. Он сын того человека, у которого работала ваша сестра.

Они задержали не того. Он смог спросить имя убийцы, собрав последние силы, теперь же они вновь покинули его, и если он сейчас заговорит, голос прозвучит, он был в этом уверен, как карканье. Фордвич продолжал объяснить причину их визита. Они хотели проинформировать его в первую очередь как единственного оставшегося в живых на сегодняшний день родственника и предупредить его, что могут вызвать в полицию для дальнейшего расследования, и Государственному суду он тоже, вероятно, потребуется как свидетель.

Джон обратил внимание, как смотрела на него девушка. В ее взгляде он видел явное сочувствие. Конечно, она должна думать, что он пришел в такое замешательство из-за того, что дело об убийстве его сестры возобновлено по прошествии стольких лет, но истинной причиной его шока было иное. Он точно знал, что Родни Мейтленд — помнится, он встречал его раньше, по меньшей мере, один раз уж точно — не может быть виновен в смерти сестры, так как преступник — Марк Симмс. Заикаясь, с трудом выговаривая слова, он ухитрился задать вопрос:

— Г-где, вы г-говорите, г-где он п-появится сег-год-ня в суде?

— В магистратном суде, да. Но, как я говорил, дело может быть отложено в связи с обвинением в убийстве вашей сестры.

— Кто-нибудь сообщит мне об этом?

— Как заведено, мистер Гриви. У нас же сохранились ваши подлинные заявления в архиве, ваше и ваших родителей. Я полагаю, вам просто придется подтвердить один или два факта.

Как много они знали об истинной сущности Черри? Без сомнения, все. Этот флегматичный, лишенный воображения мужчина, должно быть, знает всю правду о ней, подумал Джон. У меня нет выбора. Впрочем, не все еще ясно. Я могу пару дней подождать, обдумать, что мне известно, взвесить все. Ведь мужчина, которого они арестовали, так или иначе виновен, виновен в других убийствах. И нечего переживать, что он будет сидеть в тюрьме безвинно.

— Извините, что причинили вам такое беспокойство, мистер Гриви, — собираясь уходить, сказал Фордвич. Его слова прозвучали сочувственно, но выражение лица оставалось презрительным. Он, очевидно, представлял Джона бесхарактерным, слабым мужчиной. Такое отношение выплеснулось в его последнем замечании. — Вы увидите это дело в другом свете, я полагаю, когда сами примете в нем участие и когда справедливость наконец восторжествует.

Но детектив Обри подарила ему приветливую улыбку, сморщив нос, как бы говоря — не обращай внимания, или даже, все будет хорошо, на самом деле будет.

8

Миниатюрность и младенческое личико сына Чарльза являлись источником истинного удовольствия для Глории Мейблдин, чего нельзя было сказать, когда она смотрела на высокую, хорошо развитую дочь Сару. Чарльзу редко давали больше одиннадцати, стало быть, маме одиннадцатилетнего мальчика легко могло быть под тридцать. Однако жаль, что сын настоял, чтобы его подстригли так коротко. Тонкие колечки золотистых локонов, которые осторожно срезала Донна, падали на пол, покрывая волосы предыдущего клиента. Чарльз, сидя между семидесятилетней головой с голубыми волосами, делающей перманент, и рыжеволосой средних лет, выдерживающей пытку под феном, требовал со стальными нотками в голосе, который, к огромному сожалению Глории, на этой неделе начал терять свою дискантную окраску: «Короче!»

— Дорогой, — причитала Глория. — Пожалуйста, не стригись «под ежика».

Она протянула руку с накрашенными фиолетовым лаком ногтями, пытаясь остановить Донну. Чарльз отпрянул назад и вытянул из ее ниспадающего широкого рукава — нитку за ниткой — разноцветные бусы из красных, синих и желтых пластмассовых шариков, совсем не в стиле Глории. Она нервно засмеялась.

— Я чуть не отрезала тебе ухо, — возмутилась Донна. — Сиди спокойно! Я закончу в два счета.

Чарльз выполз из кресла, весьма довольный своей стриженой головой. Он приехал в город с мамой и рассчитывал вернуться либо с ней же в пять часов, либо с отцом в половине седьмого. Было еще очень рано, когда он вышел из салона на Хиллбари-плейс, взглянул на башню, часы показывали только девять двадцать две и восемнадцать градусов тепла.

