В этот момент Уэксфорду страшно захотелось иметь власть, чтобы приказать, как судья во время процесса: «Не задавайте наводящих вопросов, мистер Бейкер».

Однако наводящий вопрос сработал.

— Ой, ну конечно, где-то минут десять второго, — ответила миссис Кирби и еще более оптимистично добавила: — Примерно в четверть второго.

Бейкер торжествовал и молча улыбался. «Смейся-смейся! — думал Уэксфорд. — Только Лавди звонила не Грегсону, а своей матери. Тогда она говорила с ней в последний раз». Ободряющий взгляд Говарда придал ему смелости задать миссис Кирби вопрос:

— Вы узнали голос девушки?

— Нет, а откуда бы я его знала?

— Но вы ведь сами звонили в магазин, чтобы вызвать мастера?

— Ой, ну конечно сама! Я им еще и в конце года звонила, но ни с какой девушкой тогда не разговаривала. Мне всегда отвечал этот ихний менеджер, Голд.

— Ну-ка, послушаем, какую сказочку он нам расскажет, — произнес Бейкер, когда они все вместе вошли в «Ситансаунд», где на дюжине светящихся экранов шло веселое представление со скачущими и выделывающими кульбиты кукольными гоблинами. За стойкой, где раньше работала Лавди, теперь сидела «юная леди» лет пятидесяти, в ботинках и коротких брюках. Увидев полицейских, она выплыла к ним навстречу в сопровождении неуклюжего толстяка Голда.

— В эту пятницу с десяти до часу никакой девушки в магазине не было, — заявил Голд, которому вовсе не доставляли удовольствия такие частые визиты полиции.

— Где он? — спросил Бейкер.

— На заднем дворе возится с фургоном.

Из-за высокой кирпичной стены в ремонтной мастерской было темно. Уэксфорд знал, что позади нее находится кладбище: над крышей мастерской были видны кроны деревьев. В Кепберн-Вейл никуда не деться от кладбища, оно — душа и сердце этого места.

Грегсон слышал, как полицейские вошли в мастерскую. Он стоял, скрестив на груди руки, прислонившись к стене, и ждал их. Несмотря на вызывающую позу, лицо его было испуганным.

— Знаешь, он ведь не разговаривает, — как бы продолжая беседу, проговорил Говард, обращаясь к дяде, когда Бейкер подошел к парию. — Я хочу сказать, что он буквально не раскрывает рта. Только сообщил Бейкеру, что никуда не ходил с девушкой, а еще где был в пятницу вечером — и все, больше — ни слова.

— Самая лучшая защита. Интересно, кто его этому научил?

— Хотел бы я это знать. Остается надеяться, что этот учитель не преподал такой урок молчания всем негодяям в Кенберне.

По приказу Бейкера Грегсои опустил руки н отошел от стены на несколько сантиметров. Он реагировал на вопросы инспектора только пожиманием плеч. В тонкой рабочей куртке из хлопка Грегсои казался худым, замерзшим и очень юным.

— Нам нужно поговорить с тобой, парень, — сказал Бейкер, — в полицейском участке.

Грегсон опять пожал плечами.

В полицейском участке его отвели в комнату для допросов. Уэксфорд поднялся к себе и стал пристально рассматривать газовый завод. Он занимал довольно много места; за ним был виден консервный завод, церковь и какое-то здание, видимо муниципалитета Кенберна. Уэксфорд размышлял о девушке, обожавшей романтические имена, о детях, не похожих на своих родителей, потом о Пегги Поуп и ее любовнике и не пришел ни к каким выводам.

Зазвонил телефон, и голос Говарда произнес:

— Грегсон до смерти боится нас. Что, если ты поговоришь с ним?

— Почему ты думаешь, что он будет со мной говорить?

— Не знаю, но хуже-то не будет.

Но и лучше не стало. Грегсон курил одну сигарету за другой и не ответил ни на один вопрос Уэксфорда. Тот спрашивал его, не знает ли он, что за человек Гарри Слейд, и можно ли верить его слову (конечно же он спрашивал об этом не вполне искренне), отдает ли он себе отчет в значении телефонного разговора, который произошел в доме миссис Кирби, но Грегсон молчал. С его стороны спектакль был разыгран великолепно; даже самые прожженные преступники вдвое старше Грегсона не выдерживали подобного.

Уэксфорд попытался запугивать его, хотя это было против его правил. Он стоял рядом с парнем и орал ему вопросы прямо в ухо. Грегсон потел от страха, но не разжимал рта. Сигареты у него закончились, и теперь он сидел за столом, вытянув перед собой руки и сжав кулаки.

«Изображает из себя мученика, — подумал Уэксфорд. — В старые времена его бы вздернули на дыбу или раздробили пальцы в тисках». Более покойным голосом он снова принялся расспрашивать о телефонном звонке. Кто была эта девушка? Он ведь знал, что в это время в магазине не было никакой девушки, разве не так? Именно в это время Лавди Морган звонила по телефону. Она звонила ему, не так ли?

Уэксфорд перегнулся через стол, стараясь заглянуть в глаза Грегсону, и вдруг внезапно тот заговорил.

Уэксфорд впервые услышал его голос — тонкий и жалобный, с характерным для кокни акцентом.

— Мне нужен адвокат, — произнес он.

Уэксфорд вышел, попросил Дайнхарта остаться с Грегсоном и рассказал Говарду о том, что произошло.

— Но это же чертовски здорово! — обрадовался Бейкер — То, что нам надо!

— Если ему нужен адвокат, он у него будет, — решил Говард. — Кто-то должен рассказать ему, как правильно вести себя.

— Может быть, мистер Уэксфорд? — Бейкер с трудом признавал свое поражение. — Он, конечно, сообщит ему о его правах.

Уэксфорд ничего не ответил. Вместе они вернулись в комнату для допросов, и Говард спросил Грегсона, какой адвокат ему нужен.

— У меня есть свой, — ответил парень. — Принесите мне телефонную книгу.

Глава 14

Однако, если кто-нибудь предпочтет уделить это же самое время своему ремеслу… никто ему не препятствует.
Только в половине седьмого Уэксфорд вышел из полицейского участка. Говард остался там беседовать с неким мистером де Трейнором, который мягко и сочувственно обращался к Грегсону «мой юный клиент». Грегсон выбрал этого адвоката по телефонной книге потому, что ему понравилось звучание его фамилии.

В мистере де Трейноре особенным было не только имя. Его шелковые брови почти полностью исчезали под шелковыми волосами, и, когда он услышал, что против Грегсона пока еще не были выдвинуты обвинения, то есть в действительности его никто ни в чем не мог обвинить, он принялся учить Говарда основам законодательства.

— Правильно ли я понял, что мой юный клиент задержан и содержится здесь не менее трех часов?..

