Страх в ее глазах сменился удивлением.

— Я ее не знала.

— Вы учились вместе с ней в школе, миссис Миссал.

Она вырвала из его руки фотографию и долго, пристально ее изучала.

— Нет, я с ней не училась, — ее волосы рассыпались по плечам, каскад кудрей, отливающих красной медью. — По крайней мере, мне так кажется. Да это же видно — она намного меня старше, значит, училась раньше меня. Наверняка она была уже в шестом, когда я поступила в первый класс. Откуда я могла ее знать?

Уэксфорд сурово ей возразил:

— Когда миссис Парсонс умерла, ей было столько же лет, сколько вам, тридцать. Ее девичья фамилия Годфри.

— Обожаю это выражение — «девичья фамилия». Очень трогательно звучит, правда? Ладно уж, господин главный инспектор, скажу вам: теперь я ее вспомнила. Но как она постарела, изменилась…

И она улыбнулась. Это была улыбка самодовольного, счастливого животного. И Уэксфорд был поражен — насколько она действительно выглядела моложе по сравнению с тем несчастным, измученным жизнью существом, бедной женщиной, труп которой был обнаружен ими в лесу.

— Очень неблаговидным обстоятельством для вас являлось то, что вы все никак не могли вспомнить, что делали во вторник и в среду, миссис Миссал. Вы показали себя в очень невыгодном свете, во-первых, солгав, и притом намеренно, инспектору Вердену и мне; а во-вторых, скрывая от полиции важные факты. Мистер Кводрант может подтвердить, что я вправе предъявить вам обвинение за соучастие…

Покраснев, миссис Миссал прервала его:

— А чего вы ко мне-то пристали? Фабия тоже ее знала… И еще много разных людей тоже ее знали…

— Я у вас о ней спрашиваю, — сказал Уэксфорд. — Расскажите о ней.

— А если я расскажу, вы обещаете, что уйдете и больше никогда сюда не придете?

— Расскажите мне все, что знаете, мадам, то есть правду, И я с радостью уйду. Ведь на самом деле у меня много работы, я очень занят.

Она скрестила ноги и погладила свои колени. Ноги у Хэлен Миссал были совсем как у девочки, которая никогда не лазит на деревья, зато любит лежать в ванне.

— Я ненавидела школу, — призналась она. — Там все запрещалось, сплошные строгости, ну, понимаете, что я хочу сказать. Я так умоляла папочку забрать меня из школы в конце первой четверти, когда я была в шестом…

— Вернемся к Маргарет Годфри, пожалуйста, миссис Миссал.

— Ах, да, Маргарет Годфри. Она была такая непонятная, какая-то зашифрованная. Хорошее слово, да? Я его взяла из какой-то книжки, название не помню. Вроде как зашифрованная. Совершенно незаметная, ничем не выделялась. Ни умом, ни внешностью, — миссис Миссал еще раз взглянула на фотографию, — …Маргарет Годфри. Знаете, просто не верится, что такую могли убить. За что?

— А какую, по-вашему, могли убить, миссис Миссал?

— Ну, например, такую, как я, — ответила она и хихикнула.

— Кто были ее друзья, с кем она ходила гулять в кино?

— Дайте вспомнить. С ней ходила Энн Kелли, и еще та хилая маленькая сучечка, кажется, ее фамилия была Бертрам, и Дайана, как ее там…

— Наверно, Дайана Стивенс.

— Черт побери, да вы сами все знаете, правда ведь?

— Мне хотелось бы знать, с кем из мальчиков она дружила.

— Откуда я знаю? Я тоже была в этом смысле очень шустрая, — она взглянула на него и соблазнительно выставила губки, и первый раз Уэксфорд немного ее пожалел, подумав вдруг о том, что с возрастом ее красота увянет, а ужимки маленькой девочки останутся, и наверняка в этом гротеске будет много смешного и жалкого.

Энн Келли, Дайана Стивенс, Девочка по фамилии Бертрам… А что вы Можете сказать о Клэр Кларк и о миссис Кводрант? Могли бы они хоть что-нибудь Вспомнить?

Она сказала, что ненавидела школу, но когда она снова заговорила, он услышал в ее голосе теплоту, на которую она, как ему казалось, была неспособна. Даже лицо ее стало мягче, нежнее. И он вдруг забыл весь свой гнев, ее постоянное вранье, перестал замечать вызывающе наглую позу в бикини и начал жадно слушать.

— Чудно как-то, — сказала она, — но эти имена как будто вернули меня в прошлое. Около школы был сад, весь заросший, заброшенный, и мы там любили сидеть — Фабия, я и та девочка, ее фамилия Кларк, я иногда вижу ее в городе, и еще с нами были Джил Инграм, Келли, и — да, та самая Маргарет Годфри. Вообще-то нам давали задание, и мы должны были заниматься в саду, но мы не особенно старались. Мы просто сидели и разговаривали… Ой, я даже не знаю, о чем… Обо всем, о…

— О мальчиках, миссис Миссал? — спросил Уэксфорд и тут же понял, что ляпнул глупость.

— Да нет, — резко оборвала она его. — Вы неправильно меня поняли. Там, в саду, мы об этом не разговаривали. Вокруг нас были тенистые деревья, настоящие заросли, и старый пруд, заросший тиной, и под кустами пряталась скамейка, на которой мы всегда сидели. Мы сидели и говорили… Мы говорили, какими мы хотим стать, и кем, и чем бы мы хотели заниматься, когда вырастем, гадали, какая нас ждет жизнь, делились своими мечтами, тайнами…

Она замолчала. Уэксфорд не подгонял ее. Пока она рассказывала, в его воображении возникла ярко, как наяву, эта картина — густой зеленый сад, девочки с книжками в его укромном уголке, и он как будто слышал их голоса — шепчутся, смеются, затаив дыхание, слушают, как подружки по очереди изливают душу, делятся своими сокровенными мечтами.

Он даже вздрогнул, когда она опять заговорила — так изменился ее голос. Она перешла на шепот, яростный и злобный, не сдерживаясь и словно позабыв, что ядом сидит Уэксфорд:

— Я стремилась на сцену! Я хотела играть! А они меня не пустили, мои родители, мой отец и мать! Я подчинилась, ослушалась, и что? Все, чем я жила, к ему стремилась, — позабылось, ушло. Осталась пустота, — она откинула назад растрепавшиеся волосы и кончиками пальцев разгладила две резкие морщины, которые обозначились у нее на переносице. — Встретила Пита, вышла замуж, — миссис Миссал сморщила нос, усмехнулась и сказала: — Вот и вся история моей жизни.

— Ну что же, не все желания исполняются, — сказал Уэксфорд.

