— Дело хозяйское, — сказал Нобби Кларк, невозмутимо наблюдая, как женщина закрывает сумочку. — Итак, мистер Бэрден, чем могу служить?

Несколько секунд инспектор молчал. Он чувствовал, что женщина унижена, ощущал её разочарование, похожее скорее на боль любящего сердца, нежели на негодование уязвленной гордости.

— Прошу прощения, — тихо молвила она, протискиваясь мимо Бэрдена. Женщина натягивала перчатки и смотрела на него странным неподвижным взглядом, которому, говорят, специально обучают монахинь. Ей уже под сорок, подумал инспектор, и красота увяла. Да тут ещё тяжелые времена. Он учтиво распахнул для неё дверь.

— Большое спасибо, — проговорила женщина, но не с благодарностью, а скорее с легким удивлением, как человек, давным-давно отвыкший от таких знаков внимания и навсегда примирившийся с этой потерей.

— Надо полагать, вы не видели ни одной из этих вещей? — сердито спросил Бэрден, сунув под мясистый нос Нобби опись похищенных изделий из стекла.

— Я уже говорил вашему молодому помощнику, сэр.

Дрейтон едва заметно напрягся и сжал губы.

— Поглядеть, что ли?

Нобби открыл рот, чтобы обратиться к инспектору с жалобными увещеваниями, и его зубы засверкали золотыми пломбами, такими же яркими, как позолота на часах. Но Бэрден сказал:

— Не вздумайте отсылать меня за ордером. На улице слишком холодно.

Обыск ничего не дал. Когда Бэрден вышел из подсобки, его руки были красны от холода и совсем онемели.

— Пещера Аладдина за полярным кругом, — проворчал он. — Ладно, пока все.

Поскольку Нобби не только скупал краденое, но и от случая к случаю подрабатывал в полиции осведомителем, инспектор коснулся нагрудного кармана, который слегка оттопыривался, нарушая строгие линии нового костюма. Там лежал бумажник.

— Можете что-нибудь сообщить?

Нобби склонил свою садово-огородную голову набок и с надеждой в голосе ответил:

— Обезьяна Мэтьюз на воле.

— Сказали бы что-нибудь новенькое, — прошипел Бэрден.

Когда они вернулись в участок, двери уже починили, и теперь открыть их можно было только с великим трудом. Сержант Кэм сидел спиной к конторке и тюкал на машинке; его палец завис в теплом воздухе, на лице застыла озадаченная мина. Завидев Бэрдена, он произнес так злобно, как только позволяли его природное тугодумие и бычья невозмутимость.

— Только что от него избавился.

— От кого?

— От шута, который пришел, когда вы собирались уезжать.

Бэрден рассмеялся.

— Вы не в меру сострадательны, Кэм.

— По-моему, он решил, что, если поканючит подольше, я отправлю к нему домой констебля Пича делать уборку. Он живет в коттедже «Под айвой» на Памп-лейн, вдвоем с сестрой, только сейчас она уехала, бросив его на произвол судьбы. Во вторник отправилась на вечеринку и не вернулась.

— И он пришел сюда, потому что нуждается в домработнице? — с легким любопытством спросил Бэрден. Полицейские стараются по мере возможности избегать внесения новых имен в списки пропавших без вести.

— Говорит, что не знает, как ему быть. Энн никогда прежде не уезжала, не оставив записки. Энн — то, Энн — сё. Как будто она была опекуншей собственного братца.

Сержант был человеком словоохотливым. Интересно, подумал Бэрден, насколько много отсебятины Кэма в пространных причитаниях Руперта Марголиса?

— Старший инспектор здесь? — спросил он.

— Вон идет, сэр.

На Уэксфорде было пальто. То самое безобразное серое пальто, которое никогда не сдавали в чистку. И цвет, и фактура мягкого материала делали Уэксфорда ещё больше похожим на слона, особенно сейчас, когда он тяжело спускался по лестнице, засунув руки в глубокие карманы, которые оттопыривались и сохраняли форму здоровенных кулаков старшего инспектора, даже если самих кулаков в них не было.

— Идете искать кормушку, сэр? — спросил Бэрден.

— Вообще-то можно и закусить, — Уэксфорд толкнул дверь. Та застряла, и ему пришлось толкнуть её ещё раз. Кэм со злорадной ухмылочкой повернулся к пишущей машинке.

— Есть новости? — поинтересовался Бэрден, когда они очутились среди ваз с гадючьим луком и угодили под порыв ветра.

— Ничего особенного, — отвечал Уэксфорд, плотнее натягивая шляпу на голову. — Обезьяна Мэтьюз на свободе.

— Неужели? — молвил Бэрден, подставляя ладонь под первые капли холодного дождя.

3

Если в пятницу утром старший инспектор Уэксфорд сидит за своим столом розового дерева и читает приложение к «Дейли-телеграф», значит, жизнь в Кингзмаркхеме сделалась ещё скучнее, чем обычно. Перед инспектором стояла чашка чая, калорифер приятно гудел, серые домотканые шторы были наполовину задернуты, и Уэксфорд не видел секущих струй дождя. Поправив лампу на струбцине, чтобы свет падал на страницу, инспектор пробежал глазами статью о пляжах Антигуа. Его маленькие зрачки цвета кремния весело сверкали, когда взор Уэксфорда задерживался на какой-нибудь особенно яркой рекламе одежды или аксессуаров. Инспектор был облачен в серый двубортный костюм с пузырями под мышками и оттопыренными карманами. Он переворачивал страницы и чувствовал легкую скуку. Уэксфорда не интересовали кремы «после бритья», помады для волос и здоровые диеты. Дородный и грузный, он, тем не менее, был крепок и силен. Но вот лицом не вышел. Уэксфорд напоминал Силена с коротким пухлым носом и широким ртом. Если верить классикам, Силен был постоянным собутыльником Бахуса, но инспектор Уэксфорд не мог похвастаться такой близостью к божеству, поскольку лишь изредка заглядывал в «Оливу и голубь» в обществе Бэрдена и всегда ограничивался одной пинтой пива.

Когда до конца журнала оставалось каких-нибудь две страницы, Уэксфорд наткнулся на статью, которую счел достойной внимания. Он не был неотесанным мужланом, а с недавнего времени начал интересоваться новомодным видом капиталовложений — покупкой живописных полотен. Когда в кабинет вошел Бэрден, старший инспектор рассматривал цветные фотографии двух картин и их создателя.

— Похоже, все тихо, — заметил Бэрден, поглядывая на приложение к «Телеграф» и груду писем на столе Уэксфорда. Зайдя за спину старшего инспектора, он тоже принялся глазеть на журнал. — Мир тесен, — продолжал Бэрден. Что-то в его голосе заставило Уэксфорда поднять голову и вскинуть одну бровь. — Этот парень вчера заходил сюда. — Инспектор ткнул пальцем в лицо на фотографии.

— Кто? Руперт Марголис?

— Он ведь художник, верно? Я-то думал, просто стиляга.

Уэксфорд усмехнулся.