Стараясь избежать встречи с Бейкером, Уэксфорд вышел через обнаруженный им еще раньше черный ход, который вел в узкий вымощенный проход. С одной стороны этого прохода располагалось здание, похожее на сборный дом, а с другой — ряды новеньких гаражей для полицейских машин и фургонов. Все эти постройки были гораздо выше любого сооружения в Кингсмаркхеме, и несколько дней назад это произвело бы на Уэксфорда угнетающее и даже устрашающее впечатление. Однако теперь ни масштабы здешних строений, ни несправедливое отношение Бейкера больше не волновали его. И в столице, и в провинции человеческая природа оставалась одинаковой, а ведь именно благодаря изучению природы человека и особенностей его поведения, связанных исключительно с фактами и обусловленных обстоятельствами, ему раньше и удавалось добиваться успехов. Быстро шагая в направлении Кенберн-Лейн, он говорил себе, что у него перед Бейкером есть преимущество, потому что он никогда не делал и не будет делать вначале ни на чем не основанные выводы, а затем манипулировать подходящими фактами и свойствами человеческой натуры. Правда, ему было немного жаль, что он упустил возможность посетить Сомерсет-Хаус.

Конечно, Уэксфорд предпочел бы поехать на автобусе, который довез бы его до Эрл-Корт, но он отправился к станции метро, которую заметил из полицейской машины. Станция называлась не «Кенберн-Вейл», а «Элм Грин»[15]. Что же произошло с этими знаменитыми деревьями, о которых рассказывал Дербон? Теперь здесь не было никаких вязов — только широкие серые мостовые, заполненные людьми, спешащими в метро среди сверкающих огней по лабиринтам длинных, выложенных кафелем переходов.

На пересадке до «Ноттипг-Хилл-Гейт» он сел не в тот поезд. Прошло полчаса, прежде чем он, борясь с клаустрофобией, наконец, добрался до «Эрл Корт». Кровь стучала у него в висках. И как только эти лондонцы могут жить так!

Невери-Гарденз отличался от других районов огромными площадями, высокими домами, освещающими друг друга сквозь ряды счетчиков для парковки и платанов, кроны которых напоминали волнистые кружева. Льюис Адамс жил на четвертом этаже в одном из этих домов в совершенно нелепой длинной и узкой комнате с крошечной кухней, видневшейся из нее. Уэксфорд никак не мог понять такую странную планировку квартиры, пока наконец до него не дошло, что это был кусок огромной комнаты, отгороженный стеной, и, видимо, разделенной еще на пять-шесть подобных «коробок».

Адамс ужинал какой-то китайской смесью из пророщенных бобов, побегов бамбука и маленьких красных кусочков мяса, перемешанных в глубокой тарелке, которую он пристроил на коленях. На столе перед ним стоял стакан воды, бутылка с соевым соусом и тарелка с оладьями, напоминавшими толстые куски розовой пенорезины.

Хотя сервировка стола была вполне богемной, этого нельзя было сказать о комнате, которую он снимал вместе с Луизой Сэмпсон. Пол покрывал хорошо вычищенный красный ковер, на полках аккуратно стояли книги в мягких дешевых бумажных обложках, пара кресел перед большим телевизором, а из окон были видны верхушки платанов.

— Лучше задавайте мне вопросы, — предложил Адамс. — Я не знаю, что вы хотите узнать. — Говорил он, если можно так выразиться, экономно. У него был поставленный и хорошо управляемый голос с интонациями подающего надежды адвоката или студента-медика, у которого впереди блестящее будущее, однако пока для этого у него был слишком юный вид — такой же юный, как и у Грегсона, хотя Адамс совершенно не был на него похож. Он был маленького роста, аккуратный, с красивыми каштановыми волосами, коротко остриженными у мочек ушей.

«Он говорит только то, что хочет сказать, — ни больше, ни меньше, — подумал Уэксфорд. — Здесь не будет ни высокопарных речей о принципах, ни юношеской драмы».

— Где вы с ней познакомились? — спросил он.

— Она пришла в ресторан, где я работал официантом. — Адамс не стал смущенно улыбаться, как бы извиняясь за свое прошлое (а может быть, и настоящее) занятие. Он закончил есть и поставил тарелку в сторону. — Мы разговорились. Она рассказала, что снимает квартиру вместе с одной девушкой в Баттерси, но там жить неудобно, потому что у них всего одна комната, а к этой девушке приходит ночевать ее друг. Я и спросил ее, не хочет ли она снимать комнату вместе со мной. — И, по-прежнему не улыбаясь, добавил: — Для меня одного квартплата была великовата.

— Она согласилась?

— В тот же день. Собрала свои вещи и переехала в тот же вечер.

Уэксфорд был почти шокирован: неужели теперь у них все так просто делается?

— Хладнокровный поступок, не правда ли?

— Хладнокровный? — Адамс вначале не понял, но когда до него дошел смысл сказанного, был шокирован еще больше Уэксфорда. Лицо его выражало холодное отвращение. — Вы хотите сказать, что она спала со мной, не так ли? Так? — Он затряс головой, постукивая пальцем у брови. — Не понимаю людей вашего поколения! Вы обвиняете нас в беспорядочных, случайных связях и тому подобном, но именно у вас появляются грязные мысли. Честно говоря, мне совершенно безразлично, поверите вы мне или нет, но Лулу жила здесь со мной четыре месяца, и мы никогда не были любовниками. Никогда! Полагаю, вы спросите меня почему? Ответ заключается в том, что в наше время (уж не знаю, как это происходило у вас) можно спать с девушкой в одной комнате и не хотеть заниматься с ней любовью, и не потому, что ты не уверен в себе. Никто больше не может заставить тебя давать противоречащий природе обет безбрачия, ты свободен и можешь выбирать девушку, которую захочешь. Мы просто не привлекали друг друга — вот и все, и мы не были в том положении, когда люди вынуждены делать это в поисках тихой пристани. — Он сделал жест рукой. — Я вовсе не странный и не эксцентричный человек. У меня есть подружки, и я навещаю их. Не сомневаюсь, что и Лулу встречалась со своими париями у них.

— Я верю вам, мистер Адамс.

Тут он впервые улыбнулся. Уэксфорд заметил, что произнесенная небольшая лекция успокоила его, и не удивился, когда юноша сказал:

— Не называйте меня так. Меня зовут Льюис. Нас обычно звали Лью и Лулу.

— Лулу работала?

— У нее были кое-какие деньги, но иногда она подрабатывала, обычно уборщицей. А почему бы и нет? Вполне приличное занятие, причем здесь довольно хорошо оплачиваемое, к тому же все, что получаешь, остается тебе — никаких карточек, печатей, налогов…

— Какой девушкой была Лулу?

— Я восхищался ею, — ответил Адамс. — Она была спокойной, чувствительной и в то же время сдержанной. Мне это очень нравится. От шума и бешеных эмоций можно, знаете ли, заболеть. Кстати, ее отчим, — добавил он, — большой специалист по части шума и бешеных эмоций.

— Он приходил сюда?

— Он был здесь четыре месяца назад. — Адамс выпил воды из стакана и поставил его на поднос. — Она открыла дверь, и, когда он вошел, я услышал ее возглас (я тогда был на кухне): «Стивен, дорогой Стивен, я знала, что однажды ты придешь ко мне!» — Льюис неодобрительно закачал головой и, как показалось Уэксфорду, не только из-за истеричности произнесенной фразы, но и из-за того, что она была услышана из его уст. — Это было так не похоже на нее; она совершенно потеряла над собой контроль. Я был просто потрясен.

— Но он пришел просто узнать, где она живет?