— Да, — согласилась она, — и в этом я не одинока…

Она задумалась, и Уэксфорд внутренне напрягся. Интуицией он почуял, что она собирается сказать что-то очень важное, чрезвычайно важное для него, что помогло бы распутать все дело, разложить его по полочкам, чтобы потом собрать в одну большую папку, готовую для доклада мистеру Грисвальду. Зеленые глаза ее стали огромными и вспыхнули, но только на миг, и тут же потухли, вместе с той горячей искрой подлинного переживания, что согрела и растопила ее холодную душу.

В холле скрипнула половица, и Уэксфорд услышал тяжелые шаги — резиновые подошвы шлепали по густому ворсу ковра. Хэлен Миссал вдруг страшно побледнела.

— О, Боже! — быстро проговорила она. — Только умоляю, не просите, чтобы я показала вам тот билет в кино, ну, пожалуйста!

Уэксфорд мысленно выругался, когда открылась дверь и в гостиную вошел Миссал. Он был потный, под мышками на майке проступали два темных пятна. Он сразу бросил взгляд на жену, и непонятно, чего было больше в его взгляде — ненависти или похоти.

— Надень на себя чего-нибудь! — заорал он. — Пойди, прикройся!

Она как-то боком, неуклюже поднялась и пошла, а Уэксфорд подумал, что хамские слова мужа хлестали ее тело, как скабрезные слова на порнографических открытках.

— Я загорала, — сказала она. Миссал злобно накинулся на Уэксфорда:

— А, пришли посмотреть шоу типа «погляди и проходи»? — лицо его налилось кровью, он ревновал и бесился.

Уэксфорд хотел его осадить, погасить ярость, бушевавшую в ревнивце, льдом своего сдержанного гнева и не смог, — ничего, кроме жалости, он к Миссалу не испытывал. Он только сказал:

— Ваша жена мне очень помогла.

— Да уж, конечно, она это умеет, — Миссал открыл перед ней дверь и почти вытолкнул из комнаты. — Помогла, да? Она добрая, всем помогает. Разным там Томам, Дикам, всем, кто попросит, — он ощупывал свою мокрую майку, как будто не майка, а собственное тело вызывало у него отвращение. — Валяйте, теперь принимайтесь за меня. «Что вы делали в Кингсмаркхэме во вторник вечером, мистер Миссал? Будьте любезны назвать имя вашего клиента, мистер Миссал. Вашу машину видели па кингсбрукской дороге, мистер Миссал…» Давайте, давайте, спрашивайте. Или вам не интересно?

Уэксфорд встал и направился к двери, задевая брюками тяжелые, розово-коричневые и белые чаши рододендронов. Миссал, тяжело дыша, следил за ним. Он был похож на ожиревшего, засидевшегося на привязи, заброшенного хозяином пса, которому хочется выть.

— Так и не хотите послушать? А я вам скажу: меня никто не видел, и никто не знает, что я делал. Я ведь мог задушить ту женщину, я, я! Почему нет? Хотите знать, чем я занимался? Хотите?

Уэксфорд отвернулся. Слишком часто ему приходилось наблюдать, как люди в припадке отчаяния обнажают боль своей души.

— Знаю, чем вы занимались, — сказал он, не прибавив обычное «сэр». — Вы сами сказали мне, только что, здесь, вот в этой комнате. — Уэксфорд открыл перед собой дверь и повернулся к Миссалу: — Мне было достаточно всего нескольких ваших слов.



* * *



Дом Дугласа Кводранта был больше дома Миссалов, но по сравнению с ним особой красотой не отличался. Он стоял на пригорке посреди заросшей кустами лужайки, в глубине, ярдах в пятидесяти от дороги. Мрачный его силуэт немного оживлял кудрявой своей листвой огромный кедр. Направляясь по тропинке к крыльцу. Уэксфорд вспомнил, что такие дома, похожие на замки, он видел на севере Шотландии; они были построены из темного гранита и имели по углам башни с остроконечными крышами, это и придавало им вид готических замков.

Сад был тоже необычен, и Уэксфорд не сразу сообразил, в чем его необычность заключалась. Газоны были ровно подстрижены, кустики рассажены и ухожены, но среди зелени царил странный сумрак. Тут не было цветов. Сад Дугласа Кводранта словно повторял пейзажи Моне — многообразием оттенков зеленого, тонувшего в серовато-коричневых тенях.

После голубых лилий в саду у миссис Миссал, роскоши живых и вытканных на ткани рододендронов в ее гостиной суровая однотонность красок в усадьбе Кводранта, наверно, должна была успокаивать глаз. Но место этого создавалось ощущение страной жути. Тут могли бы расти, оживляя картину, цветы, но их никто не посадил, и потому казалось, что сама почва этих мест не способна произрастить цветы и что даже воздух здесь был чем-то отравлен.

Уэксфорд поднялся по широкой лестнице с невысокими ступенями. На него смотрели, выглядывая из-за ветвей олив, увитые диким виноградом, темные, пустые окна. Уэксфорд позвонил, и ему открыла старуха лет семидесяти в очень необычном наряде — на ней было длинное темно-коричневое платье с передником цвета беж, голову украшал, как в старину, чепец того же цвета. Уэксфорд припомнил, что в своей молодости он еще застал таких старух. К ним действительно вполне было применимо определение «благородная старость». «Да уж, тут вряд ли встретишь игривых блондинок в тевтонском стиле», — подумал он.

В свою очередь, она его внимательно рассматривала, и притом неодобрительно, очевидно, причисляя его к «каким-то там», видя в нем существо маловажное, скорее всего торговца чем-нибудь, который набрался наглости явиться прямо в дом рекламировать свой товар.

Уэксфорд спросил, может ли он видеть миссис Кводрант, и показал свое полицейское удостоверение.

— Мадам пьет чай, — сказала она строго. Его могучая, прямая фигура, само воплощение законности и порядка, не произвели на нее никакого впечатления. — Подождите, я спрошу, сможет ли она вас принять.

— Передайте ей, что с ней хочет поговорить главный инспектор Уэксфорд, — и, поддаваясь общему духу, царившему в этом доме, прибавил: — Будьте любезны, если вам не трудно.

Переступив порог, он вошел в холл и оказался в очень большой зале, со стенами, которые украшали гобелены, натянутые на темные деревянные рамы. Считается, что гобелены в интерьере визуально сокращают размеры помещения, но тут такого эффекта не было. Гобелены изображали сцены охоты. И снова та же монотонная цветовая гамма, отсутствие ярких красок. Но нет, не совсем отсутствие: Уэксфорд разглядел вкрапленное в темную фактуру гобеленов золото камзолов охотников и кое-где ярко-алые цветовые пятна, — то была кровь убитых буйволов, а выше, в очертания сцен охоты, вплетались пурпурные контуры геральдических знаков.