В Нанхаус ходили три автобуса в час. Ближайший рейс — в девять тридцать. Чарльз направился к автобусной остановке на Хилл-стрит и едва успел на автобус, который подошел немного раньше расписания. Он устроился впереди с правой стороны. Это означало, что он сможет увидеть тайник под эстакадой, когда автобус будет проезжать мимо. Тайник появится на секунду при повороте автобуса налево на Северную улицу, а оттуда на Нанхаус-роуд, но если знаешь, куда смотреть, успеешь ухватить, есть ли что там внутри. Но весьма сомнительно, что там что-то будет. Манго Камерон уехал на отдых в пятницу и вернется только через две недели. Правда, есть малая вероятность, что шифровку ему может оставить Василиск или Единорог.

Автобус ехал быстрее, чем он предполагал, и проскочил поворот на скорости, но Чарльз был начеку, и ему хватило времени удостовериться, что тайник пуст.

Дорога, на которую свернул автобус, лет девять или десять назад, вероятно, проходила по сельской местности, но сейчас здесь все изменилось. Вдоль дороги выросли кварталы домов, и тенистые аллеи тянулись почти до Нанхауса. Автобус остановился под раскидистыми, уцелевшими здесь с давних времен, деревьями. Чарльз устремился на поиски Фен-стрит. Он спросил пожилую леди, которая тут же ласково назвала его «дорогуша», и Чарльз испугался, что она собирается пошлепать его.

Дом под номером двадцать два оказался крайне обветшалым старым коттеджем. Небольшой сад перед домом напомнил ему заросли позади Убежища, правда, здесь крапива не была такой высокой, как там. На крошечной площадке, освобожденной от травы и посыпанной гравием, стоял грязный «ситроен-диана». Через запыленное окно какого-то строения, которое могло служить как гаражом, так и дровяным сараем, он не увидел ничего, что бы могло свидетельствовать о присутствии какого-нибудь его сверстника или, по крайней мере, человека близкого ему возраста. Но не все же тинэйджеры имеют велосипед, тобогган, футбольные бутсы или даже просто высокие сапоги. Однако в сарайчике не было ничего, кроме канистр и банок со смазкой.

Чарльз подошел ко входным дверям, поискал глазами звонок и, не найдя его, забарабанил по двери кулаком. Он понимал, что действует сверхнагло, но придумать другой способ проникновения в дом, чтобы получить нужную ему информацию, он не смог.

Женщина, одетая в синюю кожаную куртку, как будто собиралась уходить, появилась в дверях. Не говоря ни слова, она смотрела на него.

— У вас нет для меня какой-нибудь работы? — спросил Чарльз.

Она вышла за порог, посмотрела на грязную машину, сорняки, ворота, у которых одна петля болталась незакрепленной.

— Да полно! А что ты умеешь делать и… — нерешительно добавила она, — сколько ты хочешь?

Чарльз не желал слишком напрягать себя.

— Я могу помыть машину, — сказал он. — За два фунта.

— Ну, вполне разумно. Мой… э-э-э, кто-нибудь здесь тебе заплатит. Я должна идти на работу. Я и так уже опаздываю. — Она отступила за дверь и позвала: — Питер! Я ухожу. Здесь мальчик собирается вымыть машину. Заплатишь ему два фунта, хорошо?

Чарльз не смог расслышать ответ. Но что он хотел узнать, было уже сказано ею. В доме есть кто-то, кого зовут Питер. Скорее всего, это ее сын, будущий ученик начальной школы Россингхема, из нового приема. Женщина вышла из дома. Теперь в руке у нее была сумка.

— Ведро найдешь на кухне, — бросила она и заспешила вниз по Фен-стрит.

Внутри дом оказался лучше, чем снаружи. Никого не было видно, ни тинэйджера-мальчика, ни его отца. Чарльз нашел и кухню, и ведро со скрученной в нем тряпкой. Он выглянул в окно, выходившее в сад позади дома. Сад оказался таким же запущенным, и в нем он тоже никого не заметил. Было бы здорово найти мальчика и переброситься с ним парой слов. Тогда бы не пришлось мыть машину, дело, которое он знал не понаслышке, а занимался им «на работе».

Наверх в гостиную вела лестница. Чарльз задержался у первой ступеньки, поставил на пол ведро с водой и прислушался. Там кто-то ходил. Ну, ладно, в конце концов, он в доме не один. А рано или поздно этот Питер Моран появится.

Он неохотно принялся мыть машину, мысли бродили далеко от нудного занятия. Чарльз раздумывал над магией или тем, что другие буднично называют фокусами. В этом деле он значительно продвинулся. Он удивлял зрителей простой ловкостью рук, появлением ниток бус или серпантина из их рукавов, но ему хотелось овладеть карточными фокусами, которые, как он слышал, гораздо сложнее освоенных трюков.

Он начал плескать воду на кузов машины. Из-за туч выглянуло солнце, и вода быстро испарялась, оставляя грязные разводы и пятна.