— Тут говорится, что он — двадцатидевятилетний гений, и одну из его картин — «Там, где начинается ничто», недавно приобрела галерея Тейт. — Старший инспектор просмотрел колонку текста. — «Марголис, чье полотно „Портрет грязи“ было написано в пору возникновения Театра жестокости, использовал не только масляные краски, но также угольную пыль и чайный лист. Он работает в разных техниках и любит выявлять свойства веществ, перенося их в, казалось бы, неподобающие им места». И так далее в том же духе. Ну, ну, Майк, не стройте такую мину. Давайте не будем зашоривать глаза. Зачем он сюда пожаловал?

— За домработницей.

— О, так мы теперь — бюро добрых услуг? «Веники и тряпки Бэрдена»?

Инспектор рассмеялся и вслух прочел абзац, на который указывал толстый палец Уэксфорда:

— «Некоторые наиболее блистательные работы Марголиса — итог двух лет, проведенных в Ибизе, но весь последний год художник и его сестра живут в Сассексе. Марголис творит в студии, которой более четырех сотен лет. Она размещается в перестроенной гостиной коттеджа „Под айвой“ в Кингзмаркхеме. Именно здесь, под усыпанной кроваво-красными ягодами айвой, после шести месяцев жестоких мук творчества художник дал жизнь своему шедевру, который сам он в шутку называет „Ничто“.

— Звучит весьма жизнеутверждающе, — сказал Уэксфорд. — Но это не для нас, Майк. Мы не можем позволить себе породить ничто.

Бэрден устроился в кресле, положив на колени журнал.

— Очень занятно, — сообщил он. — «Анита — бывшая натурщица и веселая девушка из Челси. Ее часто видят на Хай-стрит Кингзмаркхема, куда она приезжает за покупками на белом спортивном „альпине“… Что до меня, то я её ни разу не встречал, иначе, наверное, запомнил бы. Но слушайте: „Этой изящной смуглянке двадцать три года, у неё обворожительные зеленые глаза. Именно она изображена на полотне Марголиса „Энн“, за которое один южноафриканский коллекционер предлагал художнику две тысячи фунтов стерлингов. Преданность сестры служит Марголису неиссякаемым источником вдохновения. Именно благодаря её заботе он создал свои лучшие произведения и, говорят, шесть месяцев назад сестринская любовь стала причиной расторжения помолвки Аниты с романистом и поэтом Ричардом Фэрфэксом“.

Уэксфорд поглаживал пальцами стеклянную статуэтку, недавно прибывшую в участок в комплекте с письменным столом и шторами.

— Почему бы вам не покупать «Телеграф» самому, если вы такой любитель чтения? — ворчливо спросил он.

— Я читаю лишь потому, что тут написано о нашем городе, — ответил Бэрден. — Странное дело: вокруг происходит столько событий, а ты — ни сном ни духом…

— В тихом омуте… — нравоучительным тоном изрек Уэксфорд.

— Не знаю, как насчет омутов, — сказал Бэрден, которого коробило, когда кто-то пренебрежительно отзывался о его родном городе, — но эта девица и впрямь чертовка. — Он закрыл журнал. — Изящная смуглянка с обворожительными зелеными глазами. Едет на вечеринку и не возвращается…

Уэксфорд бросил на него тяжелый пронизывающий взгляд. Вопрос старшего инспектора прозвучал как сухой треск выстрела:

— Что?

Бэрден удивленно вскинул голову.

— Я сказал, что она поехала на вечеринку и не вернулась домой.

— Это я слышал, — к раздражению старшего инспектора начала примешиваться тревога, голос зазвучал резче, игриво-насмешливые нотки исчезли, и Уэксфорд мгновенно насторожился. — Я знаю, что вы сказали. Но не знаю, почему. Откуда вам известно, что она не вернулась?

— Как я уже говорил, этот гений заглянул к нам в поисках домработницы. Мало-помалу они с Кэмом разговорились, и он сказал, что не видел сестру со вторника, когда та отправилась на вечеринку.

Уэксфорд медленно поднялся со стула. На грубом морщинистом лице появилась озадаченная мина. Впрочем, она выражала не только растерянность. Что же еще? Сомнение? Страх?

— Вечером во вторник? — нахмурившись, переспросил старший инспектор. — Вы уверены, что речь идет о вечере вторника?

Бэрден не любил, когда сослуживцы играли в таинственность.

— Послушайте, сэр, он ведь даже не заявил об исчезновении сестры. Чего это вы так суетитесь?

— Суета? Черт, вы называете это суетой? — гаркнул Уэксфорд. — Майк, если её зовут Энн, и она пропала во вторник вечером, значит, дело серьезное. Нет ли в журнале её фотографии? — Старший инспектор резко выхватил у Бэрдена «Телеграф» и ловко перелистал его. — Нет, — с досадой молвил он. — Готов биться об заклад, что у её братца тоже ни одной не найдется.

— С каких это пор, — смиренно молвил Бэрден, — мы начали так волноваться только из-за того, что какой-то незамужней, хорошенькой и, вероятно, зажиточной девице вдруг приходит в голову сбежать с любовником?

— А вот с этих самых пор и начали, — прошипел Уэксфорд. — С нынешнего утра, когда принесли все это.

Груда утренней почты на столе старшего инспектора напоминала мусорную кучу, но Уэксфорд сразу же отыскал в ней нужный конверт и показал его Бэрдену.

— Мне это совсем не нравится, Майк, — молвил он, вытряхивая из конверта сложенный лист плотной бумаги. Полупрозрачная стеклянная фигурка цвета индиго отбросила на листок тусклый призрачный отсвет, будто лучи лампы пронизывали пузырек с чернилами. — Затишье кончилось.



Теперь вместо журнала на коленях Бэрдена лежало анонимное письмо, нацарапанное красной шариковой ручкой.

— Вы знаете, какую чертову уйму анонимок мы получаем, — сказал Уэксфорд. — Я едва не выкинул этот листок в корзину.

Почерк с наклоном влево, крупный, размашистый и явно измененный. Бумага чистая, а в самом письме — ни единого неприличного слова. И если Бэрден чувствовал омерзение, то лишь из-за трусости, проявленной автором письма, которому пришла охота безнаказанно подразнить полицию, а заодно и пощекотать себе нервы.

Инспектор прочел письмо.

«Во вторник вечером, между восемью и одиннадцатью, в наших краях была убита девушка по имени Энн. Порешил её молодой парень маленького роста, смуглый. Ездит на черной машине. Звать Джефф Смит».

Бэрден поморщился, отложил письмо и взял в руки конверт.

— Отправлено из Стауэртона, — сказал он. — Вчера в половине первого. Написано от руки, и это весьма опрометчиво со стороны автора. Наш опыт свидетельствует о том, что обычно анонимы вырезают слова из газет.

— Думаете, наши графологи непогрешимы? — насмешливо спросил Уэксфорд. — Вы хоть раз слышали, чтобы кто-то из этих умников высказывал четкое и ясное суждение? Лично я — никогда. Если у получателя письма нет образца вашего нормального почерка, можете не утруждать себя возней с газетой и ножницами. Пишите с наклоном влево, да поразмашистее, и в том случае, если в обычных условиях у вас мелкий почерк с наклоном вправо, инкогнито вам обеспечено, будьте спокойны. Конечно, я отправлю этот листок в лабораторию, но буду крайне удивлен, если там мне скажут что-нибудь такое, о чем я не догадался бы сам. Лишь одно в этом письме остается для меня тайной. И я найду отправителя, как только раскрою её.