Старуха сердито смотрела на него, очевидно, не желая его дальше пропускать, но он решительно захлопнул за собой дверь и в это время услышал чей-то голос:

— Кто там, няня?

Он узнал голос миссис Кводрант и вспомнил, как она улыбнулась в тот вечер в гостиной у Миссалов, когда Миссал отпустил грубую шутку.

Няня первая оказалась у высоких двойных дверей и распахнула их тем особым Жестом, какой увидишь теперь только в кино — например, в том фильме производства, кажется, «Маркс Браверс», который он когда-то видел; там распахивались двери, и следующий кадр: ужасно неприличная, гротескная и невероятно смешная сцена. Воспоминание исчезло, и он вошел в комнату.

Дуглас и Фабия Кводранты сидели друг против друга за низким столиком, покрытым кружевной скатертью. Они были одни. Чай, по-видимому, был только что подан, потому что на мягком подлокотнике кресла миссис Кводрант лежала открытая книга, и вот его внесли, и она занялась чаем. Старинный чайничек из серебра, уже немного оплывший от времени, кувшинчик для сливок и сахарница были так старательно начищены, что в них отражались тонкие пальцы миссис Кводрант, разливавшей чай, и ярко сверкали на фоне сумрачного интерьера комнаты. Большой медный чайник попыхивал паром тут же, на слабом огоньке спиртовки. Уэксфорд уже лет сорок как не видел ни таких чайников, ни спиртовых горелок.

Кводрант ел хлеб с маслом, простой хлеб с маслом, но с хлеба были аккуратно срезаны корочки, и ломтики были тонкие, как вафли.

— Какая приятная неожиданность, — сказал он, поднимаясь. На этот раз никакой заминки с сигаретой не последовало. Он изящным движением поставил чашку на стол и указал Уэксфорду на кресло.

— Вы уже знакомы с моей женой…

«Он похож на кота, — подумал Уэксфорд, — молодого, гибкого, ласкового котика, с независимым нравом, который мурлычит у ног хозяйки весь день, а ночью выскальзывает на чердак. И эта комната — то еще зрелище: полумрак, старинное серебро, фарфор, свешивающиеся до пола тяжелые шторы цвета темного красного вина, оставляющие неприятное чувство, будто бархат пропитан кровью. И среди всего этого — миссис Кводрант, вся в черном, одета богато и изысканно, черные волосы уложены в красивую прическу, кормит сливками своего котика. Но как только приходит вечер и зажигают огни, он, крадучись, уходит погулять, насладиться своими кошачьими играми, туда, где глухие заросли и кромешная тьма».

— Чаю, господин главный инспектор? — она подлила немного кипятка в маленький чайничек.

— Спасибо, я не буду.

«Да, время сильно изменило ее, — думал Уэксфорд. — Трудно узнать в ней ту девочку в заросшем саду. Хотя, кто знает, может быть, уже тогда ее школьная форма была получше сшита, и фасон стрижки был более изысканным, чем у ее подружек. Конечно, ей нельзя отказать в красоте и утонченности, — размышлял он, — но она выглядит, как пожилая женщина, гораздо старше, чем Хэлен Миссал. Детей нет, куча денег, и весь день никаких занятий, ну, совсем нечего делать, разве только кормить сливками любимого блудливого кота. А если миссис Кводрант знает, что он изменяет ей, как она к этому относится? Или, может быть, она ничего не знает? А не ревность ли, та самая жгучая ревность, от которой кровь бросается в голову Миссалу и на лице вздуваются пунцовые сосуды, — не ревность ли обесцветила и состарила жену Кводранта?».

— Чем могу вам служить? — спросил Кводрант. — Я почти был уверен, что сегодня утром надо ждать вашего визита. Насколько я понимаю, судя по газетным сообщениям, вы до сих пор не слишком-то продвинулись в расследовании дела, — и, чтобы подчеркнуть, что он, как всегда, на стороне закона, прибавил: — Убийца на этот раз оказался неуловим, если я не ошибаюсь?

— Нет, постепенно что-то проясняется, — уверенно сказал Уэксфорд. — Между прочим, я пришел для того, чтобы поговорить с вашей женой.

— Со мной? — Фабия Кводрант подняла руку и дотронулась до одной из своих платиновых сережек.

Уэксфорд заметил, какая тонкая и сухая была кисть ее руки, а выше к плечу кожа сморщилась и повисла, как у старой женщины.

— А, я понимаю. Потому что, как вы считаете, я ее знала. Но мы никогда с ней не были особенно близки, господин главный инспектор. Существуют десятки людей, которые рассказали бы о ней гораздо больше, чем я.

«Вполне вероятно, — подумал Уэксфорд, — надо только знать, где их искать».

— Я совершенно потеряла ее из вида, когда она с семьей уехала из Флэгфорда, и совсем случайно встретила ее в Кингсмаркхэме несколько недель тому назад. Мы с ней столкнулись на Хай-стрит и зашли в кафе выпить кофе. Нам, конечно, сразу стало ясно, что с тех пор мы еще больше разошлись во всем, и… Ну, что там говорить?

«Мягко сказано», — подумал Уэксфорд, представив себе убогий дом на Табард-роуд и мысленно сравнив его с особняком, в котором он теперь находился. И, как всегда, по профессиональной привычке включив воображение, он попытался воссоздать картину их встречи: миссис Кводрант, утонченная, со своими аристократическими руками, унизанными перстнями, стильной линией гладкой прически, скромно-роскошно одетая, и Маргарет Парсонс, неуклюжая и простенькая, в кофточке и босоножках, которая так уютно и удобно себя во всем этом чувствовала, пока не встретила на грех свою старую подругу. «В самом деле, что между ними могло быть общего и о чем они могли говорить?».

— О чем вы с ней говорили, миссис Кводрант?

— О том, как здесь многое изменилось с тех пор, о девочках, с которыми мы учились вместе в школе, и тому подобных вещах.

«Владетельная госпожа, хозяйка большого, роскошного дома — ничего не скажешь!». Уэксфорд ощутил острое чувство жалости к миссис Парсонс.

— Вы не знали девушку, которую звали Энн Ивс?

— Вы говорите о двоюродной сестре Маргарет? Нет, я ее никогда не видела. Она с нами не училась. Помнится, она работала машинисткой, или где-то служила, что-то в этом роде, — сказала миссис Кводрант.

«Девушка из простонародья, как и сама Маргарет Парсонс, — домыслил за нее Уэксфорд, — представительница масс, презренных низов, тех самых семидесяти пяти процентов английского общества».