— Он объяснил это так — ну, знаете, некоторые любят эти бесконечные объяснения… Мне он не понравился: огромный неискренний человек, все в нем показное; типичный экстраверт. Лулу говорила немного. Потом она мне сказала, что, когда она его увидела, ей действительно показалось, что он наконец-то захотел встретиться с ней, но то, что она узнала потом, было для нее шоком; это было слишком! Он подумал то же самое, что и вы — что мы были любовниками, — и устроил целый скандал. Я ничего не отрицал и ничего не говорил в свою защиту. С какой стати? Потом произошла безобразная сцена, которую лучше не вспоминать, и он ушел.

— Что за сцена?

Теперь манера говорить не очень соответствовала юной внешности Адамса. Буквально на глазах молодой, подающий надежды адвокат превратился в зрелого и успешного специалиста, ведущего скучное дело и вынужденного в интересах своего клиента обращаться к голым фактам, не желая разглашать информацию, которая может причинить ему неприятности, но при этом дающего ясно понять, что он намеренно опускает все отвратительные детали.

— Каким образом эта информация может помочь вам?

— Любая информация о Луизе может помочь. Я не могу заставить вас говорить, но думаю, вы должны это сделать.

Адамс пожал плечами.

— Я думаю, вы прекрасно знаете свое дело. Отчим — к сожалению, не знаю его фамилии — Стивен какой-то там — в очень бестактной манере говорил Лулу, как он счастлив с ее матерью, и тогда Лулу сказала: «Ты ведь обожаешь детей, Стивен?» Он заявил, что обожает и надеется, что у него будет много собственных детей. И вдруг Лулу взорвалась, как вулкан. Не хочу драматизировать, но у меня создалось впечатление, что она может не выдержать такого давления на психику и не сможет обуздать свои эмоции.

«Вулканы, котлы, — думал Уэксфорд. — Просто испуганная девочка; как все страстные и беспокойные натуры, она страшно боялась дать выход своим чувствам».

— Луиза что-нибудь ответила ему?

— О да! Я же говорил, это было отвратительно. Она сказала: «Только не с моей матерью, Стивен. Она, конечно, не забыла тебе сказать, что, когда мне было пятнадцать, ей удалили матку?» — Лицо Адамса скривилось от отвращения. — Я тогда оставил их и вышел на кухню. Отчим орал на нее, и Лулу тоже иногда кричала. Она не рассказывала мне, о чем они говорили, а потом через неделю ушла.

— Куда она ушла?

— Не сказала. Когда мы расставались, у нас были не очень хорошие отношения. Мне очень жаль, потому что мы всегда доверяли друг другу, но Лулу мне больше не верила. Я отругал ее за то, что она орала на этого Стивена, и Лулу, видимо, решила, что я симпатизирую ее родителям и могу рассказать им, где она, если буду об этом знать.

— И все же, у вас есть какие-нибудь предположения?

— Из всего того, что она говорила, я могу сделать вывод, что, скорее всего, она отправилась в Ноттинг-Хилл, возможно, к своему дружку.

— Как его зовут?

— Был один парень, который часто звонил сюда. Некто по имени Джон. Он всегда, когда спрашивал ее, говорил: «Это Джон».

Утром Уэксфорд попросил показать ему все, что было надето на Лавди Морган в день ее смерти, и ему показали бюстгальтер и колготки из магазинчика розничной торговли, черные туфли, черную дамскую сумочку из пластика, акриловый свитер лимонного цвета и серовато-зеленый брючный костюм.

Он осмотрел также содержимое ее сумочки и все личные вещи, обнаруженные в комнате.

— Чековой книжки не было?

— У нее ее и не могло быть, сэр, — заметил сержант Клементс, бросив на Уэксфорда снисходительный взгляд и поражаясь наивности старого полицейского, считавшего, что каждый женский труп должен принадлежать к группе зажиточных людей. — У нее вообще не было денег, не считая зарплаты.

— Интересно, что произошло со свидетельством о рождении ребенка?

— Оно у бабушки, — решительно сказал Клементс. — А бабушка — либо слепая, либо в дурдоме, иначе давно откликнулась бы. Хотите еще что-нибудь посмотреть, сэр?

— Шарф, которым она была задушена.

Клементс принес его на подносе.

— Предполагается, что она надевала это? — спросил Уэксфорд. — Это очень дорогой шарф, не для девушки, получающей двенадцать фунтов в неделю.

— У них бывают забавные причуды, сэр. Они могут по три-четыре дня не обедать, а потом выбросить целый фунт на шарф.

Уэксфорд медленно ощупал квадратик шелка и, обнаружив этикетку, сказал:

— Этот шарф — от Гуччи, сержант, и стоит он не фунт. Он стоит в восемь или девять раз дороже.

У Клементса отвисла челюсть. «Кто, связанный с этим, мог иметь дорогой шелковый шарф? — размышлял Уэксфорд. — А! Миссис Дербон! Разве не она искала именно шарф перед уходом в понедельник вечером? Она не могла его найти, потому что дочь взяла его ничего не сказав, как это обычно делают дочери, во время ее последнего визита в Лейсбрук-Хаус».

Глава 15

…это устроено для того, чтобы почтение и уважение к старикам удерживало бы более молодых людей от неподобающей вольности в словах и движениях.
Говард участвовал в заседании на высшем уровне в Скотленд-Ярде, где обсуждались меры, которые необходимо было предпринять в отношении Грегсона: ему удалось ускользнуть под защитой изобретательного мистера де Трейнора. Каким всемогущим ни казался Говард, это не имело значения; Уэксфорд знал, что племянник всегда несет ответственность перед руководством дивизионного отдела по борьбе с преступностью, командир которого, скорее всего, ничего не знал о появлении старшего инспектора из провинции.

Газовый завод угрюмо взирал на него сквозь пелену дождя. Уэксфорд взволнованно ходил вверх и вниз по лестнице, ожидая звонка Памелы, которая должна была сообщить, когда вернется Говард. Ему необходимо было поговорить с племянником до того, как он отправится в Лейсбрук-Хаус; в глубине души Уэксфорд надеялся, что ему вообще не придется туда ехать. Его желания в отношении дела Луизы Сэмпсон странным образом разделились. Ему правилась миссис Дербон, и гуманист, живший в нем, хотел, чтобы она вышла из морга со слезами облегчения, а не белой от шока. Однако он был полицейским, профессиональная гордость которого в последнее время пострадала. Большой опыт и упорный труд позволили определить, что пропавшая девушка умерла. Уэксфорд знал, что его желание было низким, но признавался себе, что будет трепетать от гордости, если ему удастся восстановить свою репутацию в глазах Бейкера и увидеть восторженный взгляд Говарда. А ведь она была чьей-то дочерью… Когда зазвонил телефон, он, как когда-то Мелани Дербон, одним прыжком добрался до него, но вместо Памелы услышал в трубке мужской голос, который не мог припомнить.

— Это Филип Челл.

Несколько секунд Уэксфорд вспоминал, кто это такой.

— А… да! Слушаю вас, мистер Челл.

— Айвен просил передать вам, что у него есть кое-что для вас.

«Эта чертова „Утопия“, — подумал Уэксфорд. Но он ошибся.

— Он кое о чем узнал и спрашивает, как лучше поступить: ему приехать к вам или вы приедете сюда?

— А в чем дело? — нетерпеливо поинтересовался Уэксфорд.

— Не знаю, Айвен не сказал. — Голос Челла стал обиженным. — Он никогда ничего мне не рассказывает.