— Бумага, — задумчиво пробормотал Бэрден, ощупывая плотный бежевый лист с бледными водными знаками.

— Вот именно. Либо я очень ошибаюсь, либо это бумага ручной выделки. Но автор письма едва ли стал бы покупать такую. Он — малограмотный человек. Взгляните на это «Звать Джефф Смит».

— Может, он работает в писчебумажном магазине, — задумчиво проговорил Бэрден.

— Скорее, у человека, который заказал эту бумагу продавцу канцтоваров.

— Вы полагаете, что он у кого-то в услужении? Это значительно сужает зону поиска. Много ли здесь людей, нанимающих слуг мужского пола?

— Да, много. Местные жители нанимают садовников, Майк. Надо начинать с писчебумажных магазинов, причем с дорогих. Значит, Кингзмаркхем можно исключить. Едва ли Брэддон торгует бумагой ручной выделки, а уж Гровер — и подавно.

— Я смотрю, вы всерьез взялись за дело, сэр.

— Да. Мне понадобятся Мартин, Дрейтон, Брайент и Гейтс. В кои-то веки к нам пришло анонимное письмо, которое нельзя воспринимать как чью-то дурацкую шутку. А вы, Майк, пожалуй, потолкуйте с двадцатидевятилетним гением. Посмотрим, что вам удастся из него вытянуть.

Когда все собрались, Уэксфорд уселся за стол рядом с Бэрденом и сказал:

— Я не освобождаю вас от текущих дел. Во всяком случае, пока. Достаньте список избирателей и найдите в нем всех Джеффри Смитов, проживающих в этих местах. Особое внимание — Стауэртону. Я хочу, чтобы к концу дня вы раздобыли сведения о каждом из них. Мне надо знать, не найдется ли среди этих Смитов смуглого коротышки, который раскатывает на черной машине. Это все. Пожалуйста, не стращайте жен, не требуйте показать гараж. Ограничьтесь непринужденной беседой. Но смотрите в оба. Сержант Мартин, взгляните на этот лист. Если найдете в одном из писчебумажных магазинов точно такой же, принесите сюда, чтобы мы могли их сличить…

Когда полицейские покинули кабинет, Бэрден с желчной досадой воскликнул:

— Смит! Нет, это ж надо, Смит!

— Кое-кого и впрямь так зовут, Майк, — напомнил ему Уэксфорд, после чего сложил «Телеграф» так, чтобы фотография Марголиса оказалась сверху, и заботливо спрятал журнал в ящик стола.



— Эх, сумей я только найти спички, угостил бы вас кофе, — пробормотал Руперт Марголис, беспомощно роясь в залежах грязных чашек, початых молочных бутылок и мятых оберток из-под полуфабрикатов на кухонном столе. — Во вторник вечером тут, вроде, был коробок. Я вернулся часов в одиннадцать. Все пробки в доме перегорели. Обычное дело. Тут валялась груда газет. Я схватил их и выкинул за заднюю дверь. Мусорные баки вечно набиты под завязку. Но тогда мне удалось найти спички. Под газетами лежало коробков пятнадцать. — Он тяжко вздохнул. — Бог знает, где они теперь. Я почти не стряпал.

— Держите, — сказал Бэрден, протягивая ему картонку со спичками, полученную в «Оливе и голубе» вместе с выпивкой.

Марголис наполнил кофеварку бурой жижей, при этом кофейная гуща потекла в раковину, облепив стенки мойки и баклажан, плававший в грязной воде.

— А теперь давайте разберемся, — предложил инспектор.

Ему понадобилось полчаса, чтобы вытянуть из Марголиса голые факты, но и теперь Бэрден не был уверен, что сумел разложить их по полочкам.

— Итак, ваша сестра, которую зовут Анита, или Энн, собиралась отправиться на вечеринку к мистеру и миссис Которн, владельцам станции техобслуживания в Стауэртоне. Это было во вторник. Когда вы вернулись домой в одиннадцать часов (покинув дом в три пополудни), сестры не было. Ее машины тоже. Обычно белый «альпин» стоит на дорожке у парадной двери, правильно?

— Правильно, — с тревогой ответил Марголис.

В кухне не было потолка, только крыша из рифленого железа, поддерживаемая древними балками. Живописец уселся на край стола и принялся таращиться на свисавшую с перекрытий паутину, чуть поворачивая голову, когда источаемый кофеваркой пар покачивал грязно-серые пряди.

— Чтобы сестра могла войти в дом, вы не стали запирать заднюю дверь, — деловито и немного резко продолжал Бэрден. — Вы легли спать, но вскоре вас разбудил телефонный звонок. Мистер Которн хотел знать, куда подевалась ваша сестра.

— Да. Я очень рассердился. Которн — жуткий старый зануда, и я никогда не разговариваю с ним, если этого можно избежать.

— Вы ни капельки не встревожились?

— Нет. С чего бы? Я решил, что сестра передумала и поехала куда-то еще, — художник сполз со своего насеста и обдал холодной водой две заляпанные кофейные чашки.

— Около часа ночи вы снова проснулись, потому что потолок вашей спальни осветили фары какой-то машины. Вы подумали, что вернулась сестра, поскольку на Памп-лейн нет других жильцов. Но вы так и не встали с постели.

— Я был утомлен и тотчас уснул опять.

— Да, кажется, вы сказали, что ездили в Лондон.

Кофе оказался на удивление вкусным. Бэрден попытался забыть о том, что чашка богато инкрустирована грязью, и наслаждался напитком. Похоже, кто-то совал в сахарницу мокрые ложки, а однажды туда, судя по всему, погрузили вымазанный повидлом нож.

— Я ушел из дому в три часа, — продолжал Марголис с рассеянно-мечтательной миной. — Энн ещё была здесь. Она сказала, что её не будет дома, когда я вернусь, и велела захватить ключ.

— И вы захватили?

— Разумеется, захватил! — воскликнул живописец, внезапно впадая в раздражение. — Я же не слабоумный. — Он единым духом проглотил свой кофе, и его бледные щеки чуть порозовели. — Я оставил машину на вокзале в Кингзмаркхеме и отправился обсуждать свое будущее представление.

— Представление? — растерянно переспросил Бэрден. В его сознании это слово было прочно увязано с пляшущими девицами и клоунами в вечерних костюмах.

— Ну, выставку, — раздраженно втолковал ему Марголис. — Показ моих работ. Господи, какие же вы все тут обыватели. Мне это стало ясно ещё вчера, когда никто из вас, похоже, не узнал меня, — он бросил на Бэрдена взгляд, исполненный черного подозрения, словно сомневался в профессиональной пригодности инспектора. — Как уже говорилось, я отправился на встречу с устроителем. Он — директор Мориссотской галереи на Найтсбридж. После переговоров этот человек неожиданно пригласил меня пообедать. Но все эти переезды вконец измотали меня. Директор галереи оказался страшным занудой, и я совсем измучился, внимая его разглагольствованиям. Вот почему я не встал, когда увидел фары машины Энн.

— А вчера утром вы нашли её «альпин» на дорожке?

— Грязный, мокрый, с возмутительной наклейкой на лобовом стекле. Кто-то прилепил туда полосу «Нью-стейтсмен», — Марголис вздохнул. — Весь сад был усеян газетами. Вы могли бы прислать кого-нибудь, чтобы убрали? Или попросить городской совет? Наверное, нет?