Он услышал, как в доме открыли окно, но, взглянув наверх, никого не увидел. Вода в ведре стала уже слишком грязной, и он выплеснул ее в канаву. Вернувшись с пустым ведром в дом, он наконец-то увидел мужчину, который спускался по лестнице из гостиной. Мужчина был высоким, с длинными светлыми волосами. Косая челка закрывала лоб, темная оправа очков резко выделялась на бледной, нездорового вида коже скуластого лица. С минуту они безмолвно изучали друг друга.

— Это она о тебе говорила? — наконец спросил мужчина. — Ты, что ли, помоешь машину?

Чарльз с легкой улыбкой кивнул.

— Пришел за водой?

Чарльз кивнул снова и уже собирался пройти на кухню позади мужчины, когда тот неожиданно отобрал у него ведро.

— Позволь мне.

Удобный случай, подумал Чарльз и осторожно спросил:

— А ваш сын дома?

— Мой кто? — Мужчина удивленно посмотрел на Чарльза через плечо. Вода, бежавшая из крана, переполнила ведро и выливалась в раковину.

— Она, ну, та леди, звала Питера. Я подумал, что это, должно быть, вашего сына.

— Это меня, — рассмеялся мужчина.

Оставляя на полу дорожку из капель, он вынес ведро на улицу. Чарльз шел за ним. Он догадался, что ошибся, хоть и не мог понять, каким образом. Скорее всего, что представил Питера Морана таким же, как Мартин Хилман и Тревор Аллан, другими словами, тринадцатилетним мальчиком, будущим учеником Россингхема. Вот в чем он заблуждался. Он не сомневался, что Манго проверял его, его преданность Западу. Так было ли это задание насчет Питера Морана частью испытательного процесса? Возможно, в будущем появятся какие-нибудь инструкции. Но, между прочим, ему лучше закончить эту возню с машиной. Может быть, удастся выведать еще какую-нибудь информацию, а не только получить пару фунтов.

Мужчина, которого звали Питер Моран, появился снова, но теперь он вышел, чтобы поинтересоваться у Чарльза, не хочет ли он чашечку кофе. Будучи экономным, Чарльз согласился. Питер Моран осмотрел машину и сказал, что она не была такой чистой уже годы. Это насторожило Чарльза, зашедшего за Питером в дом. Какая откровенная ложь — машина не была вымыта чисто, подтеки и неотмытые шлепки грязи все еще «украшали» ее кузов, на мутных стеклах сияли радужные разводья. Что-то здесь не так, есть над чем задуматься…

Питер начал рыться в ящике буфета, набитом каким-то хламом. Он протянул Чарльзу три? — нет, два соверена^[19] и небрежно сказал:

— Возьми, ты вполне заслужил это. Отлично поработал.

Он улыбнулся. Чарльз, который был способен оценивать людей беспристрастно, решил, что улыбка была заискивающей, нет, скорее соблазнительной и никак не дружеской. В глазах мужчины, каких-то стеклянных и неподвижных, не было и намека на улыбку. И неожиданно Чарльз, проявив чудеса своей интуиции или угадывания чужих мыслей, или как там это еще называется, понял, какого сорта перед ним мужчина. Питер Моран — мужчина, которому нравились или, точнее, который любил персон мужского пола его, Чарльза, возраста. Теперь, когда Питер оглядывал его с ног до головы, глаза у него оживились, он просто сверкал ими, улыбка застыла на губах. Лицо напряглось.

Чарльз не почувствовал страха, так как входная дверь, через которую попадали прямо в эту комнату, оставалась широко распахнутой. Гораздо интереснее, что он почувствовал восхищение собственной чувствительностью, особой проницательностью. Как бы он сумел догадаться — когда действительно в это время не знал ничего, — что за человек перед ним и что ему понравилось бы сделать с ним, не обладай он своей необъяснимой способностью?

Теперь Чарльз не сомневался относительно истинной причины полученного вознаграждения за так и оставшуюся грязной машину. Но тем не менее он принял его, так как в этот момент испытывал некоторые денежные затруднения, сильно посягнув на свои августовские карманные деньги. И чашку кофе он тоже взял. «Питер, наверное, думает, что из-за денег он, по меньшей мере, понравится мне. Однако!»

Питер Моран указал на стул рядом со столом и, когда Чарльз не принял предложения, подтолкнул стул к нему. Чарльз присел, через стол наблюдая за Питером. Что Манго хочет от этого мужчины? Зачем было нужно встречаться с ним?