— Может быть, завтра утром? Около десяти у вас?

— Лучше в одиннадцать, — попросил Челл. — Если Айвен узнает, что у нас в десять утра будет гость, то заставит меня встать на рассвете.

В это время Памела просунула в дверь голову и сообщила:

— Мистер Форчун освободится в двенадцать, сэр.

Еще целый час ждать! Почему бы ему за это время не навестить дом на Гармиш-Террас, не откладывая до завтра. Что бы ни сказал ему Тил, это может дать еще какую-нибудь связь между Лавди и Луизой. Он снял руку с микрофона и сказал:

— А что, если я?.. — Но Челл уже положил трубку.

Парадная дверь была открыта, и Уэксфорд вошел в холл. На этот раз он был полон народу. Челл в очаровательном одеянии из хлопка и в высоких сапогах стоял, опершись о перила лестницы, читая красочную почтовую открытку и хихикая от удовольствия. Пегги сидела на краю огромного стола, заваленного газетами, молочными бутылками, и, пытаясь задержать индийца с проституткой, орала на них визгливым голосом, а в это время Лэмонт с ребенком на руках с несчастным видом стоял рядом.

Уэксфорд пожелал всем доброго утра и подошел к Челлу, который, увидев, кто пришел, тут же, словно лампочку, «выключил» улыбку.

— Айвен ушел на весь день, — сообщил он. В последний раз восхищенно взглянув на открытку, он положил ее в карман. — Ничего не могу вам сказать. Только знаю, что, когда он сидел со своими вырезками, то вдруг воскликнул: «О господи!» Видимо, нашел что-то интересное для вас.

— Какие вырезки?

— Он ведь дизайнер. Я думал, вы знаете. Ну так вот, о нем пишут в газетах, журналах, а он вырезает эти статьи и наклеивает их в альбом.

Пегги замолчала, и теперь все присутствующие ждали реакции Уэксфорда. Он тихо сказал Челлу:

— Вы не позволите мне взглянуть на этот альбом?

— Нет, нам нельзя. Знаете, что потом будет? Айвен убьет меня. Он и так нагрубил мне перед тем, как ушел, только за то, что я вчера оставил белье для стирки. Так что я никак не могу вам помочь, мне ни к чему эта головная боль, понятно?

Проститутка захихикала.

— Я чувствую себя очень подавленным, — пожаловался Челл, — собираюсь взять деньги за целый месяц и купить что-нибудь из одежды себе в награду. — Задрав подбородок, он удалился, громко хлопнув парадной дверью.

— Хорошо устроился, — откомментировала Пегги, проведя грязной рукой по лицу и оставив черный след над красивой бровью. — Хорошо жить на содержании у кого-то, правда, Джонни?

— Я же забочусь о ней, разве не так? — пробормотал Лэмонт, обнимая ребенка, чтобы показать, к кому относятся его слова. — Я делаю для нее практически все со дня ее рождения.

— За исключением того времени, когда находишься в пабе.

— Каких-то паршивых три часа в обеденное время! А ты оставляешь меня с ней каждый вечер. Я пошел спать. — Он приподнял малышку к себе на плечо и, подойдя к нижней ступеньке лестницы, бросил на Пегги взгляд, в котором, как показалось Уэксфорду, было больше оскорбленной любви, чем неприязни.

— Послушайте, мистер Как-вас-там, — обратилась к нему Пегги. — Когда вы собираетесь открыть комнату Лавди, чтобы я смогла опять сдать ее? Хозяева уже потеряли четырнадцать фунтов, и это не дает им спать по ночам.

— А что, кто-то хочет снять ее?

— Конечно, вот она. — Пегги указала на проститутку, которая тоже кивнула. — Забавно, не правда ли? Просто обхохочешься! Такой парень, как вы, скорее заплатит семь фунтов в неделю, чтобы не жить в ней.

— Это на два фунта в неделю меньше, чем плачу я, — заметила другая девушка.

— Ну ладно, я не обсуждаю дела хозяев на публике, — раздраженно заявила Пегги. Она спрыгнула со стола, подхватив молочные бутылки. — Лучше спуститесь со мной в нашу берлогу.

Уэксфорд пошел следом за ней, бормоча, что этим делом руководит не он. В подвальной комнате Лэмонт лежал на кровати, уставившись в потолок. Пегги не обратила на него никакого внимания и стала шарить среди писем, лежавших на каминной доске.

— Я ищу какую-нибудь бумажку, — объяснила она, — чтобы вы записали, с кем нужно связаться, чтобы вернуть комнату.

— Может быть, эта подойдет? — спросил Уэксфорд, взяв листок, лежащий сверху кучи грязной бумаги у ножки кровати. Протягивая его Пегги, он заметил, что это была спецификация агентства недвижимости на дом в Брикстоне, выставленный на продажу за 4995 фунтов.

— Нет, эту нельзя. — Лэмонт вскочил с кровати, выхватил бумагу, смял ее и швырнул в закопченное углубление позади электрокамина.

Пегги ехидно заметила:

— Ты же говорил, что выбросишь это, — господи, когда же? — кажется, в позапрошлый выходной. Ну почему не навести порядок, вместо того чтобы валяться целыми днями в кровати?! В любом случае тебе пора вставать, если тебе будет звонить тот парень насчет работы на телевидении. Ты дал ему номер «Великого князя»?

Лэмонт кивнул. Он встал с кровати, подошел к Пегги и обнял ее.

— Эх, тебя только могила исправит, — сказала она, однако не оттолкнув его, и, обратившись к Уэксфорду, произнесла: — Вы можете написать здесь, на обратной стороне этого конверта.

Уэксфорд записал номер полицейского участка Говарда и, взглянув на часы, увидел, что час уже прошел.

Суперинтендент разложил перед собой тщательно восстановленные фотографии и снимки Лавди Морган, сделанные после смерти: голубые глаза, светлые волосы, розовые губы и щеки, но для всякого человека, видевшего смерть, эго была всего лишь посмертная маска, бездушная раскрашенная оболочка.

— Да, губы такие безжизненные, — заметил Уэксфорд. — Неужели вы покажете это ее матери?

— Мы не нашли ее мать, чтобы показывать ей.

— Я нашел, — произнес Уэксфорд и рассказал все, что узнал.

Говард слушал его, согласно кивая, правда с некоторой неуверенностью.

— Лучше привезти ее сюда, — решил он. — Она должна опознать тело. Лучше, чтобы за ней поехал ты. Возьми с собой Клементса и, может быть, женщину-констебля. Думаю, тебе следует поехать прямо сейчас, Рэдж.

— Мне? — уставился на него Уэксфорд. — Надеюсь, ты не станешь посылать меня туда и…

Он чувствовал себя Хасаном, слышавшим о пытках, которым подвергали влюбленных, но, к счастью, не видевшим их и, естественно, испытавшим ужас и возмущение, когда Гарун аль-Рашид велел пытать их в его присутствии.

Говард не был восточным садистом. Он выглядел измученным, худое лицо его побледнело.

— Конечно, я не могу тебе приказывать. Ты — мой дядя, но…

— Никаких «но», и дядя мне не дядя. Я иду, — заявил Уэксфорд.