— Нет, — твердо ответил Бэрден. — А в среду вы выходили из дома?

— Я работал, — отвечал Марголис. — Да и сплю я довольно много. — Он помолчал и рассеянно добавил: — Когда придется, понимаете? — Внезапно его голос зазвучал истошно, и Бэрдену подумалось, что гений малость не в своем уме. — Но я же без неё пропаду! Прежде она никогда не бросала меня вот так, ни слова не сказав! — Он вскочил, опрокинув стоявшую на полу бутылку с молоком. Горлышко откололось, и на бурый ковер хлынул поток скисшей белой дряни. — О, боже. Если вы не хотите ещё кофе, пойдемте в студию. У меня нет фотографии сестры, но я могу показать вам её портрет, коли вы думаете, что от этого будет прок.

В студии было общим счетом штук двадцать полотен, причем одно из них занимало целую стену. Прежде Бэрдену лишь раз в жизни доводилось видеть картину ещё более исполинских размеров. То был «Ночной дозор» кисти Рембрандта. Инспектор весьма неохотно окинул это творение взором во время своего однодневного наезда в Амстердам. На полотне Марголиса были изображены какие-то неистово пляшущие фигуры, которые казались объемными благодаря примененной творцом технике. Помимо масляных красок, автор налепил на холст вату, металлические стружки и перекрученные полоски газетной бумаги. Бэрден поразмыслил и решил, что, пожалуй, «Ночной дозор» ему больше по нраву. Если портрет Аниты был выполнен в том же стиле, что и эта полумазня-полулепнина, едва ли он поможет опознать девушку. Она наверняка окажется одноглазой, с зелеными губами и металлической мочалкой в ухе.

Бэрден уселся в кресло-качалку, предварительно убрав оттуда потускневший серебряный поднос, измятый тюбик из-под краски и какой-то деревянный духовой инструмент предположительно средиземноморского происхождения. На всех горизонтальных поверхностях, включая пол, грудами лежали газеты, одежда, грязные чашки и блюдца, бутылки из-под пива. Возле телефона стояла стеклянная ваза с увядшими нарциссами и позеленевшей водой. Один цветок со сломанным стеблем нежно склонил высохшую головку на толстый ломоть заплесневевшего сыра.

Наконец Марголис вернулся с портретом, который приятно поразил инспектора. Он был выполнен в традиционной технике в стиле старых мастеров (хотя Бэрден этого не знал). На холсте был запечатлен бюст девушки. Глаза её очень напоминали глаза брата — синие, с малахитовым оттенком, а волосы, такие же черные, как у Руперта, двумя широкими полумесяцами обрамляли щеки. Лицо было острое, ястребиное, но, тем не менее, прекрасное, рот изящный и при этом — пухлый, нос с едва заметной, почти призрачной горбинкой. Марголис то ли уловил, то ли придал образу сестры некую задиристую одухотворенность. И, если бы она, как считал Бэрден, не умерла молодой, то в один прекрасный день могла бы превратиться в грозную и неимоверно противную старуху.

Поскольку работу, представляемую автором, принято нахваливать, инспектор смущенно и робко проговорил:

— Очень мило. Просто здорово.

Вместо того, чтобы выказать признательность или удовлетворение, Марголис просто сказал:

— Да, чудесно. Одно из лучших моих произведений, — он водрузил картину на свободный подрамник и радостно оглядел её, вновь придя в прекрасное расположение духа.

— Знаете, что, мистер Марголис, в таких случаях, как ваш, правила предписывают нам спрашивать родственников, где, по их мнению, может быть пропавший без вести человек. — Художник кивнул, не поворачивая головы. — Пожалуйста, сосредоточьтесь, сэр. Как вы думаете, где сейчас ваша сестра?

Инспектор поймал себя на том, что говорит все более суровым тоном, словно какой-нибудь директор школы. Быть может, он просто предубежден? Бэрден прибыл в коттедж «Под айвой», продолжая размышлять о статье в «Телеграф», служившей ему своего рода путеводителем, источником сведений о брате и сестре, сведений, получить которые от Марголиса он смог бы лишь ценой многочасовых усилий. Теперь же он, наконец, осознал, почему была написана эта статья и что представлял собой Руперт Марголис. Инспектор беседовал с гением или, если сделать скидку на журналистскую тягу к преувеличениям, с человеком, наделенным огромным дарованием. Марголис был совсем не похож на других людей. Что-то в его голове и кончиках пальцев делало этого парня иным, обособливало его от ближних. Нечто такое, что, вероятно, будет до конца понято и оценено лишь спустя много лет после смерти живописца. Бэрден испытал чувство, очень похожее на благоговейный трепет, странное почтение, которое никак не вязалось с царившим вокруг беспорядком и с обликом этого бледнощекого битника, который, чего доброго, ещё окажется Рембрандтом наших дней. Да и мог ли он, Бэрден, деревенский полицейский, судить, высмеивать или утверждать, что он — не мещанин и не обыватель?

Смягчив тон, Бэрден повторил свой вопрос:

— Как вы думаете, мистер Марголис, где она может быть?

— С каким-нибудь дружком. У неё их несколько десятков, — он повернулся, опаловые глаза его затуманились и уставились в пустоту. Интересно, доводилось ли Рембрандту вступать в соприкосновение с полицией тех времен? Должно быть, тогда гении встречались чаще, решил Бэрден, и люди знали, как с ними обращаться.

— Во всяком случае, я бы так подумал, кабы не записка, — добавил Марголис.

Бэрден вздрогнул. Неужели художник тоже получил анонимное письмо?

— Какая записка? В ней говорилось о вашей сестре?

— То-то и оно, что записки нет, хотя она должна быть. Понимаете, Анита часто пропадала. Она не тревожила меня, если я работал или спал, — Марголис провел пальцами по длинным растрепанным волосам. — А кроме сна и работы, у меня не так уж много занятий. Но сестра всегда оставляла на видном месте записку. Возле моей кровати или ещё где. — Должно быть, он предался приятным воспоминаниям о предусмотрительности Аниты. — Обычно записка бывала пространной и обстоятельной: куда поехала, с кем, как убираться в доме, ну и… разные там мелкие поручения, понятно? — Марголис робко улыбнулся, но, когда зазвонил телефон, его улыбка сменилась кислой миной. — Это, небось, старый зануда Рассел Которн, — сказал художник. — Не дает мне покоя, требует, чтобы я сказал, где Анита.

Он оперся локтем о головку заплесневелого сыра и снял трубку.

— Нет её дома. Не знаю, где она.

Глядя на Марголиса, Бэрден гадал, какие-такие мелкие поручения давала ему сестра. Похоже, даже такой пустяк, как телефонный разговор, превращал художника в законченного человеконенавистника.

— Да будет вам известно, что у меня тут полиция. Разумеется, я вам сообщу, если сестра приедет. Да, да, да. Что значит, увидимся? По мне, так лучше бы нам не видеться. Мы и не видимся никогда.

— Теперь увидитесь, мистер Марголис, — вкрадчиво проговорил Бэрден. — Сейчас мы с вами отправимся в гости к мистеру Которну.

4

Уэксфорд в задумчивости сравнивал два листка бумаги. Один — с надписью красной шариковой ручкой, и другой — новенький, девственно чистый. Фактура, цвет и водные знаки на обоих листах были одинаковые.