Кводрант сидел, легонько покачивая ногой в элегантном ботинке, и молча слушал, что говорит его жена. Казалось, ее демократичность его забавляет. Он допил чай, скомкал салфетку, небрежно бросил ее на стол и закурил сигарету. Уэксфорд наблюдал, как он достал из кармана коробку и чиркнул спичкой. «Спички! Тут что-то не то. Логичнее было бы, если бы он воспользовался настольной зажигалкой», — подумал Уэксфорд, снова вызывая в своем воображении сцену трагедии, разыгравшейся в лесу: рядом с телом миссис Парсонс ничего, кроме одной-единственной спички, наполовину сгоревшей …

— Так, а теперь давайте перейдем к приятелям Маргарет Годфри. Вы кого-нибудь из них помните, миссис Кводрант?

Уэксфорд даже подался вперед, стараясь внушить ей, как важно для него это знать. В какой-то момент ему померещилось, что у нее в глазах мелькнули недобрые искорки. Или просто в них выразилось усилие мысли, она с трудом пыталась вспомнить? Но это прошло.

— Был один мальчик, — сказала она.

— Постарайтесь вспомнить, как его звали, миссис Кводрант.

— Ну, конечно, я должна его вспомнить, — сказала она, и Уэксфорд с уверенностью почувствовал, что она вспомнит обязательно, что она уже знает, как его зовут, но медлит, чтобы усилить впечатление. — Насколько я помню, его фамилия каким-то образом связана с названием театра… Да, вот именно, театра в Лондоне.

— Палладиум, Глоуб? Может, Хеймаркет? — Кводрант упивался затеянной им игрой. — Или театр принца Уэльского?

Фабия Кводрант тихонько засмеялась. Смех был неприятный, — она как бы выражала одобрение Кводранту, отдавая должное его остроумию, и одновременно иронизировала над Уэксфордом. «Кводрант мог быть неверным мужем, но между ним и его женой была какая-то очень сильная связь, которая была прочнее брачных уз», — вдруг дошло до Уэксфорда.

— Вспомнила. Его звали Друри. Дадли Друри. Он жил во Флэгфорде.

— Благодарю вас, миссис Кводрант. Кстати, мне пришла в голову мысль: а не мог ли ваш муж знать Маргарет Парсонс?

— Я?! — предположение, судя по всему, показалось Кводранту столь невероятным, что его голос, когда он произносил это «Я?!», истерически сорвался. И он покатился со смеху. Он хохотал, но хохотал беззвучно, со свистом выдыхая воздух, и этот злой свист был, как дыхание нечистой силы, обитавшей в доме. Нет, он не разразился презрительным, громким смехом, но в том, как он хохотал, ядовито и тихо, было больше презрения и насмешки, скрытой ярости и гнева, того самого гнева, который является одним из самых страшных, смертных грехов человека. — Я?! Ее знал? В каком смысле? Нет, дорогой господин главный инспектор, я категорически заявляю, что мне она абсолютно не знакома!

К горлу подступило отвращение, и Уэксфорд отвернулся. Миссис Кводрант сидела, опустив глаза, наверно, ей было стыдно за мужа.

— Так, значит, Друри, — сказал Уэксфорд. — Вы не помните, она при вас когда-нибудь называла его Дуном?

Почудилось ему, или просто это была случайность, — но в тот же момент Кводрант резко оборвал свой смех, как будто в нем кончился завод.

— Дун? — произнесла его жена. — Нет, нет, никогда не слышала, чтобы она кого-нибудь называла Дуном.

Она не поднялась, когда Уэксфорд начал прощаться, только поклоном головы дала понять, что отпускает его, и снова взялась за книгу, которую читала до его появления. Кводрант проводил его и с излишней поспешностью захлопнул за ним дверь, не дождавшись, когда Уэксфорд спустится с лестницы, словно он был торговцем щеток для пола или еще какой дребедени или приходил сверять цифры счетчика.

«Дуги Кводрант! А ведь точно есть, есть такой мерзавец, который был способен задушить одну женщину и тут же, рядом, в двух шагах от ее тела, заняться любовью с другой… Но зачем?»

Погруженный в размышления, Уэксфорд побрел по Кинсбрук-роуд, пересек улицу и так и прошел бы мимо гаража миссис Миссал, никого не заметив, но его окликнул знакомый голос.

— Вы были у Дугласа? — спросила миссис Миссал вполне миролюбиво. Выглядела она веселей и увереннее, чем во время их недавней встречи. Вместо бикини на ней было цветастое шелковое платье, на ногах — туфли на высоких каблуках, на голове — шляпа с широкими полями.

Уэксфорда немного покоробил ее вопрос.

— Миссис Кводрант разъяснила мне кое-что в связи с этим делом, — сказал он.

— Да ну? Фабия? Она ужасно скрытная. Еще бы, живя с таким мужем, как Дуглас, — ее лицо вдруг преобразилось, на нем появилось выражение необузданной страсти. — Потрясающий мужчина, да? Сногсшибательный! — по телу ее пробежал трепет, и она закрыла лицо рукой, но тут же отняла ее, и Уэксфорд увидел, что выражение страсти с ее лица исчезло, как ни бывало, словно она сорвала с него маску, изображающую похоть. Она снова была веселой и озорной. Отперев гараж, она открыла багажник своего красного «дофина» и вынула оттуда пару туфель на плоской подошве, для прогулок.

— У меня было впечатление, — заметил Уэксфорд, — что тогда вы хотели мне еще что-то сказать, — он остановился и сделал паузу. — Но вам помешал муж.

— Может, хотела, а может, и не хотела. И сейчас не скажу! — скинув туфли на высоких каблуках, она надела туфли для прогулок, танцующей походкой подошла к передней дверце машины и распахнула ее.

— В кино собрались?

Она села в свой «дофин», сильно хлопнув дверцей, и включила зажигание.

— Подите к черту! — перекрикивая шум мотора, отозвалась она.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мы были юны. беззаботны, просвещенны и мудры. Жить обещала вечный праздник нам… М а р и  К о л ь р и д ж. Лишние


«Персиковый» коттедж стоял в сыром, низком месте. Здесь, в стороне от стовертонского шоссе, рельеф местности образовывал впадину, которая поросла куманикой. Крутая тропа спускалась к дому, петляя между рытвинами и кустами, и была небезопасна. Поэтому мисс Кларк предусмотрительно развесила везде таблички, предупреждающие об опасности, и по мере того, как Берден приближался к коттеджу, его гостеприимно встречали словами: «Приподнимите калитку и посильнее толкните!» — это у входа; дальше, когда он уже сделал шагов десять вниз по тропе, он прочел: «Берегитесь колючей проволоки!» Слова были написаны карандашом на линованной бумаге. Куманика кончилась, и начались более или менее возделанные угодья, что-то похожее на огород. На грядках среди сорняков произрастала красная капуста и наливался спелостью хорошо удавшийся горох, отгороженный от чертополоха подобием парника. Сверху на стекле была прилеплена бумажка, которая гласила: «Стекло не сдвигать!» Возможно, у мисс Кларк были не очень ловкие друзья, а может, ее огород страдал от вторжений неизвестных воришек. Что было вполне оправдано — пока что никаких следов человеческого жилья он не замечал, если не считать табличек и грядок с овощами. Он заметил коттедж, когда очутился неожиданно в конце тропы прямо над ним, и только потому, что чуть не наступил ногой на его крышу.