Он позвонил Мелани, как и обещал. Со слабой надеждой и страхом спросил:

— Слышно что-нибудь о Луизе? — Взглянув на часы, обнаружил, что уже шел второй час, то есть уже могли быть какие-то новости, если бы Луиза позвонила.

— Ни слова, — ответила Мелани.

Так… Надо осторожно подготовить почву.

— Я бы мог… — чуть дыша от страха, продолжил он, — есть люди, с которыми вам надо бы поговорить. Могу ли я приехать к вам прямо сейчас?

— Бейкер говорил, что нам никогда не удастся ее опознать, — сказал Говард. — Для него это будет потрясением. Не делай такое несчастное лицо, Рэдж. Она же должна была быть чьим-то ребенком.

Клементс сел за руль, и они поехали через Гайд-парк, где уже появились нарциссы.

— Не рановато ли? — спросил Уэксфорд с пересохшим горлом.

— С луковицами что-то делают, сэр, как-то обрабатывают их, и нарциссы зацветают раньше положенного времени. — «Клементс, как всегда, знает все обо всем, — раздраженно подумал Уэксфорд, — и умудряется это преподнести так, что просто неприятно слушать». — Не понимаю, почему не дать вещам идти своей чередой и не действовать против природы? А потом ведь займутся кукушками и заставят их прилетать в декабре.

На всех светофорах Кингс-роуд загорался красный свет, поэтому продвигались они медленно, а когда Клементс свернул в арку к Лейсбрук-Плейс, Уэксфорд почувствовал себя совершенно больным, как тридцать лет назад перед экзаменом на должность инспектора. Кирпичная кладка Лейсбрук-Хаус сверкала на солнце словно янтарь, а деревья оставались серебристо-серыми и еще не тронутыми весенней зеленью, но форсития была ослепительно золотой, а маленькие серебристые «букеты», которые он заметил среди подснежников, выглядели как кусты волчьей ягоды, и они были рассыпаны по всей лужайке. Было очень тихо и спокойно. Дом грелся в робких лучах солнца; в воздухе пахло свежестью — и никаких следов выхлопных газов, к которым Уэксфорд уже начал привыкать.

Молодая, довольно энергичная горничная впустила его в дом и сказала:

— Она сообщила мне, что вы придете. Входите и чувствуйте себя как дома. Миссис Дербон наверху с ребенком. — Была ли это новая поденщица, которая воровала вещи и которая могла унести шарф от Гуччи, но не сделала этого? Увидев полицейскую машину, горничная удивилась: — А они?

— Они останутся там, — пояснил Уэксфорд и прошел в комнату, где Дербон показывал ему карты, а его жена открыла душу.

Глава 16

…я боюсь, что словам моим не будет веры; и тем более я этого опасаюсь, что весьма сознаю: если бы не видел я сам, то нелегко было бы меня убедить, чтобы я поверил другому рассказчику.
Уэксфорд не стал садиться, а ходил по комнате, надеясь, что хозяйка не заставит себя долго ждать. Неожиданно на фоне беспокойства о ней ему пришло в голову, что если девушку опознают, то и дело будет закрыто. Луиза Сэмпсон убита, а кто же мог быть ее убийцей, как не ее отчим, Стивен Дербон?

Теперь мотив: его надо было представить себе как можно четче. Мотивов — больше чем достаточно. После разговора с Верити Бейт Уэксфорд больше не сомневался в искренности любви Луизы к Дербону, но в то же время предполагал, что Дербон говорил правду мистеру Бейту. С другой стороны, он вначале был любовником Луизы и испытывал к ней довольно сильное чувство, которое после встречи с ее матерью ослабло. Конечно, это противоречило существующему стереотипу — ведь в данном случае мужчина предпочел взрослую женщину юной девушке, но Уэксфорду нетрудно было представить себе это. В конце концов, мужчина мог любить и двух женщин одновременно. Предположим, Дербон женился на матери потому, что она больше соответствовала его вкусу; почему бы в таком случае не держать дочь в качестве любовницы? Или, может быть, их связь началась после того, как Дербон нашел ее в квартире Адамса, а к тому времени он уже устал от матери?

В таком случае Дербон почти определенно был отцом ребенка Луизы. Уэксфорд тяжело опустился на стул, когда вдруг подумал, что этим ребенком могла быть Александра. До этого момента он особенно не размышлял о словах Луизы, которые ему сообщил Адамс, о том, что ее мать не могла иметь детей. В конце концов, Луиза говорила, что тогда ей было только пятнадцать лет. Она могла ошибаться и незначительное хирургическое вмешательство посчитать серьезной операцией. Если же говорила правду, то Мелани Дербон не могла быть матерью Александры. Однако ее муж мог принести в дом своего собственного ребенка — его и Луизы. А Мелани могла и не знать, чей это ребенок, которого Дербон мог усыновить «через третьих лиц».

Александра — приемный ребенок… или, точнее, усыновленный одним из родителей. Тогда становится понятным довольно безразличное отношение матери к маленькой девочке и страстное обожание отца — родного отца.

Да где же она и чем занимается столько времени? Почему не спускается? Уэксфорд слышал шум ее шагов, но больше ни звука. Луиза могла угрожать Дербону (особенно если он начал охладевать к ней) рассказать матери об их связи и о ребенке. Вполне реальная угроза. Луиза была не просто молодой девушкой и его любовницей, но и его падчерицей. Мелани, безусловно, сразу же оставила бы его, если бы узнала об этом. Очень серьезный мотив для убийства.

Это разумное объяснение пришло ему в голову, когда он обнаружил в дамской сумочке Лавди-Луизы номер телефона офиса Дербона. Хотя вполне естественно, что звонить ему на работу было для нее привычным делом! Возможно, именно ему она и звонила двадцать пятого февраля… Нет, этого не может быть, потому что в этот день и в это время она звонила матери.

Конечно, все это надо было как следует обдумать. Может быть, миссис Дербон поможет ему, если только спустится вниз. Он снова почувствовал боль за нее, но теперь эта боль усугублялась все более укреплявшимися в нем подозрениями о виновности ее мужа. Шаги прекратились, и послышался крик Александры, но это было скорее «ворчание» от недовольства, чем от боли или страдания. Уэксфорд глянул на часы и увидел, что находится здесь уже почти четверть часа. Может быть, поискать горничную и попросить ее…

Дверь открылась и вошла миссис Дербон с ребенком на руках. Она была одета более элегантно, чем в предыдущие их встречи; уложенные в прическу волосы покрыты лаком, а на лице — тщательно наложенный макияж.

— Ах, мистер Уэксфорд, мне страшно неудобно, что я заставила вас так долго ждать. — Она высвободила одну руку и протянула ее ему. — Моя бедная малышка так мучается с зубами. Я пыталась переодеть ее и успокоить. Вижу, вы с подкреплением, — заметила она и пошутила: — Не волнуйтесь, я буду вести себя спокойно.

Будет ли? Понимает ли она, что не сможет? Он предпочел бы, чтобы она выглядела не такой счастливой и ухоженной, так тщательно уложившей волосы и укачивающей ребенка.

— Миссис Дербон, — начал он, — я хотел бы…

— Садитесь, мистер Уэксфорд. Вы ведь можете присесть на минутку, не так ли?