В задней зеркальной стенке старого буфета, который стоял позади Питера Морана, Чарльз мог разглядеть отражение его плеч и затылка. Если бы он заблуждался насчет своей миловидности мальчика-херувима, певчего церковного хора, мама быстро бы поставила все на место. Она, безусловно, подчеркивала его привлекательность. Он всегда помнил об этом. И сейчас позади полного решимости, но восхищенного лица Питера Морана он увидел в зеркале свое личико с чистыми невинными голубыми глазками, золотистыми, хоть и очень короткими волосами, и вздрогнул, как будто его ударило током.

— Что заставило тебя подумать, что здесь живет мальчик? — спросил Питер Моран.

— Мистер Робинзон сказал. — Этот ответ Чарльз придумал давно для подобных вопросов, задаваемых ему взрослыми.

— Я не знаю никакого мистера Робинзона.

Но и к этому Чарльз был готов тоже.

— А он вас знает.

Эти слова подействовали на Питера Морана гораздо сильнее, чем Чарльз ожидал. Большей бледности, чем у Питера Морана, казалось, и быть не могло, но сейчас его лицо просто обесцветилось. Он прищурил глаза и отшвырнул свой стул.

— Ты бойскаут или еще кто-то?

— Потому что помыл вашу машину? Нет, я не бойскаут. И мне уже пора идти. Спасибо за кофе.

Нерешительность, затянувшаяся пауза — как будто какая-то внутренняя борьба шла за стеклами очков, за широким бледным лбом. Затем осторожно:

— У меня через день-два может быть для тебя другая работа. Но не здесь. Мы могли бы встретиться. Мы могли бы встретиться и выпить кофе где-нибудь в городе.

Чарльз улыбнулся. Он мог себе это позволить. Мальчик вышел на ступеньки. Две женщины с пакетами из магазина появились рядом на тротуаре. Они оживленно болтали.

— А ты не скажешь, как тебя зовут?

— Камерон, Ян Камерон, — сказал Чарльз. — Черч-Бар, в телефонной книге есть.

9

Номера отеля не занимали одно здание, а были разбросаны по маленьким круглым хижинам с тростниковыми крышами и очень причудливым интерьером внутри и состояли из спальни, ванной и террасы, как правило, на солнечную сторону. Манго и Грэхем заняли одну из таких хижин. После обеда с родителями в деревенском ресторане, который славился морепродуктами, они вернулись сюда и написали открытку мистеру Линдси, подписав вверху рядом с датой «Керкира» вместо Корфу.

— Чтобы задобрить Цербера, — заметил Грэхем. Они написали греческое название острова еще и потому, что посчитали, это будет приятно расстроенному классицисту.

— Цербер — звучит как имя агента, — заметил Манго. — Не понимаю, почему это никогда нам не приходило в голову.

— Можно так назвать Мартина Хилмана, — предложил Грэхем, закуривая сигарету.

— Может, не будешь курить? Если отец пройдет мимо, нам не поздоровится.

— Хорошо, я собираюсь бросить, но не надейся, что я сделаю это на отдыхе. Должен же мужчина получать хоть какие удовольствия. А ты просто ужасный кальвинист. Я думаю, в тебе говорит шотландец.

— Если память не изменяет, — сказал Манго, — Кальвин был французом.^[20]

Как обычно, Грэхем заснул первым. Манго иногда думал, что сигаретный дым заставляет его спать. Застекленные двери на террасу были широко распахнуты, и поток лунного света проникал в спальню. Манго лежал в кровати и наблюдал за ящерицей, прилепившейся к оштукатуренной стене прямо над открытой дверью. В лунном свете она отбрасывала удлиненную очень темную тень с острым хребтом. Если прищурить глаза и немного скосить их, ящерица вырастала до огромных размеров и становилась похожей на дракона. Это напомнило ему Чарльза Мейблдина и, как следствие, неразгаданный шифр Московского Центра. Манго не слишком верил, что Дракон сумеет найти ключ к коду. Не исключено также, что Рози Уайтекер решит отказаться от старого шифра Штерна и придумает что-нибудь новенькое.

Манго повернулся и посмотрел на электронные часы Грэхема, лежащие на тумбочке, расположенной между их кроватями. От беспокойной натуры отца Манго унаследовал страх перед бесполезной тратой времени, например, на сон. Электронные часы были не лучшим зрелищем для людей с таким характером, слишком наглядно здесь минуты убегали в небытие. Но чтобы разглядеть время на наручных часах, не хватало света. На электронных часах высвечивалось одиннадцать сорок три, и как вспышка молнии догадка пронзила Манго. Он понял, что означали цифры в конце шифровок Московского Центра.