Дверь была раскрыта нараспашку, и из дома доносились звуки, свидетельствовавшие о том, что там идет веселье, — уж очень кто-то захлебывался от смеха. Он даже решил, что не туда попал, но, с другой стороны, никаких других домов вокруг не было. Он тихонько постучал, в ответ раздался новый взрыв хохота, и кто-то крикнул:

— Додо, это ты? Мы думали, что ты не придешь.

Додо мог быть мужчиной, могли так звать и женщину, но, скорее всего, они ждали женщину. Берден басовито кашлянул.

— Черт подери! Это, наверно, тот самый любимый полицейский нашей уважаемой старушки Фанни Фаулер. Бедный, он простудился, кашляет.

Берден понял, что неожиданно попал в глупейшее положение. Он громко крикнул:

— Инспектор Берден, мадам!

Дверь тут же открылась, и к нему вышла женщина, одетая в костюм тирольской крестьянки. Ее светлые волосы были заплетены в тугие косы и уложены вокруг головы.

— Ой, мамочки, а я и не знала, что входная дверь открыта. Извините, что я пошутила насчет любимого полицейского мисс Фаулер. Просто она звонила и сказала, что вы придете.

— Вы мисс Кларк?

— А кто же еще?

«Чудная женщина, — подумал Берден, — казалось бы, вполне взрослая, а одета, как Гретель в опере Хампердинка».

— Пошли, там мы слегка подкрепляемся с Ди, и вас приглашаем, если хотите, — сказала она.

Берден прошел с ней на кухню. Не заметив ведущих туда трех ступенек, он едва не скатился с лестницы и не грохнулся па покрытый плиткой пол, но все-таки вовремя успел прочесть очередную табличку на двери: «Осторожно, ступеньки!» Кухня, пожалуй, была еще менее привлекательна, чем кухня в доме Парсонсов, уже не говоря р том, что она была несравненно грязнее. Но в окно весело светило солнце, и к стеклу снаружи приникла ярко-красная роза.

В облике женщины, которую мисс Кларк назвала «Ди», ничего экстравагантного не было. Перед Верденом за столом в кухне, сидела, казалось, двойняшка миссис Парсонс и уплетала тост. От миссис Парсонс ее отличали очки, и, кроме того, она была брюнеткой.

— Ди Планкет, инспектор Берден, — представила их друг другу мисс Кларк. — Присядьте, пожалуйста, ой, не сюда, ну, понимаете, тут жиром запачкано. Чай будете?

Берден сказал, что чай пить не хочет, и, поискав глазами стул почище, выбрал относительно чистый деревянный стул и сел.

— Если вы будете говорить, а я в это время есть, вы мне не помешаете, — сказала мисс Кларк и опять залилась смехом. Потом, взглянув на банку с джемом, обратилась недовольным голосом к подруге: — Проклятие! Он южноафриканский. Я такой не люблю, — она состроила гримасу и прибавила: — прямо язык щипет!

Но Берден заметил, что она, тем не менее, густо намазала нелюбимый джем на хлеб и стала есть с жадностью. Набив полный рот, она сказала:

— Теперь давайте, выкладывайте. У меня ушки на макушке.

— У меня к вам единственный вопрос: знаете ли вы, с кем из мальчиков дружила миссис Парсонс, когда она была Маргарет Годфри и училась с вами в одном классе?

Мисс Кларк причмокнула губами.

— Вы пришли, куда надо, — сказала она. — У меня память, как у слона.

— Это точно, — сказала Ди Планкет. — И не только память.

Они обе засмеялись, особенно весело мисс Кларк, — она оценила удачную шутку подруги.

— Я прекрасно помню Маргарет Годфри. Средние мозги, на вид вялая, сонная, такая вся зажатая, — в общем, ужасно посредственная. Но, как говорится, de mortuis [2]… и все такое прочее, сами понимаете. (Скорей убей ту муху, Ди, там, за твоей толстой спиной, баллончик с вонючкой!) Не очень общительная, нет, душой общества ее нельзя было назвать. Она дружила с девчонкой, этой, как ее, по фамилии Бертрам, которая потом растворилась в неизвестности. (Так ее, Ди!) Гужевалась еще с одной, с этой, как ее, с Фабией Роджерс, истинная правда, разрази меня гром, но так, одно время, и еще с одной, не к ночи будь она помянута, с Дайаной Стивенс…

Мисс или миссис Планкет разразилась громким смехом и, размахивая баллончиком со средством против мух, сделала вид, что хочет направить струю прямо в голову мисс Кларк. Берден дернулся на стуле, боясь, что попадет в него. Закрывая голову и хихикая, Клэр Кларк продолжала:

— … И которая ныне известна во всем стовертонском крае как миссис Планкет, супруга прославленного своими подвигами честного сына нашего древнего города, мистера Уильяма Планкета!

— От тебя можно загнуться, Клэр, — переведя дыхание, сказала миссис Планкет. — Я прямо завидую твоему четвертому классу. Как вспомню, что нам от училок приходилось терпеть…

— А что вы помните о ее мальчиках, мисс Кларк?

— Chercher le homme[3], так? Я же сказала, вы правильно сделали, что сюда пришли. Помнишь, Ди, как она первый раз пошла с ним в кино, а мы с тобой сели прямо сзади? Ой, умора, помирать буду — не забуду, как мы тогда смеялись.

— Слюни развели, — сказала миссис Планкет. — «Ты не рассердишься, если я возьму тебя за руку, Маргарет?» Я думала, тебя хватит удар от смеха, Клэр.

— Как его звали? — Вердену это надоело, и он сердился.

Да, верно, с годами он очерствел, но эта женщина в лесу до сих пор стояла у него перед глазами; и еще лицо Парсонса. И вдруг он подумал, что из всех людей, которых он допрашивал по ходу следствия, пожалуй, никто не вызвал у него симпатии.

Неужели эти люди не способны на сострадание, в их сердцах нет даже элементарной жалости к человеку, которого они знали?

— Так как же его звали? — повторил он устало.