С трудом он опустился на край стула. Сообщать кому бы то ни было плохие вести — дело очень трудное, но сообщать их такому радостному и довольному жизнью человеку, какой сегодня была Мелани…

— У нас действительно немного времени, — проговорил он. — Нас ждет машина и…

— Но нам не надо никуда ехать. Все в порядке. Моя дочь позвонила мне сразу же после вас.

В животе у него что-то перевернулось — так у него иногда случалось в лифте, — и слегка вспотели ладони. Он не мог говорить — просто уставился на нее, слегка наклонив голову, а она победно улыбалась ему. Частица ее радости каким-то образом передалась Александре, лежавшей на софе; малышка перестала плакать, перевернулась на спину и засмеялась.

— Вы уверены? — спросил Уэксфорд (голос его прозвучал скорее как кваканье). — Вы уверены, что это была ваша дочь?

— Конечно, уверена! Если немного подождете, то увидитесь с ней. Она придет сегодня вечером. Разве это не чудесно! Правда ведь?

— Чудесно, — ответил он.

— Зазвонил телефон, и я подумала, что это вы зачем-то снова звоните. — Она говорила быстро, охотно, совершенно не замечая, в какой шок повергли его ее слова. — Я взяла трубку и услышала гудки. Как только их услышала, то все поняла. Потом она сказала: «Здравствуй, мама». О, это так чудесно! Я попыталась связаться с вами, но вас уже не было. Я сразу же села и съела невероятно огромный обед — уже несколько дней я не могла взять в рот ни крошки. Потом поднялась наверх и, сама не знаю почему, стала примерять все платья подряд.

Уэксфорд вымученно улыбнулся. Александра засмеялась над ним, дрыгая ножками.

— Вы останетесь, чтобы встретиться с ней?

— Нет. Не думаю, что кто-то мог бы усомниться в ваших словах, миссис Дербон. Пойду скажу сержанту, чтобы он не ждал меня, а потом вы расскажете мне кое-какие детали…

В это время Клементс донимал женщину-полицейского одной из своих лекций. Размахивая руками, он с важным видом разглагольствовал о переменах и разложении, утопиях и антиутопиях, прошедшей славе и современном упадке. Уэксфорд просунул голову в окно машины:

— Передайте мистеру Форчуну, что ничего не вышло. Девушка нашлась.

— Вот здорово! — искренне воскликнула женщина-полицейский.

Клементс покивал с выражением мрачного удовлетворения и завел мотор:

— Будьте уверены, теперь она будет рассказывать сказки и доставит еще кучу неприятностей только для того, чтобы разобраться с матерью.

— Да прекратите вы, наконец! — грубо оборвал его Уэксфорд, понимая, что не должен так разговаривать с человеком, который хорошо к нему относился, был добр и гостеприимен, но в этот момент он ничего не мог с собой поделать. Уэксфорд увидел, как лицо Клементса побагровело и исказилось от обиды, но снова вернулся в дом.

Александра жадно грызла свое кольцо для зубов, а в это время ее мама сходила за копченой лососиной и шампанским, которое достала из экстравагантного холодильника мужа, и поставила все это на поднос. «Настоящее жертвоприношение, — подумал Уэксфорд. — Ты всегда была, есть и будешь моей дочерью, и все, что есть у меня, — твое…»

— Где она была? С чем было связано это исчезновение?

— Она собирается замуж. За того парня, Джона. Думаю, Луиза жила с ним, — пояснила миссис Дербон. — В их отношениях были спады и подъемы, но, кажется, они действительно любят друг друга. Он женат, но с женой не живет, — это ужасно, правда? Жениться и развестись, когда тебе нет еще двадцати пяти! Он собирается развестись перед новым бракосочетанием. Иза обо всем этом знала, когда звонила мне в последний раз, но не хотела говорить до тех пор, пока все не уладится. В этом — вся Иза: всегда осторожная, всегда скрытная. Теперь она так счастлива!

Уэксфорд натянуто улыбнулся. Мелани, наверное, подумала, что он осуждает ее. Ну и пусть думает. Осознание того, что он так безнадежно ошибался, и последовавший за этим шок начали захватывать его; страшно захотелось бежать на вокзал Виктория, сесть в поезд и уехать. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо совершал подобную грубейшую ошибку, и воспоминание о том, как нетерпелив и настойчив был с Говардом, заставляло его злиться на все и вся.

Теперь, оглядываясь назад, Уэксфорд понимал, что, хотя некоторые обстоятельства жизни двух девушек и совпадали или, по крайней мере, были сходными, все же Лавди никогда не была такой, как Луиза. Он спрашивал себя, как такая богатая девушка, как Луиза, могла до ужаса бояться вечеринок или зайти в паб; как такая девушка могла отказаться от комфорта и предпочесть какую-то сектантскую церковь. Если Луизе, которая была подругой Дербона еще до его знакомства с ее матерью, нужен был номер телефона его офиса, она бы не стала носить его в сумочке, а давно выучила бы наизусть. Теперь Уэксфорд понимал, что все это было невозможно. Почему же он не понял этого раньше? Потому что отчаянно хотел доказать свою способность раскрыть дело и для этого пожертвовал правдой ради нелепых предположений? Он был виноват в том, что, пытаясь поставить ловушку Бейкеру, сам сформулировал теорию и подгонял под нее факты. Слава была для него важнее правды.

— До свидания, миссис Дербон, — произнес он и не вполне искренне добавил: — Очень рад за вас.

На пороге дома она пожала Уэксфорду руку, глядя поверх его плеча. Ждать ей пришлось недолго: пересекая Лейсбрук-сквер, Уэксфорд заметил девушку, шедшую от Кингс-роуд и скрывшуюся затем в тени арки. Девушка была изящной и красивой, но совершенно не походила на умершую Лавди с фотографии Говарда.

Обзывая себя последним идиотом, Уэксфорд прошел пешком несколько миль до Челси. Вскоре ему предстояло встретиться с Говардом. Теперь Клементс ему, наверное, скажет, да он и сам подумает, как неразумно было поддаваться родственным чувствам и прибегать к помощи дяди. Обо всем расскажут и Бейкеру, а тот будет качать головой, в душе насмехаясь над ним.

Наконец он подошел к дому на Тереза-стрит, надеясь, что никого там не застанет, но обе женщины были дома, а с ними и третья — невестка Дениз, которая осведомилась о его здоровье, заметив, что в его возрасте это — самое главное, и заверила, что, если он захочет, она сможет принести ему из ее книжного магазина несколько экземпляров «Утопии».

— Все мы ошибаемся, Рэдж, — мягко заметил Говард, когда они сели обедать. — Послушай, Рэдж… ты ведь знаешь, мы вовсе не соперничаем ради того, чтобы получить какую-нибудь награду. Мы просто работаем.

— Сколько раз говорил я эти или похожие слова своим подчиненным! — вздохнул Уэксфорд и изобразил улыбку. — Можешь смеяться сколько тебе угодно, но на прошлой неделе мне действительно что-то подсказывало, что я на верном пути, чтобы раскрыть это загадочное дело и сделать то, что не удалось многим из вас. А вы бездельничали и вздыхали, наблюдая как я рассуждаю.

— Но мне кажется, что в действительности жизнь и реальная полицейская работа заключаются не только в этом, — возразил Говард. Уэксфорд подумал, что ему следовало бы добавить, что его дядя все же дал им несколько полезных советов, однако на самом деле этого не было, поэтому Говард не мог такого сказать. Вместо этого он почти великодушно заметил: — На твоем месте я бы чувствовал себя точно так же.