Ни номер дома, ни номер телефона, а время! Боже, до чего же все просто! Это было время, девять тридцать одна, три минуты одиннадцатого, двенадцать пятьдесят восемь. Ему хотелось разбудить Грэхема, чтобы рассказать ему, но он все-таки не стал этого делать. Он встал и перешел в шезлонг на террасе, наблюдая за ящерицей, которая превратилась в дракона и медленно, осторожно пересекала безбрежную пустыню…

10

Полицейские не возвратились. Весь уик-энд Джон мучился в поисках решения, что делать. Он уже подумывал навестить Марка Симмса, чтобы рассказать ему о беседе с инспектором Фордвичем, даже заставил себя подойти к телефону и набрать номер. Но никто не ответил, несмотря на то, что он несколько раз повторил набор. Новости о процессе над Родни Мейтлендом появились в газетах, и не только в «Свободной прессе», но и в центральных. Телевидение тоже не оставило судебное разбирательство без внимания. Но Родни обвиняли только в одном убийстве бристольской девушки, которое произошло в июне. И Джон решил не предпринимать никаких действий, пока ситуация не изменится и Мейтленда не осудят и за убийство Черри тоже. Однако визит полиции все-таки заставил его дойти до кошачьей лужайки, чтобы поставить все на свое место. Надо учиться на собственном опыте, думал Джон, и не повторять ошибок. Достаточно того страха, которого он натерпелся, когда приехали Фордвич и та симпатичная девушка, Обри, если память не изменяет. Лучше попытаться что-то сделать сейчас, чем сохранять риск попасть в затруднительное положение впоследствии…



Трудность заключалась в том, что он не знал августовского шифра. Он несколько раз перечитал сообщение, что было в последней записке, — «Люди Октября принять с воскресенья». Тогда он так и не понял смысла приказа и сейчас еще раз попытался разобраться в этом.

Итак, это было последнее сообщение из тех, что появлялись в тайнике в июле. И если следовать логике, в нем должно быть написанное в старом шифре сообщение о новом. Но в прошлый четверг, когда Джон прочитал это сообщение, он посчитал, что октябрьские люди — это группа бандитов, каких-нибудь новичков, которые, вероятно, должны включиться в деятельность в октябре. Но если учитывать, что они приступят к «работе» с понедельника, то первое августа тоже понедельник и к тому же начало месяца, когда должен вступить в силу новый код. Так, может быть, «Люди октября» — название книги?

По дороге домой из Центра садоводства Джон позвонил в библиотеку на Люцерна-роуд и спросил библиотекаря, существует ли книга с названием «Люди октября».

— Да, — ответила девушка. — Это детективный роман Энтони Прайса. В библиотеке есть экземпляр, но, к сожалению, он на руках. Подождите минутку, я посмотрю в компьютере.

Но и в Центральной библиотеке, и в библиотеке на Руксетер-роуд книги тоже были выданы. Вероятно, их разобрали члены банды, подумал Джон.

Следующим утром он совершил такое, чего бы никогда не сделал раньше и вряд ли допускал, что вообще может сделать это. Но никогда не знаешь, на что ты способен, пока не попытаешься. Это показалось ему мудрым философским заключением, исключительно подходящим к нему самому, и весьма ободрило его. Он позвонил в книжный магазин Хачарда и спросил, нет ли у них экземпляра «Людей октября».

— Даже несколько, — ответили ему, и Джон сразу же поехал туда, затратив на это время ланча, решив, что дело того стоит. Он купил книгу в мягком переплете.

После обеда пошел сильный дождь, и покупателей в Троубридже почти не было. Единственная женщина, приехавшая после четырех, покинула магазин, так ничего не купив, после того, как Гэвин вывел ее из себя своими замечаниями, что она неправильно произносит «истинное название предмета». Высокомерно, менторским тоном он высказал ей, что так говорят только невежды, а то, что она просит, называется «philadelphus», а вовсе не «syringa». Покупательница возражала, говорила, что не уверена, так ли это на самом деле. В конце концов, вспылив, она сказала, что купит, что ей надо, в другом питомнике. Гэвин как ни в чем не бывало отправился кормить скворца сосновыми семенами, которые он называл «pignolias». Пройдя в оранжерею, Джон устроился с книгой на высоком табурете, решив поработать над августовским шифром, внимательно вчитываясь в первое предложения книги: «Генерал спокойно сидел в машине у терминала аэропорта, ожидая свою мать и жену…»

Гэвин просунул голову в дверь.

— Можно я возьму Геракла на ночь домой?

Это уже вошло у него в привычку, большинство ночей скворец проводил в компании с парнем. Джон понятия не имел, откуда у Гэвина взялись деньги, но молодой помощник приобрел машину, малолитражку «Метро», и уверял, что Геракл наслаждается поездками в машине.

— Меня это не касается, — ответил Джон.