— Все-таки их продавали у Брэддона, сэр, — сказал сержант Мартин. Он был ревностным и исполнительным служакой, и с лица его никогда не сходила угрюмо-сосредоточенная мина. — Гровер продает только блокноты и альбомы для рисования. Брэддон заказывает такую бумагу и лондонского поставщика.

— То есть, она приходит по заказу?

— Да, сэр. К счастью, её поставляют только одной покупательнице, миссис Аделине Харпер, проживающей на Уотерфорд-авеню в Стауэртоне.

Уэксфорд кивнул.

— Богатый квартал, — сказал он. — Большие старинные особняки.

— Соседи говорят, что сама миссис Харпер в отъезде, сэр. Отправилась на пасхальные каникулы. У неё нет слуг-мужчин. По понедельникам, средам и пятницам приходит домработница, вот и вся её челядь.

— Могла ли эта домработница прислать нам письмо?

— Дома там большие, сэр, и стоят поодаль друг от друга. Уотерфорд-авеню не подведомствен горсовету, это не район многоэтажек, где все друг друга знают. Тамошний люд живет обособленно. Соседи хоть и видели, как приходит и уходит домработница, но никто не знает её имени.

— Значит, ни нанимателю, ни соседям не ведома её привычка прикарманивать дорогую писчую бумагу и другие мелочи?

— Соседям известно лишь, что она средних лет, броско одевается и рыжеволосая, — ответил Мартин, несколько смущенный тем, что добытые им сведения так скудны.

— Понедельник, среда, пятница… Полагаю, она приходит, когда хозяйки нет дома?

— И сегодня — пятница, сэр. Но дело в том, что домработница приходит по утрам, и, когда я туда заглянул, её уже не было. «Только что прошла», — сказал мне один из соседей. Я пробежался до дороги, но женщина уже скрылась из виду.

Уэксфорд снова посмотрел на листы бумаги и на отчет из лаборатории. На анонимном письме не обнаружено никаких отпечатков пальцев. Духами оно не пахнет. Дешевую шариковую ручку, которой было нацарапано письмо, можно купить в любом писчебумажном магазине страны. Уэксфорд обладал богатым воображением, но даже он не мог представить себе цепь событий, приведших к появлению этого письма. Рыжеволосая домработница, у которой, наверное, и у самой рыльце в пушку, увидела или услышала нечто, заставившее её написать в полицию. Переписка подобного рода наверняка в диковину женщине такого типа — женщине, которая не прочь стянуть, что плохо лежит. И тем не менее, она (или какой-то близкий ей человек) написала эту анонимку. Возможно, со страху. А то и по злобе.

— Может, мы имеем дело с шантажом? — пробормотал Уэксфорд.

— Не совсем понимаю вас, сэр.

— Мы привыкли считать, что шантаж всегда удается или, по крайней мере, в течение какого-то времени приносит плоды. Но представьте себе, что шантажист с самого начала потерпел неудачу. Допустим, наша рыжеволосая женщина решила подоить Джеффа Смита, а тот отказался давать молочко. Если она обладает мстительной натурой, то вполне могла осуществить свою угрозу.

— Шантажисты всегда мстительны, сэр, — мудро заметил Мартин елейным голоском. — Вымогатель — мерзкая злобная тварь, хуже любого убийцы, сэр.

Уэксфорда всегда коробили нарочитые выражения почтения к его особе, а в сочетании с банальностями — тем паче. Он уже тысячу раз слышал такие речи, а посему резко сказал:

— Вводный урок окончен. Снимите, пожалуйста, трубку.

Мартин подскочил к телефону, прежде чем стих первый звонок.

— Это вас, сэр. Инспектор Бэрден.

Не вставая с места, Уэксфорд взял трубку. Скрученный в спираль провод растянулся и едва не повалил стеклянную статуэтку.

— Переставьте эту штуковину, — велел старший инспектор Мартину. Сержант убрал фигурку со стола и водрузил её на узкий подоконник. — Да? — буркнул Уэксфорд в трубку.

Судя по голосу, Бэрден пребывал в смятении.

— Я еду к Которну. Вы можете прислать сюда кого-нибудь, чтобы отогнать машину мисс Марголис? Дрейтона, если он не занят. Да, ещё надо бы обыскать коттедж, — инспектор перешел на шепот. — Тут такой бардак, сэр. Неудивительно, что хозяин искал домработницу.

— Мы тоже ищем домработницу, — сухо ответил Уэксфорд. — Расфуфыренную рыжеволосую модницу. — Он объяснил Бэрдену, как развиваются события, и услышал стук. — Что там у вас случилось?

— Кусок сыра упал в горшок с цветами.

— Господи, — пробормотал Уэксфорд. — Теперь я понимаю, что вы имели в виду, говоря о бардаке.



Марк Дрейтон спустился с крыльца полицейского участка и пересек мостовую. Чтобы добраться до Памп-лейн, ему предстояло прошагать всю Хай-стрит. Дойдя до газетной лавки Гровера, констебль остановился поглазеть на витрину. Невероятно, подумал он, чтобы Мартин хоть на миг допустил мысль, что в этой лавке могут торговать бумагой ручной выделки. Магазинчик был темный, почти убогий, как в трущобах большого города. Над ним возвышалась кирпичная стена, а сбоку, между лавкой и цветочным магазином, тянулась мощеная бурым булыжником улочка, которая вела к каким-то свалкам, сараям подозрительного вида и двум гаражам.

Создавалось впечатление, что выставленные в витрине товары валялись там уже несколько лет. Поскольку недавно была пасха, тут преобладали пасхальные открытки. Но это обстоятельство само по себе казалось случайным. В конце концов, остановившиеся часы тоже могут показывать правильное время, хотя это и происходит лишь дважды в сутки. Кроме пасхальных открыток, попадались и рождественские, несколько штук лежали плашмя и были покрыты пылью.

Среди открыток торчали чахлые цветы в горшках. Возможно, они были выставлены на продажу, но более вероятно, что кто-то ошибочно счел эту зелень способной украсить витрину. Земля в горшках высохла и скукожилась, между глиняными стенками и комлями растений зияли пропасти. Коробка с детской настольной игрой раскрылась, и клетчатая доска свисала с полки. Фишки валялись на полу вперемешку с конфетти, ржавыми гвоздями и опавшими листьями. Дрейтону подумалось, что он впервые в жизни видит такую устрашающую антирекламу.

Он уже собирался презрительно передернуть плечами и пойти дальше, но тут увидел сквозь грязное стекло стоявшую за прилавком девушку. Дрейтон не мог толком разглядеть её, а посему был вынужден удовольствоваться созерцанием силуэта и блестящих светлых волос. Когда девушка подошла к витрине и, открыв её, потянулась к стопке открыток, лежавшей рядом с детской игрой, констебль почувствовал легкое любопытство. Дрейтон с досадой отметил про себя, что девушке не пришло в голову собрать фишки или смахнуть с коробки пыль. Сам констебль был человеком дотошным, аккуратным и любил содержать в порядке как рабочие инструменты, так и личные вещи.