— И все же странно, почему я был так уверен, что это именно та девушка?

— И меня убедил, а Бейкер не соглашался с этим. Я знаю, он тебе не нравится, и признаю, что у него мерзкий характер, но он очень редко ошибается, это факт. Даже в трудные времена, когда Бейкер переживал развод, а кроме того, была проблема с будущим ребенком — поэтому он и находился в большом нервном напряжении, — все же это никак не отразилось на работе. Если Майк говорит, что Грегсон виновен — а он на этом собаку съел, — значит, очень высока вероятность того, что Грегсон действительно виновен.

— Однако он не намного продвинулся, чтобы доказать это, — довольно раздраженно подчеркнул Уэксфорд.

— Представь себе, Бейкер очень здорово продвинулся. Ему удалось разрушить алиби, связанное с этим «Сайк-клаб». Двое из мужчин, которые были там с Гарри Слейдом, раскололись и признались, что они вообще не видели Грегсона после восьми часов. И еще одно. У подружки Слейда — ну, помнишь, та, что, по его словам, играла с ним в прошлую субботу в «Монополию», — есть судимость. Теперь Бейкер будет использовать другой подход к Грегсону, и надеюсь, удастся обойтись без этого чертова мистера де Трейнора.

Уэксфорд достал пару таблеток и обратил внимание, что их в бутылочке осталось совсем немного. Теперь никто не сможет упрекнуть его в том, что он здесь не лечился.

— Думаю, завтра я не поеду с тобой, Говард, — сказал он. — В субботу мы уезжаем, надо упаковывать вещи…

— Да брось ты, Дора сама с этим справится! — Говард оглядел фигуру дяди. — Единственное, что тебе надо упаковать, — это журнальчик в дорогу.

Уэксфорд подумал о Лэмонте, молодом сильном сопернике. Не потому ли он избегал будущего разговора с ним, что чувствовал свою физическую слабость? Возможно. Внезапно Уэксфорд почувствовал, как глубоко деморализовала его болезнь. Он стал бояться устать, промокнуть, заболеть и из-за всех этих страхов потерпел неудачу. Не было ли это на самом деле боязнью перенапряжения, которая заставила его потерять утро на Гармиш-Террас вместо того, чтобы отправиться в Сомерсет-Хаус, где поверхностный обзор шедевров уберег бы его от последующих ошибок? Полицейский участок Кенберн-Вейл — не для него, и Говард, при всей его доброте, это знал.

— Послушай, Рэдж, кажется, у меня сегодня есть свободное время, и я смогу наверстать пробел в знаниях и прочитать короткие рассказы русских писателей, которые принесла невестка. Любопытные вещи, тебе не кажется? Мне хотелось бы услышать твое мнение…

Опять болтовня о литературе.

Через два часа после четырех прочитанных рассказов Говарду позвонили по телефону. Уэксфорд подумал, что Грегсон сознался. Упорный и безжалостный Бейкер, который собаку съел на допросах, в конце концов сломал его.

Однако, когда племянник вошел в комнату, он понял по его лицу, что все не так просто.

Говард вовсе не казался довольным.

— Грегсон удрал, — сообщил он. — Бейкер решил отправиться с ним в этот «Сайк-клаб»; Грегсон, как всегда, молчал и вдруг пустил в ход не язык, а кулаки: он сильно ударил Бейкера и уехал на чужом автомобиле. Бейкер ударился о высокий стул у стойки бара и раскроил голову стеклом от разбившегося стакана.

— Ох, бедный мистер Бейкер! — воскликнула Дениз, входя из кухни с большой белой вазой, полной пармских фиалок.

— Ты совершенно не слушаешь, что тебе говорят. Сейчас же дай ее мне или Рэджу! Она очень тяжелая для тебя.

— Вам быстро удастся поймать Грегсона, — предположил Уэксфорд.

— Слава богу, да. К завтрашнему утру он будет сидеть под замком.

— Тебе придется колесить по всему Кенберну, дорогой? — полюбопытствовала Дениз, продолжая сжимать в объятиях вазу.

— Не мне. Я собираюсь спать. То время, когда я колесил в полицейской машине по городу, гоняясь за преступниками, уже в прошлом. Ты, наконец, отдашь это?

Говард и дядя одновременно протянули руки, чтобы взять вазу, которая, кажется, весила килограмм двадцать. Отчасти потому, что Говард уже протянул руки, отчасти от страха поднять такой большой вес Уэксфорд в последний момент отдернул руки. Ваза всей своей тяжестью грохнулась на ковер с глухим звуком; земля, оторвавшиеся листья, розовые и фиолетовые лепестки разлетелись на стены и обсыпали светлый, безукоризненно чистый до этого момента брюссельский ковер.

Дениз вскрикнула так громко, что Уэксфорд не услышал стона Говарда. Бормоча извинения, хотя любые извинения были бы недостаточными, опустившись на колени прямо в грязь, он старался сгрести землю руками, но от этого становилось только хуже.

— В конце концов, ваза не разбилась, — глупо заметил он.

— Да черт с ней, этой паршивой вазой, — отреагировал Говард. — Что это со мной? — Он рухнул на стул, осторожно рассматривая свою правую ступню. — Эта штука упала прямо мне на пальцы.

Дениз села посреди этой разрухи и разрыдалась.

— Мне ужасно жаль, — жалким голосом бормотал Уэксфорд. — Я хотел… Я хочу сказать, что если я могу что-нибудь?..

— Лучше оставь это, — попросила Дениз, вытирая глаза. — Я сама разберусь. Оставь это мне. Иди спать, дядя Рэдж.

Несмотря на боль, побледневший, Говард, как всегда вежливо, проговорил:

— Забудь об этом. Ты ничем не можешь помочь, Рэдж. Просто у тебя еще нет достаточного опыта, чтобы обращаться с такими вещами. Ничего удивительного, что ты выпустил ее из рук. Господи, моя нога! Надеюсь, я ничего не сломал.

Он подхватил свои туфли и захромал к двери. Дениз взяла совок и стала собирать в него не пострадавшие растения, пытаясь их спасти, а Дора, услышав шум, спустилась и стала стирать кусочки земли с обоев.

С несчастным видом глядя на женщин, Уэксфорд размышлял над последним замечанием племянника, улавливая в нем тайный смысл.

Глава 17

…в бурю не надобно оставлять корабль, хотя и не в силах ты унять ветер.
Утром нога Говарда разболелась еще больше, но он отказался отправиться к врачу, заявив, что ему необходимо вовремя быть в Кенберн-Вейл.

— Но ты не сможешь вести машину, дорогой, — настаивала Дениз. Она до рассвета чистила ковер и теперь выглядела совершенно измученной. Переведя взгляд с большого неистребимого пятна на ковре на опухшую ногу мужа, Дениз заметила: — Ты ведь с трудом ходишь.

— Не важно. Я вызову водителя по телефону.

— А может быть, дядя Рэдж?..