На кусочке бумаги, вырванном из блокнота, он написал, используя шифр, составленный при помощи «Людей октября»: «Левиафан — Дракону. Питер Моран — прекратить наводить справки, снять „хвост“ и наблюдение». Он вложил записку в небольшой пластиковый пакет, который они использовали для подснежников или луковичек крокусов. Дождь продолжал монотонно стучать по стеклянной крыше.

Этим утром ехать на работу на «хонде» было слишком мокро. Он поспешил к автобусной остановке, и, когда дошел до нее, дождь внезапно прекратился, облака скрылись за горизонтом, и засияло солнце. Под его лучами мокрая дорога белесо блестела, слепя глаза…

В тайнике на кошачьей лужайке ничего не было. От бобины липкой ленты, которую он носил в кармане последние недели, Джон оторвал два кусочка и приклеил свою записку к металлической поверхности внутри центральной опоры.



К восьми уже стемнело. Этим вечером он впервые осознал, что прошел почти год, как Дженифер бросила его. Оставалось только три месяца. Он сидел за ужином — багет, сыр и маринованный лук — который хозяин «Гусака» назвал бы обедом пахаря, и читал «Людей октября». В девять он включил вечерние новости Би-би-си. Первым прошло сообщение об аресте мужчины за убийство ребенка в Ланкашире. Маленькая девочка, пропавшая две недели назад, была найдена в лесу. Ее изнасиловали, а затем задушили. Джон тут же подумал о Питере Моране. Возможно ли, чтобы такие люди не испытывали страстного желания убивать свою жертву, а делали это только в панике, из страха разоблачения, или чтобы заставить ее замолчать, не звать на помощь? Это заставило Джона содрогнуться. Смог бы Питер Моран убить свою жертву? Конечно, могло быть, что он давно не совершал ничего подобного, судебный процесс и приговор, пусть и мягкий, испугали его и заставили контролировать и сдерживать себя. Но Джону как-то не верилось, что подобные люди легко могут подавить дурные наклонности. Это Дженифер легко было врать, что он не в силах обидеть ребенка, а так ли оно на самом деле? Как она могла проверить?

Время новостей заканчивалось. И после материалов о Северной Ирландии и Южной Африке, об Общем рынке и о королеве-матери диктор, казалось, совсем бесстрастно упомянул, что арестованного на прошлой неделе за бристольское убийство Родни Мейтленда сегодня обвинили также в убийстве Марион Энн Бертон в Кардифе в 1970 году и Черри Уинифред Гриви в 1971-м.

Джон снова попытался дозвониться Марку. Слушая в трубке длинные гудки, Джон подумал, что, может быть, Марк уехал куда-нибудь на отдых. Но как такое возможно? Поразительно, нереально продолжать жить по-прежнему, ездить отдыхать, наслаждаться радостями жизни и не чувствовать за собой никакой вины. Неужели сейчас Марк не сознается полиции? Неужели позволит, чтобы человека обвинили еще в одном убийстве, которого он не совершал?

Джон позвонил Марку еще раз в десять и, когда к телефону снова никто не подошел, набрал номер Гэвина. Вряд ли скворец научился отвечать на телефонные звонки, но прежде, чем раздался голос парня, Джон отчетливо услышал: «Ха, ха, ха! Проклятье! Я — корзинка! Я — пустое гнездо!»

— Я завтра утром задержусь. Буду часов в одиннадцать.

Казалось, Гэвину было все равно, во сколько появится начальник

— Хорошо, нет проблем, — бросил он и уже совсем иным тоном спросил: — Послушайте, вам хорошо его слышно?

«Геракл правит хорошо!» — надрывался скворец.



Полицейский участок, куда направлялся Джон, был единственным в Февертоне. Фордвич говорил, что его почти всегда можно там застать. Джон прошел весь путь пешком. Он понимал, что надо идти в полицию, но инстинктивно тянул время. Его маршрут проходил мимо развалин старой городской стены, вдоль которой власти распорядились разбить газоны и посадить каллы и амаранты, которые этим летом были фаворитами. Кровавые любовники — так называли их в городе. Столики, выставленные из винного бара в тень городской стены, были заняты все. Джон понимал, что больше никогда не сможет пройти мимо этого места, не вспомнив о Дженифер и о том, как она здесь рыдала.