Движимый негодованием и стремлением показать девушке, что хотя бы один возможный покупатель не одобряет такую постановку дела, он поднял голову и посмотрел в глаза продавщицы. Дрейтон тотчас понял, кто она. Это лицо уже пятый день неотступно стояло перед его мысленным взором. Глядя на девушку, констебль чувствовал, как заливается краской. Она не могла знать, что он уже видел её прежде, а если и знала, то не подозревала, какие чувственные и мечтательные грезы посещали Дрейтона всякий раз, когда он воскрешал в памяти её образ, что бывало довольно часто, почти постоянно. Знать она не могла, но констеблю казалось, что и не знать этого девушка тоже не могла: наверняка те живые дикие картины, которые рисовало ему воображение, должны были каким-то образом передаваться на расстояние и достигать предмета его мечтаний.

Девушка словно не замечала Дрейтона. Лишь на мгновение её тусклые серые глаза встретились с его глазами. Она взяла с витрины колоду игральных карт, для чего ей пришлось присесть на корточки в куче пыли и конфетти, и вернулась к дожидавшемуся покупателю. У девушки были чересчур длинные и тонкие ноги. На коленках остались круглые пыльные заплатки. Дрейтон следил за медленно закрывающейся дверцей витрины. Сквозь её захватанное пальцами синеватое стекло ему была видна только копна серебристо-желтых волос продавщицы.

Констебль пересек переулок, обходя лужи, покрытые радужными разводами от пролитого бензина, и посмотрел в сторону гаражей, гадая, почему никто никогда не красил их ворота: ведь краска дешева, а наводить чистоту и придавать вещам веселый вид — чертовски приятное занятие. От ларька перед цветочной лавкой пахло желтыми нарциссами. Констеблю показалось, что между этими цветами и девушкой было нечто общее: все они выглядели свежими, нетронутыми, и все расцветали средь убожества. Грубо сколоченный цветочный ящик был достоин своего желтого содержимого не более чем жалкая газетная лавка — захватывающей дух красоты её работницы.

Неужели и днем в понедельник он испытывал к ней такие же чувства? Добравшись до перил моста и окинув взором речку, Дрейтон снова задал себе этот вопрос. Конечно, он видел её в городе, когда она делала покупки. Любой мужчина наверняка заметит такую девушку. Вот уже несколько месяцев констебль испытывал смутное влечение к ней. А в прошлый понедельник, под вечер, он проходил по этому самому мосту и видел, как на тропинке у реки девушка целовала какого-то мужчину. Тогда он испытал странное чувство, глядя на нее, такую беззащитную и уязвимую в плену страсти, которую при желании мог наблюдать любой прохожий, вышедший на прогулку в сумерках. Значит, девушка сделана из плоти и крови, не чужда чувственности и, следовательно, доступна.

Он вспомнил, как их фигуры отражались в темной воде. На мужчину Дрейтон не обратил ни малейшего внимания. А тонкое продолговатое отражение девушки дрожало и колыхалось. С той минуты её образ стал неотвязно преследовать Дрейтона; укоренившись в сознании, он тревожил констебля всякий раз, когда тот оставался в одиночестве.

Отражение самого констебля, гораздо более четкое сейчас, в полдень, чем отражение парня и девушки в сумерках, холодно смотрело на него из воды. Смуглое средиземноморское лицо с настороженными глазами и искривленными губами не выдавало мыслей его обладателя. Волосы у констебля были довольно длинные для полицейского. Он носил темно-серое байковое пальто, мешковатые брюки и свитер. Бэрдену это не нравилось, но придраться к Дрейтону он не мог: констебль был немногословен и замкнут, хотя его скрытность несколько отличалась от скрытности самого Бэрдена.

Отражение констебля дрогнуло и слилось с отражением ограды моста. Дрейтон порылся в карманах, проверяя, не забыл ли перчатки. Впрочем, он сделал это лишь для очистки совести: констебль редко что-либо забывал. Он оглянулся, но увидел только покупателей, детские коляски, велосипеды, высокую кирпичную стену и переулок, мощеный булыжником и усеянный мокрым мусором. Констебль зашагал к окраине городка, в сторону Памп-лейн.

Он никогда не бывал в этом отдаленном и почти деревенском районе Кингзмаркхема, но, подобно другим закоулкам, Памп-лейн представляла собой туннель со сводом из древесных крон. На здешней мостовой едва ли смогли бы разъехаться две машины. Из-за плетня на Дрейтона пялилась корова, её копыта топтали цветы примул. Констебль не интересовался естественной историей и не был подвержен пасторальным настроениям. Он смотрел только на белую спортивную машину, стоявшую двумя колесами на мостовой, — единственный рукотворный предмет, находившийся в пределах видимости. Разглядеть сам коттедж было сложнее, но Дрейтону это удалось. За зеленеющим боярышником и белыми цветами терновника виднелась узкая ободранная калитка. Ощетинившиеся колючками ветки блестели от воды. Дрейтон отвел их в сторону, окропив себе плечи. Стволы яблонь позеленели от лишайника. Перед домом росли деревья. Грязную белизну обшарпанных стен оживляли оранжевые цветы какого-то высокого кустарника. Дрейтон не знал, что это — айва, давшая название дому.

Констебль натянул перчатки и влез в «альпин». У Дрейтона не было почти никакого личного имущества, но, тем не менее, он уважал собственность в её вещественном выражении. Должно быть, приятно владеть такой машиной и раскатывать на ней. Его несколько раздражало то, что хозяйка, похоже, считала свое авто эдаким самоходным мусорным баком и бросала спички и окурки прямо на пол. Дрейтон понимал, что прикасаться можно только к тем деталям, без прикосновений к которым никак не обойтись, но стекло было залеплено газетой, и констеблю пришлось убрать её, иначе он не смог бы вести машину. Заслышав скрип веток боярышника по крыше «альпина», Дрейтон содрогнулся, словно колючки скребли его кожу.

Констеблю пришлось подавить соблазн поехать кружным путем через Форби. Движение в этот час было вялое, и оправдать такую поездку он мог бы разве что стремлением получить удовольствие. Но Дрейтон приучил себя бороться с искушениями. Впрочем, скоро его наверняка одолеет один большой соблазн. И, тем не менее, против заурядной блажи он устоит.

На спинке пассажирского сиденья валялась пятнистая желто-бурая шубка, источавшая терпкий пьянящий запах красивой женщины, и Дрейтон вновь принялся размышлять о любви, прошлой и будущей. Машина мягко катила по дороге. Констебль добрался до середины Хай-стрит, когда, наконец, заметил тревожное подрагивание стрелки на приборном щитке. Мотор опасно перегрелся. В этом квартале главной улицы не было станций техобслуживания, но констебль вспомнил, что видел гараж на Йорк-стрит, совсем рядом с ювелирным магазином Джоя и биржей труда.

Добравшись туда, Дрейтон поднял капот машины. В лицо ударила струя пара, и констебль отпрянул.

— Радиатор прохудился, — сказал он работнику.

— Я налью вам воды. Если не станете гнать, все будет в порядке. Вам далеко?

— Нет, — ответил Дрейтон.

Вода вытекала из радиатора едва ли не быстрее, чем работник заливал её. До полицейского участка было рукой подать. Констебль миновал ювелирный магазин с красными бархатными подушками в витринах, забитых горным хрусталем, и лавочку Гровера. В её сторону он даже не посмотрел. Поэзия не занимала большого места в его круге чтения и не была составной частью жизни констебля, но все же он готов был согласиться, что любовь мужчины — это вещь в себе, никак не связанная со всем остальным. К Гроверу он отправится после работы.