— Дадли Друри. Клянусь всеми святыми, Дадли Друри.

— И с таким имечком ложиться в постель… — сказала миссис Планкет.

Клэр Кларк зашептала ей в ухо, но так, чтобы Берден слышал:

— Да ты что? Да разве она могла? Да никогда на свете!

Миссис Планкет заметила, как он на них смотрит, и смутилась. Она сказала немного виновато и как бы стараясь, наконец, ему всерьез помочь:

— Он до сих пор тут живет, недалеко отсюда, если он вам нужен. Около станции. Но вы ведь не думаете, что это он убил Мэг Годфри?

Клэр Кларк вдруг сказала:

— Она была ничего себе, довольно хорошенькая. Он очень был в нее влюблен. Но тогда она была совсем другая, не такая, как на той отвратительной фотографии в газете. Где-то у меня был снимок, мы там сняты все вместе.

Берден получил, что хотел. Ему не терпелось уйти. Со снимком она опоздала. Он бы очень помог, попади им в руки чуть раньше.

— Благодарю вас, мисс Кларк, — сказал он. — И вас, миссис Планкет. До свидания.

— Пока-пока. Рады были познакомиться, — сказала мисс Кларк. — И опять-таки мужчина в гостях побывал. Тут у нас мужчина — большая редкость, правда, Ди?

Пройдя полпути назад, по заросшей тропе, он приостановился. Ему навстречу, направляясь в коттедж, шла женщина. На ней были брюки для верховой езды и открытая майка. Она шла не спеша и посвистывала. Это была Дороти Свитинг.

«Додо, — подумал Берден. — Они приняли его за Додо, а Додо была Дороти Свитинг»». Из своего опыта Берден знал, что жизнь состоит из сплошных случайностей, чего бы там ни писали в детективных романах.

— Добрый вечер, мисс Свитинг.

Она ухмыльнулась в ответ с веселой непосредственностью.

— А, здрасьте, — сказала она. — Рада вас видеть. Я только что с фермы. Ой, там в глазах темно от огромной толпы, как будто играют на кубок прямо в лесу! Обязательно поезжайте и поглядите.

Берден вздохнул. Он никак не мог понять бессердечного, холодного любопытства, которое человек испытывает к убийству.

— Знаете те кусты, где ее нашли? — взволнованно продолжала Дороти Свитинг. — Джимми Тэйлор отламывает веточки и продает по шиллингу за штуку. Я сказала мистеру Пруитту, чтобы он не терялся и брал входную плату по полкроны.

— Надеюсь, он не последует вашему совету, мисс, — строго сказал Берден.

— А что тут такого? Я знала парня, у которого на ферме упал самолет, так наехало столько машин, которые хотели посмотреть, что он на ферме устроил прямо настоящую стоянку и брал деньги.

Берден вжался в куст, чтобы ее пропустить.

— Ваш чай совсем остынет, мисс Свитинг, — сказал он.



* * *



— Этого еще не хватало! — сказал Уэксфорд. — Если мы не примем никаких мер, они нам перепахают весь лес и растащат кусты на сувениры, не оставив ни щепки.

— Может, послать туда двух парнишек, чтобы проследили, сэр? — спросил Берден.

— Распорядись, а сам пойди и принеси мне справочник названий улиц. Сегодня нам надо повидаться с новым персонажем, с Друри.

— Так мы не будем дожидаться, что нам сообщат из Колорадо?

— Друри все-таки еще один крупный шанс, Майк. Он вполне может оказаться этим Дуном. Не могу избавиться от ощущения, что, как бы Парсонс не уверял нас в целомудренности своей жены, когда они вернулись, она встретила Дуна и снова оказалась во власти его чар. Вот только зачем ему понадобилось ее убивать… Что тут можно сказать? Бывает, что мужчины душат своих возлюбленных по тем или иным причинам, а миссис Парсонс соглашалась встречаться с ним, кататься в его машине, обедать в ресторанах, сама же при этом не имела пи малейшего желания расплатиться с ним, отблагодарить за внимание с его стороны; как я представляю себе события, дело было так: Дун, встретившись с миссис Парсонс, предложил ей покататься на машине во вторник днем, имея намерение наконец сделать ее своей любовницей. Встречаться у нее дома было опасно, и они договорились, что Дун будет ждать ее на помфретском шоссе. Она захватила с собой непромокаемую косынку, потому что не думала, что они все время будут сидеть в машине, и, хотя она не собиралась становиться возлюбленной Дуна, показываться с мокрой головой она не хотела.

Вердена беспокоило, что они не смогли установить точное время убийство. Он сказал:

— Если Дун убил ее днем, когда было светло, то почему он зажег спичку, чтобы поглядеть на нее? А если он убил ее позже, то как могло получиться, что она не заплатила за газеты до того, как пошла к нему на свидание, и почему она не предупредила Парсонса, что задержится?

Уэксфорд пожал плечами:

— Застрели меня, — сказал он, — Дуги Кводрант пользуется спичками, они у него всегда в кармане. Ну, как у большинства курящих людей. Но ведет он себя очень странно, Майк. Иногда он, похоже, старается помочь, сочувствует, а иногда проявляет откровенную враждебность. Нет, с ним не все еще ясно. И понятно, что миссис Миссал знает больше, чем говорит…

— Но есть еще сам Миссал, — перебил его Берден.

Уэксфорд задумался. Потом потер подбородок и сказал:

— Не думаю, что в том, чем занимался Миссал во вторник, есть большая загадка. Он до чертиков ревнует свою жену, и как нам известно, не без веских оснований. Готов побиться об заклад, что он следит за каждым ее шагом, когда имеет малейшую возможность. По всей вероятности, он подозревает Кводранта, и когда она сказал ему, что собирается куда-то поехать во вторник днем, он тайком вернулся в Кингсмаркхэм, поскольку так сложились у него дела, что он смог вырваться, и проследил, как она уехала из дома. Удостоверился, что она отправилась не в Контору Кводранта, а в другую сторону, в Стовертон. Уж он-то знал, что для встречи с Кводрантом она разоденется в пух и в прах. Но он видел, как она поехала по Кингсбурк-роуд, что на ней было тоже платье, в котором она ходила все утро, и решил, что она скорее всего направилась в Помфрет за покупками, — там по вторникам магазины не закрываются, и на этом успокоился. Я уверен, что так оно и было.

— Да, похоже на то, — согласился Берден. — Вариант подходит. Сэр, а двенадцать лет назад Кводрант здесь жил?

— Да, он здесь жил всю свою жизнь. Правда, три года он учился в Кембридже, но в 1949 году он уже вернулся. И все-таки я уверен, что миссис Парсонс абсолютно не в его вкусе. Я спросил его, знал ли он ее раньше, он просто расхохотался. Ты бы слышал, как он хохотал. Я не преувеличиваю, Майк, — у меня кровь стыла в жилах.