В полицейском участке его попросили подождать, так как инспектора Фордвича на месте не оказалось. Ожидание было таким же невыносимым, как ожидание у дверей кабинета врача. Время шло, а Фордвич все не появлялся. Окна участка с улицы казались непрозрачными, создавалось впечатление, что они выкрашены белой краской, но изнутри было видно все, что происходило за ними. Интересно наблюдать за людьми, которые проходили мимо и, не подозревая, что на них могут смотреть, разглядывали, как в зеркале, свое отражение. Наконец ему сообщили, что детектив Фордвич вернулся и сейчас пригласит его к себе. Кто-нибудь его проводит. «Кем-нибудь» оказалась детектив-констебль Обри. Она ввела его в небольшой безликий кабинет, по стенам которого были развешаны карты, диаграммы, какие-то схемы. Фордвич поднялся из-за стола, вышел ему навстречу и довольно неожиданно протянул руку.

— Я не хотел говорить об этом с вами, — начал Джон. — Но, похоже, у меня нет выбора. А оставить все как есть я тоже не могу.

— Это как-нибудь связано со смертью вашей сестры, мистер Гриви?

Сейчас, когда Джон действительно находился в полиции, смотрел в лицо детектива-инспектора Фордвича, ему показалось, что он собирается совершить непростительное предательство. Но он уже не представлял, что можно поступить по-другому. И поскольку он здесь, дело надо довести до конца. Впрочем, с какой стати он должен хранить верность Марку Симмсу? Он и так слишком долго собирался рассказать правду. Ему надо бы прийти несколько недель назад, как только узнал. Теперь уже трудно вспомнить, почему он сразу не сделал это. Но когда он сидел здесь в тишине, глядя на Фордвича, какая-то дикая идея мелькнула в голове. Сознание, что обыкновенный, как он сам, человек смог совершить зло и избежать наказания, приводило его в смущение. Это заставляло думать, что беззаконие допустимо, если причина, по которой оно совершено, достаточно веская. Значит, можно оправдаться, если натравить людей на Питера Морана…

Джон начал говорить. Абсолютно открыто, без обиняков и ничего не скрывая, он рассказал Фордвичу о признании Марка Симмса. Он рассказывал, как после недель молчания Марк наконец сломался и, стоя перед ним на коленях, признался в убийстве Черри. Фордвич слушал. Он не перебивал Джона, не искал его взгляда. Облокотившись на стол, он кончиками пальцев постукивал по правому углу и внимательно смотрел в окно, как будто вид из него — башня «Сит-Вест» с подмигивающими наверху цифрами девять сорок два, девять сорок три, девять сорок четыре, восемнадцать градусов, восемнадцать градусов — был для него притягательней всего.

Наконец Джон закончил. Он весь дрожал от напряжения, но старался не выдать себя и внешне казался спокойным. Фордвич, который с самого начала рассказа не произнес ни слова, кроме «Дальше» или «Продолжайте», сказал сдержанно, беспристрастно:

— Вы абсолютно правильно поступили, что пришли и рассказали нам.

Джон кивнул. Как отреагировать по-другому, он не знал.

— Но почему вы не пришли раньше?

— Я подумал, что это было так давно. И вряд ли кому теперь важно, наказали его или нет.

— А как же справедливость?

Джон почувствовал, как девушка за его спиной затаила дыхание.

— Именно ради справедливости я и пришел.

Фордвич поднялся и, выйдя из-за стола, начал описывать круги по кабинету. Он остановился у окна, затем вернулся к столу, встал перед Джоном и, глядя ему в глаза, произнес:

— А что бы вы сказали, если все, о чем вы сообщили, весь ваш рассказ — неправда и никакого отношения к ней не имеет с начала до конца?

Джон почувствовал, как краска стыда заливала лицо.

— Хотите сказать, что я лгу? Нет, я сказал чистую правду.

Он не мог усидеть на месте, вскочил со стула и с такой силой ухватился за спинку, что суставы пальцев побелели. Девушка как-то странно посмотрела на него, и, как ему показалось, с сочувствием.

— Я рассказал вам только то, что он мне рассказал. А он признался мне, что убил мою сестру. Он даже в деталях все описал, место, время, все.

— Сядьте, мистер Гриви! Не выходите из себя! И позвольте сказать кое-что. У нас все это было в архивах, и мы, конечно же, просмотрели их внимательно после того, как был арестован Мейтленд. Нам не разрешили тогда рассказать вам об этом, ни вам, ни вашим родителям. Полагали, что это будет слишком больно для вас. Но ваша сестра оцарапала того человека, который ее задушил. Должны были остаться глубокие царапины, так как под ее ногтями было много крови и кожи. Вы, надеюсь, не сомневаетесь, что мистер Симмс оказался первым у нас под подозрением? Да-да, именно так и было. Все его передвижения были нами проверены и перепроверены. Все, что он сказал, тщательно проанализировано, проверено. Мы не полные дураки, мистер Гриви, вы же понимаете. И если мы что-то делаем, мы знаем, что и зачем мы это делаем. И, исходя из того, что мы обнаружили под ногтями вашей сестры, Марк был первым, кому сделали анализ крови, и большего доказательства его невиновности просто не требовалось. Кровь мистера Симмса второй группы, резус отрицательный, а кровь под ногтями была четвертой группы, резус положительный. Точно такая, как у Родни Мейтленда.