Гараж Которна выглядел куда внушительнее, чем тот, в который Дрейтон отогнал машину Аниты Марголис. Его корпуса занимали едва ли не весь стауэртонский перекресток. От крыши автосалона до шпиля на стеклянной кубической будке, в которой восседал принимавший покупателей Которн, тянулась желто-багровая вывеска: «Четыре галлона дам за три талона». В такие же цвета были выкрашены и восемь бензоколонок. Неоновая реклама над входом тоже краснела и желтела вовсю. Не так давно тут стояла купа серебристых березок. Бэрден помнил, как самоотверженно местные защитники природы пытались отразить нашествие Которна. Теперь остатки березовой рощи жались к стене салона, будто опешившие туземцы, окруженные чужестранными захватчиками.

За гаражом стоял старый дом, образчик новоготического возрождения с остроконечными башенками, маленькими бастионами, фронтонами и вычурными водосточными трубами. Сначала он назывался «Дом среди берез», и тут жили две сестры, старые девы. Но потом в дом вселились Которн и его жена. Они-то и обставили его всевозможными шедеврами чудовищного мебельного искусства викторианской поры. Камины были уставлены зелеными стеклянными вазами, чучелами птиц и восковыми фруктами под колпаками.

Окинув Руперта Марголиса подозрительным взглядом, Которн провел пришельцев в гостиную и отправился за своей благоверной.

— Последний писк моды, — мрачно буркнул Марголис. — Весь этот викторианский хлам.

Над камином висел писаный маслом портрет женщины в платье греческого покроя, с лилией в руках. Художник сердито взглянул на это произведение.

— Которну лет шестьдесят, а его женушка — старая карга, — сказал он. — Оба без ума от молодежи, которая, наверное, думает, что все это барахло досталось Которнам в подарок к свадьбе. — Марголис злорадно расхохотался.

Нечасто доводилось мне встречать таких бессердечных людей, подумал Бэрден, но, когда в комнату вошла миссис Которн, он понял, что имел в виду Марголис. Она была неимоверно худосочна и носила очень короткое платье почти без рукавов. Волосы женщины были выкрашены в одуванчиковый цвет, а прическа напоминала ершик для смахивания пыли.

— Ого-го! Привет, Ру. Куда это вы запропастились?

Бэрден понял, что она видит Марголиса второй или третий раз в жизни, но это не мешает ей давать художнику клички, будто персонажу из «Винни Пуха». Тоже мне, охотница на львов, подумал инспектор. Хозяйка плюхнулась в зачехленное кресло, выставив напоказ костлявые ноги. Марголис не обратил на неё ни малейшего внимания.

— Что это за история с Энн? — спросила старуха.

— Мы надеемся, что вы сумеете нам помочь, миссис Которн, — с нажимом проговорил Бэрден, обращаясь к ней, но глядя на самого Которна. Это был пожилой человек с седыми усами и военной выправкой. Если распространяющаяся среди юнцов мода на одежду военного образца захватит и старшее поколение, вполне возможно, что Которн тоже облачится в мундир. Он был бы просто неотразим в гусарской тунике.

— Во вторник вечером вы принимали гостей, мистер Которн. Мисс Марголис получила приглашение, но, насколько я понимаю, не приехала.

— Верно, — коротко ответил Которн. — Она заехала после полудня, сказала, что вечером непременно пожалует. Но не пожаловала. Я страшно разволновался, уж вы мне поверьте. Очень рад, что вас подключили к делу, ребята.

— А Дик Фэрфэкс аж из Лондона прикатил, чтобы повидаться с ней, — подхватила миссис Которн, придвигаясь поближе к Марголису. — Они были друзьями, и, надо сказать, близкими. — Она взмахнула накладными ресницами.

— Фэрфэкс? Писатель? — Бэрден впервые услышал о нем только нынче утром, но не хотел опять угодить в разряд мещан и обывателей.

Миссис Которн кивнула.

— Когда она не пришла, бедный Дикки обиделся и уехал часов в одиннадцать.

— Оставив на бензоколонке одну из моих лучших коньячных рюмок, — ворчливо ввернул Которн. — Совершенно безответственный малый.

— Но он пробыл у вас весь вечер? — спросил Бэрден.

С восьми до одиннадцати, подумал он. Если верить анонимке, надо обратить внимание именно на этот отрезок времени.

— Да, он был здесь. Приехал ровно в восемь и тотчас налег на крепкие напитки.

— Фу, какой ты гадкий, — грубовато проговорила миссис Которн. — Гадкий и завистливый. Ну, и что, если Энн предпочла его? — Она издала визгливый смешок. — У них с Расселом нечто вроде шашней.

Бэрден взглянул на Марголиса. Тот был погружен в мрачные размышления. Миссис Которн ткнула мужа в ребра костлявым пальцем.

— Или, может, он убедил себя в этом.

Розовая физиономия Которна сделалась пунцовой. Его волосы были похожи на белый каракуль или шерсть горного терьера.

Внезапно Марголис стряхнул оцепенение и обратился к Бэрдену, как будто в комнате никого, кроме них, не было:

— Энн дала Дикки отставку несколько месяцев назад. Теперь у неё кто-то другой. Никак не могу вспомнить его имя.

— Может быть, Джефф Смит? — спросил Бэрден, внимательно следя за лицами собеседников. Все трое состроили недоуменные мины. Инспектор помнил анонимное письмо наизусть: «Порешил её молодой парень маленького роста, смуглый. Ездит на черной машине. Звать Джефф Смит». Разумеется, Смит — не настоящее имя. Ну разве может человек быть Смитом?

— Хорошо, пока все, — сказал Бэрден. — Спасибо за помощь.

— Да ну, разве это помощь? — миссис Которн опять хихикнула и попыталась взять Марголиса за руку, но потерпела неудачу. — Вы без неё пропадете, Ру. Если мы с Расселом можем что-то для вас…

Бэрден думал, что Марголис и впредь будет отмалчиваться или скажет грубость, но художник уставился на миссис Которн невидящим взором, в глазах его читалась безысходность.

— До сих пор никто не мог, — ответил он и вышел из комнаты, расправив плечи. На какое-то мгновение его облик пришел в полное соответствие с представлениями Бэрдена о гениальности. Инспектор последовал за художником, Которн поплелся провожать гостей. От владельца гаража несло виски. У него была физиономия истинного солдафона — смелая, лихая, веселая и немного туповатая. Солдафонским было даже его имя. Много лет назад матушка нарекла этого человека Расселом, потому что сочетание Рассел Которн было весьма звучным и сулило великие деяния в будущем. Генерал сэр Рассел Которн! Кавалер того-то и сего-то! Каково, а? Впрочем, Бэрден был в общих чертах знаком с биографией Рассела Которна. Тот не выиграл ни одного сражения и сроду не командовал войсками. Он всю жизнь держал гараж.

— Я ищу Джеффа Смита. Возможно, он приятель мисс Марголис, — сказал инспектор.

Которн зычно расхохотался.

— Возможно-то возможно, да только я никогда о нем не слыхал. У неё толпы поклонников. Милая девушка. Хорошо водит машину и соображает в делах. Это я продал ей тачку. Так и познакомились. До чего же упорно она торговалась! Я аж восхитился. Неудивительно, что у неё столько парней.