Берден поглядел на шефа с уважением. «Да, не так-то просто его пронять. Наверно, это действительно была жутковатая сцена», — подумал он.

— Мне кажется, что другие женщины для него, как бы это выразиться, так, бабочки-однодневки, минутные увлечения. А миссис Парсонс была его любовью настоящей, любовью на всю жизнь.

— Боже! — закричал Уэксфорд. — Зачем только я велел тебе прочесть ту книжку! «Минутные увлечения», «любовь на всю жизнь»! Меня сейчас стошнит. Пожалей меня, пойди и выясни, где живет Друри, и мы с тобой туда смотаемся.

По справочнику значилось, что Друри, Дадли Дж., и Друри, Кэтлин, жили в доме номер 14 на Спарта-гроув, в Стовертоне. Берден знал эту улицу. Там стояли маленькие типовые домики довоенной постройки, смежные, для двух семей, и как раз неподалеку находился гараж Пита Миссала. Нет, он не мог представить себе Дуна на фоне подобного пейзажа. Они с Уэксфордом взяли по паре коробок с бутербродами в «Карусели» и около семи часов вечера были уже в Стовертоне.

Входная дверь дома, в котором жил Друри, была покрашена желтой краской, а над ней и по бокам, по стене дома, вились ползучие розочки, аккуратно подвязанные к решетке. В середине газона хозяин устроил из обычной пластмассовой ванны нечто наподобие маленького бассейна, и на краю его стоял маленький пластмассовый гномик с удочкой. У въезда в гараж виднелся «форд» дешевой марки, но до блеска надраенный и чистенький. С точки зрения миссис Кац, для тайных романтических путешествий он, бесспорно, был бедноват, но мог бы ослепить своим блеском неприхотливую Маргарет Парсонс.

К двери была приделана чугунная львиная голова с кольцом во рту. Уэксфорд Несколько раз стукнул кольцом по двери, но Никто не отозвался. Тогда он толкнул боковую калитку, и они вошли в сад, который находился за домом. В глубине сада располагался огород, и там человек окапывал картошку.

Уэксфорд кашлянул, и человек обернулся. Лицо его было обожжено солнцем и лоснилось от пота, а рукава рубашки были спущены и застегнуты на пуговицы, хотя стояла жара. Уэксфорд заметил, что у человека были очень светлые, выгоревшие на солнце волосы и белые кисти рук, что дало ему основание полагать, что у него нежная кожа, восприимчивая к солнечным лучам.

«Нет, — подумал Берден, — не похоже, чтобы такой человек увлекался поэзией и посылал возвышенные сонеты своей возлюбленной, и, уж конечно, вряд ли он способен покупать дорогие книги и тем более сочинять утонченные, заумные послания, выводя их изящными буквами на титульных листах книг».

— Мистер Друри? — спокойно обратился к нему Уэксфорд.

Друри удивился, увидев их, затем на лице его выразилась тревога. Возможно, неожиданное появление в саду двух явно превосходящих его по силе мужчин немного испугало его. На верхней губе у Друри блестели капельки пота, что, наверно, объяснялось тяжелой работой, за которой они его застали, не мог же он так сразу вспотеть от страха.

— Кто вы такие?

Он говорил высоким, тонким голосом, словно в момент, когда он был подростком и у него должен был поменяться голос, что-то остановило его в развитии.

— Главный инспектор Уэксфорд и инспектор Берден, сэр. Окружная полиция.

Друри обстоятельно занимался садом и огородом. Помимо тех двух квадратных метров, на которых росла картошка, всюду между клумбами с цветами почва была вскопана и взрыхлена. Он воткнул лопату в землю и вытер руки о штаны.

— Это насчет Маргарет? — спросил он.

— Может быть, нам лучше пройти в дом, мистер Друри?

Он провел их через стеклянные двери, совсем не такие красивые, как выходящие в сад двери в доме Миссалов, и все трое оказались в маленькой комнатке, уставленной мебелью послевоенного образца, практичной и дешевой.

На столе были видны следы недавней трапезы — тут кто-то пообедал в одиночку, небрежно оставив на скатерти грязные тарелки.

— Жены нет, — сказал Друри, — она сегодня утром повезла детей к морю. Чем я могу вам помочь?

Он сел на стул у обеденного стола, Другой такой же стул предложил Вердену и, как бы соблюдая протокол, указал

Уэксфорду на кресло, единственное в этой комнате.

— Почему вы задали вопрос, связан ли наш визит с Маргарет, мистер Друри?

— Я узнал ее на фотографии в газете. Такой был удар для меня. А потом я пошел на службу в нашей церкви, и там все об этом только и говорили. Мне было как-то не по себе, потому что мы с ней в этой церкви познакомились.

«Вероятно, в методистской церкви во Флэгфорде», — решил Берден. Ему вспомнилось темно-красное кирпичное здание с рифленой крышей, которое находилось в северной части зеленой деревушки.

Друри, похоже, оправился от страха и теперь в его глазах светилась грусть. Вердена поразило его сходство с Парсонсом, и не только внешнее, — он был так же, как Парсонс, сухощав и невысок ростом, — но и то, как он выражал свои мысли: скупо, немногословно, страдая той же бедностью речи. Весь он был серенький, неприметный, под стать невыразительной своей речи. Трудно было себе представить человека, по внешности и поведению столь резко отличавшегося от Дугласа Кводранта.

— Расскажите мне о ваших взаимоотношениях с Маргарет Годфри, — попросил Уэксфорд. Друри изумленно на него посмотрел.

— Никаких взаимоотношений у нас не было, — сказал он.

«Интересно, что криминального он усматривает в вопросе?» — подумал Берден.

— Она была просто одной из моих подружек. Совсем еще девчоночка, училась в школе. Я встретил ее в церкви, познакомился, пригласил в кино… Мы ходили с ней в кино, ну, наверно, раз десять, не больше. — Уголок его рта сводило нервным тиком.

— Когда вы первый раз были с ней в кино, мистер Друри?

— Очень давно, может быть, двенадцать лет тому назад, может, тринадцать… Сейчас трудно вспомнить, — он посмотрел на свои руки, на которых засохла грязь. — Извините, я отлучусь, ополосну руки.

Он вышел из комнаты. Через подсобное окошко, соединяющее столовую с кухней, Берден видел, как он открыл кран с горячей водой и подставил руки. Уэксфорд сделал шаг в сторону, чтобы выйти из поля зрения Друри и приблизился к книжному шкафу. Среди «пингвиновских» книжек в бумажных обложках и сокращенных популярных изданий произведений известных авторов, стоявших на полках, Уэксфорд заметил старинный том в голубом замшевом переплете. Он быстро снял его с полки, прочел заглавие и надпись на титульном листе и передал книгу Вердену.