Они посмотрели на Уэксфорда: Говард — с сомнением, Дениз — с выражением, в котором читалось убеждение, что если человек способен отказаться от йогурта в пользу бекона с яйцами, то он вполне может вести машину по Лондону в час пик. Уэксфорд потерял всякий интерес к делу Морган, и его охватил приступ малодушия, как только он подумал о том, что ему придется встретиться с Бейкером и Клементсом, которые уже знали о его позорном провале. Почему он был так глуп и сразу отправился искать склеп Монфортов? Нет уж, сейчас было бы лучше, чтобы Говард послал за водителем.

Уэксфорд хотел было пожаловаться на боль в глазу, — между прочим, в последние дни он действительно снова стал чувствовать покалывание, — как Дора неожиданно заявила:

— Конечно же Рэдж отвезет тебя, дорогой. Это самое малое, что он может сделать за то, что уронил эту махину тебе на ногу. А потом может вернуться и отдохнуть, правда, дорогой?

— Давай ключи, — покорно согласился Уэксфорд. — Надеюсь, ты понимаешь, что я никогда не ездил по лондонским улицам.

Однако все оказалось не так страшно: сосредоточившись, он влился в стадо сигналивших и толкавшихся диких животных, в котором автомобилисты из Кингсмаркхема были похожи на овец, и это заставило его забыть о боли в глазу и о волнении. Грегсон был уже в камере — его нашли в Санбери, в доме сестры. Говард, теперь почувствовавший уверенность в себе, потому что нападение на офицера полиции и угон автомобиля — преступления, которые не мог обсуждать даже мистер де Трейнор, волоча ногу, пошел поговорить с Грегсоном. Уэксфорд решил сбежать и попасть домой, пока не начался дождь; для этого он поспешил воспользоваться полусекретным выходом. Ему показалось удачным, что если травма Говарда была недостаточно серьезной для того, чтобы на время отстранить его от работы, то у Бейкера дело обстояло совсем иначе, но каково было его удивление, когда, спускаясь в один из глубоких переходов, окрашенных зеленой краской, он лицом к лицу столкнулся с инспектором, у которого была перевязана голова.

Ему не оставалось ничего другого, кроме как остановиться и спросить его о самочувствии.

— Жить буду, — коротко бросил Бейкер.

Единственным вежливым замечанием на такой нелюбезный ответ было «Надеюсь». Сказав это, Уэксфорд искренне порадовался, что не случилось хуже, и пошел дальше.

— О, мистер Уэксфорд! Вам осталось еще несколько дней отпуска, не так ли?

Это прозвучало как первый шаг к примирению. У Уэксфорда было так плохо на душе, что он был признателен за любое проявление сердечности.

— Да, я уезжаю из Лондона в субботу.

— Тогда вам надо постараться побывать в Биллингсгейте. Там полно красной селедки, а в Смитфилде можно увидеть диких гусей. — И Бейкер сам, как гусь, загоготал над собственной шуткой.

Этот смех и покровительственное похлопывание по плечу не сделали его замечание менее оскорбительным. Глупо было на него обижаться. Невероятно довольный собой, инспектор зашел в лифт и закрыл за собой дверь. Уэксфорд стал спускаться по лестнице. Больше не было смысла не пользоваться главным входом.

Внезапно ему показалось нелепым избегать встречи с Клементсом. В конце концов, разница в их положении не допускала каких бы то ни было насмешек, тогда как, зная характер Бейкера, к нему можно было относиться более снисходительно. Пройдя последний пролет, он вдруг увидел свое отражение в окне, которое из-за кирпичной стены позади него превратилось в огромное мрачное зеркало. Перед ним стоял крупный пожилой мужчина в помятом плаще; каждая черточка его лица, в котором всегда светились ум и мудрость, теперь отражала одновременно разочарование и раздражение испорченного капризного ребенка и горечь постаревшего человека. Он расправил плечи и перестал хмуриться. В конце концов, что такого произошло, чтобы позволять маленьким неудачам брать над собой верх?! И как можно было так опуститься при его-то звании! Он должен не только не избегать Клементса, но, наоборот, розыскать его и извиниться за свое вчерашнее поведение и, что еще важнее, попрощаться. И как только он мог подумать — уехать из Кенберн-Вейл навсегда и хотя бы формально не попрощаться с дружелюбным сержантом?!

Большой холл был пуст, только два человека в униформе стояли за длинной стойкой, где давали справки. Один из них вежливо предложил посмотреть, находится ли сержант в здании участка. Уэксфорд присел в неудобное черное кожаное кресло и стал ждать. Было еще только десять часов. Начался дождь, и брызги покрыли сводчатые окна по обеим сторонам от входа. Видимо, прогноз метеоцентра о глубоком циклоне на юго-востоке Англии был верным. Если погода немного улучшится, он позвонит Стивену Дербону и напомнит ему о поездке, которую тот обещал. Это будет для него гораздо приятнее, чем допросы. Уэксфорд чувствовал себя так, словно он был в каком-то долгу перед Дербоном. Нет, в данном случае он должен был не извиняться перед человеком, которого заподозрил в убийстве, а сделать дружественный жест за такие абсурдные и необоснованные подозрения. Уэксфорд прекрасно понимал, как можно испытывать чувство вины только от того, что плохо о ком-то подумал, хотя никогда и не выразил эти мысли словами.

Он засомневался, не станет ли их встреча напоминанием о его глупости, заставившей Клементса покраснеть, как тот вдруг оказался перед ним. Уэксфорд поднялся, не испытывая никакой жалости к себе и в то же время ни в чем себя не обвиняя. Через два часа Клементс будет обедать с женой и Джеймсом — это будет его последний обед в испытательный срок. А может быть, вообще последний обед с Джеймсом?

— Сержант, я хотел бы извиниться за то, как разговаривал с вами вчера.

— Все в порядке, сэр. Я уже забыл об этом.

Конечно, забыл; сейчас у него в голове было совсем другое.

Уэксфорд мягко и искрение сказал:

— Завтра у вас очень важный день, не так ли?

И как только это произнес, понял, что не стоило ему поднимать эту тему. До этого момента он не представлял себе, в каком напряжении жил и работал Клементс, — напряжении, которое с каждым днем становилось все мучительнее. Теперь оно выразилось в невероятных усилиях сержанта сохранить на лице обычное приветливое выражение воспитанного человека; он даже пытался изобразить улыбку. Уэксфорд видел, что Клементс не может говорить, тревога, заполнившая каждый уголок его души и все его мысли, совершенно уничтожила его страсть к морализированию и стремление все критиковать. Он был совершенно опустошен и, словно зверь, хотел лишь одного — удержать своего детеныша.

Они посмотрели друг на друга, смущенный Уэксфорд и сержант, болтливость которого куда-то исчезла, онемевший от паники и ужаса в ожидании завтрашних событий.

— Я отпросился на завтрашнее утро, а может быть, и на весь день. — Сглотнув, он замолчал. — Зависит от… моей жены… и от того, как они…

— Мы больше не встретимся с вами. — Уэксфорд протянул руку, и Клементс крепко сжал ее, словно это был якорь спасения. — Прощайте, сержант, и всего наилучшего вам завтра.

— Прощайте, — отозвался Клементс. Он отпустил руку Уэксфорда и вышел под дождь даже не подняв воротник пальто. Проезжавшая мимо машина забрызгала его, но он этого не заметил. Раньше подобное небольшое происшествие послужило бы поводом для целой речи, обличающей современные манеры, но и оно даже поверхностно не задело сознание Клементса.