— Вы тоже из их числа?

Вопрос был нелепый: Которн уже разменял седьмой десяток. Но ведь в наши дни «парнем» называют всякого любовника независимо от его возраста. Получается эдакий двусмысленный эвфемизм.

Какое-то мгновение Бэрдену казалось, что Которн не ответит. Но тот ответил. Правда, невпопад:

— Вы женаты?

— Да.

— Жуткое дело, а? — он помолчал и мрачно взглянул на работника бензоколонки, отсчитывавшего сдачу и зеленые талоны. — Стареть вместе… Ужасно! — Которн расправил плечи, словно вытягиваясь во фрунт. — Запомните: ваш долг — как можно дольше оставаться молодым. Живите, не сидите на месте, заведите юных друзей. Это — половина победы.

Очевидно, той единственной победы, которую он сумел одержать.

— И вы «завели» мисс Марголис? Так, мистер Которн?

Владелец гаража подался к Бэрдену, окатив его волной перегара.

— Один раз, — сказал он. — Один-единственный раз я водил её обедать в помфретский «Черитонский лес». Глупость, конечно. Официант меня знал. Видел с женой. Когда я делал заказ, он спросил: «Вашей дочери тоже подать копченого лосося, сэр?»

Но зачем тогда все это? Зачем выставлять себя таким дураком? Бэрден не был подвержен соблазнам, его крайне редко посещали грезы. Садясь в машину вместе с Марголисом, он задавался вопросом: почему именно те, кто не умеет воевать, вечно лезут на передовую?



И на ступеньках, и на лестничной клетке валялись картины. Смеркалось, и поэтому сержант Мартин споткнулся о груду выстиранного белья, лежавшего на полу перед дверью спальни Аниты Марголис.

— Ни писем, ни дневников, сэр, — сообщил сержант Бэрдену. — Сроду не видал столько шмоток в одном месте. Эта спальня — что лавка ткача.

— Магазин готового платья, — поправил Мартина Дрейтон. — Высшего разряда.

— Можно подумать, вы облазили все бутики на свете, — злорадно прошипел Бэрден. По его убеждению, Дрейтон был способен без зазрения совести приобрести своей женщине черное нижнее белье. За полуоткрытой дверью, подпертой золотистой сандалией, виднелась одежда; она была разложена на кровати и тесно развешана в двух набитых битком платяных шкафах.

— Если сестра уехала от вас по доброй воле, — сказал Бэрден Марголису, — она должна была захватить с собой кое-какую одежду. Тут чего-нибудь не хватает?

— Право, не знаю. Бессмысленно задавать мне такие вопросы. Энн вечно покупает барахло. Тут целые залежи.

— Кое-чего все-таки нет, — сказал Дрейтон. — Не вижу дождевика.

Мартин кивнул.

— Правильно. Меха и все такое на месте, а женского плаща нет. Во вторник вечером лило как из ведра.

— Иногда она берет с собой одежду, а иногда не берет, — пояснил Марголис. — Вполне возможно, что она уехала, в чем была, а потом купила себе все необходимое.

Оставив своих сотрудников заканчивать обыск, Бэрден спустился вниз вместе с художником.

— Значит, у неё были деньги?

Женщина, изображенная на портрете, женщина, располагающая таким обширным и, судя по всему, дорогостоящим гардеробом, едва ли удовольствуется тряпкой, походя купленной у «Маркса и Спенсера». Или её расходы оплачивал любовник? Всякое может быть.

— Какую сумму она взяла с собой?

— В понедельник ей пришел очередной чек. У сестры есть свои деньги, понимаете? Отец оставил ей все. Мы с ним терпеть не могли друг друга, поэтому его состояние досталось Энн. Раз в три месяца банк выплачивает ей деньги.

Бэрден вздохнул. Любой другой человек на месте Марголиса наверняка употребил бы выражения «ежеквартальные поступления» и «личный доход».

— Вам известно, на какую сумму был этот чек?

— Разумеется, известно! — резко бросил Марголис. — Я вам не малахольный какой-нибудь. Чеки всегда одинаковые, на пять сотен фунтов.

— И она увезла этот чек с собой? — наконец-то Бэрден нашел, за что ухватиться. Хоть какой-то мотив.

— Анита сразу же обналичила его и спрятала деньги в сумочку, — ответил Марголис.

— Все пять сотен? — воскликнул Бэрден. — Вы хотите сказать, что она отправилась на вечеринку с пятью сотнями фунтов в сумочке?

— Должно быть, так. Она имела привычку таскать деньги с собой, — беспечно ответил живописец, как будто речь шла о чем-то вполне естественном. — Понимаете, ей ведь могла попасться на глаза хорошая вещица, которую стоит купить. Поэтому Анита всегда была при деньгах. Она не любит расплачиваться чеками, потому что это неизбежно ведет к превышению кредита. А в некоторых отношениях Анита — истинная представительница среднего сословия. Она места себе не находит, если кредит превышен.

Пять сотен, даже пятифунтовыми банкнотами, — увесистая стопка, занимающая немало места в женской сумочке. Может быть, Анита имела привычку раскрывать сумочку, где попало, опрометчиво показывая всем желающим её содержимое? Кроме того, исчезнувшая женщина была совершенно безнравственна. У добродетельных хозяек чистота и порядок в доме. Они либо работают, либо замужем. Или и то, и другое. Они держат деньги в банке. Бэрдену на миг почудилось, что он знает, какая беда стряслась с Анитой Марголис. По пути на вечеринку она заглянула в какой-нибудь магазин или гараж, раскрыла сумочку, и этот негодяй Смит увидел её содержимое. Миловидный мерзавец с хорошо подвешенным языком. Это вероятнее всего. Молодой, смуглый, в черной машине. Они уехали вместе, и негодяй убил Аниту из-за денег. Автор анонимного письма прослышал об этом и, вероятно, попытался заняться вымогательством, но неудачно.

В таком случае, найти негодяя почти невозможно. Лучше бы это был очутившийся на мели любовник.

— Вы помните имя парня, который был у неё после Фэрфэкса? — спросил Бэрден.

— Какой-то Алан. Сущая деревенщина. Не знаю, что она в нем нашла, но Анита любит помогать обитателям трущоб, если вы понимаете, о чем я. Фитц, что ли? Фитцуильям? Не совсем так, но нечто в этом роде. Я разговаривал с ним лишь однажды, и мне хватило с лихвой.

— Похоже, вы не очень любите людей, сэр, — ехидно бросил Бэрден.

— Я люблю Энн, — скорбно ответил Марголис. — Знаете, кто может быть в курсе? Миссис Пенистан, наша последняя домработница. На вашем месте я бы к ней сходил. Если вдруг она захочет прийти и навести тут порядок, не отговаривайте её.

Они вышли из коттеджа. Моросил холодный дождь. Марголис проводил Бэрдена до садовой калитки.

— Стало быть, вы ещё не нашли домработницу?

В прозвучавшем за спиной инспектора голосе слышались нотки мальчишеской гордости:

— Я вывесил объявление в витрине Гровера. Написал на маленькой карточке. Всего пол-кроны в неделю. Не понимаю, зачем люди тратят бешеные деньги на объявления в «Таймс», когда есть гораздо более простые и надежные способы.