Те же печатные буковки, те же трепетные, пронизанные любовью слова. Над заголовком — «Портрет Дориана Грея» — Берден прочел:

«Минна, одним вином не может быть жив человек, ему необходимы хлеб и масло. Здесь, в той книге ты найдешь лучший хлеб и самое вкусное масло.

Прощай, с любовью, Дун.

Июль 1951 года».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Они клевали, шипели, ярились, Добрые люди бранили, глумились. Матью Арнолд. Последнее слово


Друри вернулся в комнату. На лице его изображалась вежливая, сдержанная улыбка. Манжеты рубашки он закатал наверх, и руки были красными от горячей воды. Когда он увидел, что Уэксфорд держит книгу, улыбка с его лица исчезла. Он сказал запальчиво:

— По-моему, вам никто не разрешал.

— Откуда у вас эта книга, мистер Друри?

Друри взглянул на надпись, посмотрел на Уэксфорда и покраснел. Уголок его рта снова задергался в тике, подбородок скосился в сторону.

— Господи, — сказал он, — да она мне ее подарила. А я и забыл про нее.

Уэксфорд принял суровый вид. Он выпятил нижнюю губу, и оттого челюсть его стала казаться еще тяжелее.

— Послушайте, когда я с ней дружил, она мне ее подарила. Тут сказано: июль, — и правильно, это было в июле. Точно, в июле, — смущенный румянец на его лице сменился бледностью. Он неуклюже опустился на стул. — Вы что, мне не верите? Пусть вам моя жена скажет. Книжка тут уже была, когда мы с ней поженились.

— Ради какого случая миссис Парсонс подарила вам эту книгу?

— Это было так. Мы с ней дружили уже несколько недель, — он смотрел на Уэксфорда широко раскрытыми глазами, как заяц, ослепленный ярким светом дорожных фар. — Это было летом, какого года — не помню. Что там написано? Ага, пятьдесят первого. В доме ее тети это было. Ей принесли посылку, пакет, и она открыла его. Посмотрела, что там, сделалась, как ненормальная, вынула из пакета эту самую книгу и сразу швырнула ее на пол. Я книжку подобрал. Я уже кое-что знал и подумал… Может, она какая неприличная. Если вам так хочется знать, то, по правде говоря, мне захотелось ее почитать. А она тогда сказала: «Пожалуйста, возьми ее себе, если тебе интересно». Вот что-то в этом роде. Точные слова, какие она тогда сказала, я не помню. С тех пор прошло много времени. Минне этот самый Дун ужасно надоел, мне даже казалось, что ей стыдно, что он за ней ухаживает…

— Минна?

— Я так стал ее называть, потому что так ее называли в книге. А? Что я такого сказал? Ради Бога, не смотрите на меня так!

Уэксфорд сунул книгу в карман.

— Когда вы последний раз ее видели?

Друри потянул тесемку чехла, которым было покрыто сиденье его стула и стал выщипывать из образовавшейся дырки кусочки красной ваты. Наконец, он сказал:

— Она уехала в августе. Ее тетя умерла…

— Нет, нет, я имею в виду недавно.

— Я видел ее на прошлой неделе. Что, разве это преступление — встретить старую знакомую? Я ехал в машине, увидел ее и сразу узнал. Это было в Кингсмаркхэме, на Хай-стрит. Я на минутку остановил машину и спросил у нее, как она живет, вроде того…

— Так, продолжайте, меня интересуют детали.

— Она ответила, что вышла замуж, а я сказал, что женился. Она сказала, что живет на Табард-роуд, а я ей говорю, что, мол, надо как-нибудь встретиться всем вместе, она с мужем, я с Кэтлин — это моя жена. В общем, я обещал ей позвонить, вот и все.

— Она вам сообщила свою новую фамилию?

— Конечно, сообщила. А что тут такого?

— Мистер Друри, вы сказали, что узнали ее на фотографии в газете. Вы не сказали, что прочли ее фамилию под фотографией.

— Ее фамилию или ее лицо — какая разница? Что, я должен следить за каждым своим словом, как в суде? Я так не могу.

— Говорите правду, и тогда вам не придется следить за каждым своим словом. Вы ей звонили?

— Нет, конечно. Я только собирался, а потом прочел в газете, что ее убили.

— Где вы были во вторник между двенадцатью тридцатью дня и семью часами вечера?

— Я был на работе. Я работаю в мастерской у моего дяди, в Помфрете. Мы чиним металлические изделия. Спросите его, он скажет, что я весь день был в мастерской.

— Когда закрывается мастерская?

— В половине шестого, но по вторникам я стараюсь освободиться раньше. Послушайте, вы ведь все равно мне не верите.

— Постарайтесь убедить меня, мистер Друри.

— Нет, вы мне не поверите, но вам то же самое скажет моя жена, и мой дядя вам то же скажет. По вторникам я езжу во Флэгфорд, чтобы забрать овощи, которые заказывает жена. Там теплицы, понимаете, на Кластеруэл-роуд. Туда надо успеть до половины шестого, а то они закроются. Ну вот, а во вторник у нас было много работы, и я опоздал. Я всегда стараюсь уйти в пять, а уже было четверть шестого. Приезжаю к «Спелману», а там уже никого нет, закрыто. Я обошел сзади, где у них парники, кричал-кричал, но никто не отозвался, все ушли.

— И вы вернулись домой без овощей?

— Нет, то есть да, но не сразу. У меня был тяжелый рабочий день, и я так расстроился, что «Спелман» был закрыт, что зашел в «Лебедь» и немножко выпил. Меня обслуживала девушка, я ее там видел первый раз. Слушайте, зачем моей жене про это знать? Я принадлежу к методистской церкви, понимаете? Нам выпивать запрещается.

У Вердена от возмущения перехватило дыхание. Расследуется убийство, сам Друри под подозрением, а его волнует, что кто-то узнает, что он тайком выпил несчастную пинту пива!

— Вы ехали из Помфрета во Флэгфорд по основному шоссе?

— Да, по основному. И проезжал как раз мимо того леса, где ее нашли, — Друри встал и пошарил рукой на каминной полке, ища сигареты, но не нашел их. — Я нигде не останавливался, ехал прямо во Флэгфорд. Торопился вовремя забрать пакет с овощами… Слушайте, господин главный инспектор, я был бы не способен причинить зло Минне. Она была хорошая девчонка. Она мне очень нравилась. И вообще, я не могу, просто не могу никого убить, не только ее!

— Кто еще, кроме вас, называл ее Минной?