11

Все разъехались на отдых. Даже уличное движение в городе стало менее оживленным. Левиафан, Химера и Медуза, другими словами, Манго и Ангус Камероны и Грэхем О\'Нил, были на Корфу, Сцилла, он же Кит О\'Нил, был в Швеции. Единорог, или Николас Ролстон, и Василиск или Патрик Крэшоу, тоже разъехались кто куда со своими семьями. Харибда и все остальные члены семьи Хобхаус переехали в предместье Россингхема Санта-Мари на месяц. Только Мейблдины по каким-то причинам, связанным с бизнесом родителей, не могли никуда уехать до последней недели августа.

Поэтому Чарльз и не ожидал обнаружить в тайнике под эстакадой какой-нибудь новый приказ. Он был достаточно занят и без этого. Возникли неожиданные трудности в выяснении сроков начала ремонтных работ внутри дома номер пятьдесят три на Руксетер-роуд. Попытка завязать знакомство с Мартином Хилманом, явно более инициативным из двух возможных членов Лондонского Центра, тоже пока не увенчалась успехом. Они условились встретиться в кафе, расположенном на полпути к Шот-Тауэр от Бекгейта, но когда он туда добрался, единственными посетителями кафе оказались Рози Уайтекер и Гай Паркер. Рози нанесла зеленую краску на взъерошенные волосы и надела черные очки в металлической оправе, как у Грэхема О\'Нила. Одежда на обоих, с головы до ног, была модного, как будто пыльного, черного цвета. Они сердечно поздоровались с ним, а Рози даже поинтересовалась, не хочет ли он коку. Чарльз вежливо отказался и отошел в задумчивости. Теперь он не подошел бы к Мартину ближе двух метров и то же самое посоветовал бы и Манго.

Новые электронные часы Чарльза показывали шесть двадцать четыре. Отец поедет домой в семь, и у него в запасе достаточно времени, чтобы доехать до гаража на автобусе. Тайник можно проверить с таким же успехом и через день. Автобус, подошедший к остановке, шел по другому маршруту, но до Ростокского моста его маршрут совпадал с тем, по которому три дня назад Чарльз ездил в Нанхаус. Устроившись на месте, которое он всегда выбирал, если оно было свободным, — впереди справа, — Чарльз размышлял о «работе», которую мог бы предложить ему Питер Моран.

Нельзя сказать, что он легко отделался, потому что особой опасности и не было. Входная дверь коттеджа оставалась открытой все время, и к тому же он почти с первого взгляда определил, что реальная угроза существует. А это значит, что он сразу же выиграл битву наполовину. По этой причине Чарльз почувствовал настоящую гордость за себя, мысленно одобрительно похлопал себя по спине за бесспорную изощренность, искушенность. Но он не мог избавиться от мысли, насколько незавидным было бы его положение, если бы родители узнали обо всем.

Пару лет назад, не больше, его сестра Сара с подружками разговорились с каким-то мужчиной, которого они случайно встретили и позволили ему пойти вместе с ними в кино. Сара довольно неблагоразумно рассказала об этом родителям. Ничего не произошло, мужчина оказался просто общительным человеком и откровенно радовался их компании, но Чарльз тогда подумал, что отца хватит удар, а что же говорить о матери! Когда Сара начала рассказ о походе в кино с незнакомцем, мама демонстрировала отцу платье, или костюм, или что-то, что купила себе в этот день. Если бы кто-нибудь сказал Чарльзу, что в такой момент маму сможет что-то расстроить, он никогда бы не поверил. Но что было! Она взорвалась, как петарда, она не просто кричала, она визжала. И под конец заставила Сару торжественно поклясться, что не заговорит больше ни с одним мужчиной никогда, всю свою жизнь. Ну, почти…

Такое не забывается, и Чарльз мог предвидеть, какой скандал вызвало бы его сообщение о неожиданной встрече с Питером Мораном. Поэтому он вовсе не собирался рассказывать что-нибудь родителям и не видел в этом ничего дурного.

По привычке он посмотрел направо, когда автобус съезжал с эстакады. Неужели в центральной колонне что-то есть? Это довольно неожиданно, но возможно. Тогда записка, без сомнения, от Харибды, который мог на денек приехать из Россингхема. Ведь, в конце концов, приезжает же он сам из Фенбриджа, а расстояние до города такое же.