— Конечно, нет. Кстати, я ни разу не проверял его кровь на холестерин. — Розенберг задумался. — Большинство лега… Извините, я не хотел вас обидеть, большинство полицейских все еще предвзято относятся к геям. Ну, думаю, вы сами слышали не раз всякие пошлости про гомиков и все такое. Вы тоже таких же взглядов? Да нет, видно, что нет. Но парикмахеров и танцовщиков, уверен, считаете гомосексуалистами. Ненастоящие мужчины. Когда-нибудь читали Жене?

— Немножко и давным-давно. — Уэксфорд постарался припомнить хоть одно название, и это ему удалось. — «Леди цветов».

— Я-то имел в виду «Разлад души». Жене лучше прочих дает понять, что геи могут быть такими же крутыми и безжалостными, как гетеросексуалы. А то и похлеще. Так что, помимо дамских портных, среди них встречаются и убийцы, и воры, и грабители.

— Вы хотите сказать, Джем Хокинг — один из них?

— Джему не пришлось испытать преследования, — ну, чтобы скрывать свою гомосексуальность; он, правда, и не трубил о ней во всеуслышание, но одна из причин, почему он попросился сюда, — чтобы в открытую говорить о гомосексуализме с другими. Проговаривать проблему день за днем, откровенно, в присутствии других. Знаете, против того мира, откуда он родом, больше всего предубеждений. Ну а потом он заболел.

— Спид?

Сэм Розенберг метнул в него быстрый взгляд.

— Вот видите, что приходит в голову прежде всего, стоит только заговорить о гомосексуальном сообществе? Должен сказать, через год-другой среди гетеросексуалов спид будет встречаться не реже. Это болезнь не геев. Правильно?

— Так Хокинг болен Спидом?

— Он вирусоноситель. Получил осложнения после гриппа. В «Ройял оук» была эпидемия, и Хокинг перенес его хуже, чем другие. Достаточно тяжело, чтобы загреметь в лазарет на неделю. Если повезет, к концу недели вернется обратно. Но он уверен, что у него — спидозависимая пневмония, а я просто сдрейфил и не решаюсь сказать ему правду. Вот потому он решил, что умирает, и попросил встречи с вами.

— Интересно, зачем?

— Этого уж я не знаю. Я не спрашивал, да если б и спросил, он не ответит. Хочет поговорить с вами. Кофе?..



Джем Хокинг был того же возраста, что и доктор, только смуглый и темноволосый, с недельной давности щетиной на щеках и подбородке. Будучи наслышан о новомодных веяниях в медицине, Уэксфорд ожидал, что Хокинг встретит его при полном параде, сидя на стуле, но тот оказался в постели. Видок у него был похуже, чем в свое время у Дэйзи. Руки, покоившиеся на красном одеяле, казались темно-синими от татуировки.

— Как дела? — Уэксфорд опустился на стул.

Хокинг ответил не сразу. Сначала поднес к губам

синеватый палец, потер их. Затем произнес:

— Неважно.

— Вы хотели рассказать мне о том, когда вы были в Кингсмаркхэме. Правильно?

— Прошлым маем. Ну что, сразу дымком запахло? Вот только костры уже отгорели.

— Некоторые, — кивнул Уэксфорд.

— Я умираю. Вам уже сказали?..

— Если верить врачу, не совсем так.

По лицу Джема Хокинга мелькнула кривая усмешка.

— Так они вам правду и скажут, — фыркнул он. — Даже здесь. Правду вообще мало кто любит — ни здесь, ни на воле. Кишка для нее тонка. Потянется куча подробностей, душа наизнанку. Того и гляди кого заденешь, да что ни скажи, только одно докажешь — какой ты ублюдок. Никогда в головенку не приходило?..

— Случалось, — отозвался Уэксфорд.

Похоже, что Хокингу меньше всего нужны от него подтверждения своих слов. Он помолчал, потом продолжил:

— Всю жизнь только и делаешь, что талдычишь: я ненавижу вас, ненавижу… Вот и вся правда. Или еще: я хочу сдохнуть, только боюсь этого, мать вашу… — Он судорожно вздохнул. — Я знаю, что умираю. Сначала один приступ, потом будет другой, сильнее, а с третьего сыграю в ящик. А то и еще раньше. Дейн загнулся хреново быстро.

— Кто такой Дейн?

— Может, успею сказать, прежде чем сдохну… Теперь уже можно… Чего мне терять-то? И так уже все потерял, кроме жизни, теперь вот и ей каюк. — Лицо Хокинга как бы сузилось, глаза ближе сдвинулись к переносице. Один из самых отвратительных типов, подумал Уэксфорд, с какими ему когда-либо приходилось иметь дело. — Хотите узнать кой о чем? Последняя радость, что мне осталась, — потрепаться с людьми о себе на краю могилы. Им, видишь ли, не по себе, а мне удовольствие: мои слова им поперек горла.

— Мне поперек не встанут.

— Да ладно, коп проклятый, чего ты ждал-то?

На этой фразе в палате возник санитар в джинсах и коротком белом халате. Когда Уэксфорд был помоложе, их называли «медбрат». Точно-точно, так и говорили: «медбрат» и «врачиха». Ни малейшего намека на сексизм, желания подчеркнуть половую принадлежность, просто ясное отражение, чего люди ждут от того или другого пола.

Уловив последние слова Хокинга, санитар зачитал долгую проповедь: зачем же грубить, Джем, никакой для того нет причины, грязные слова не помогут, лучше принять антибиотики, ведь все равно пора…

— A-а, все ни к черту, — буркнул Хокинг. — Пневмония — это вирус, ну? Все вы тут умники долбаные…

Уэксфорд терпеливо ждал, пока Хокинг, слабо протестуя, проглотит свои таблетки. Выглядит он и вправду совсем больным. И впрямь поверишь, что на смертном одре. Выжидая, пока санитар уйдет, Хокинг, повесив голову, внимательно разглядывал синеватые рисунки на руках.

— Спрашиваете, значит, кто такой Дейн? Сейчас объясню. Дейн жил со мной. Дейн Бишоп. Дейн Гейвин Дэвид Бишоп, если полностью. Ему и было-то всего двадцать четыре.

Казалось, в воздухе повисла фраза, готовая сорваться с его губ: «Я любил его». Уэксфорд прочел ее на лице Хокинга, но никаких сентиментов в отношении преступников не испытал. Тем более к убийце, забившему старуху молотком. И что из этого? Возможно ли любовью искупить вину? Возможно ли одной любовью возвысить человека?

— Мы вместе провернули то дельце в Кингсмаркхэме. Да вы уж об этом пронюхали. Еще до того, как ехать сюда, иначе только б я вас и видел.

— В какой-то степени это так… — согласился Уэксфорд.

— Дейну нужны были деньги на лекарство. Американское, но его можно достать и здесь. Название из трех букв, но это неважно.

— АЗТ.

— А вот и нет, головастый. Этот называется ДДИ. Дидеоксийнозин. В этих дерьмовых больницах его не достать.

Даже не пытайся оправдываться, мысленно оборвал его Уэксфорд. Надо было раньше думать. Он вспомнил о сержанте Мартине, глупо и безрассудно отчаянном, — умнице, добряке, честнейшем и добропорядочнейшем Мартине, из тех, кого называют солью земли.

— Этот Дейн Бишоп — он мертв?

Джем Хокинг молчал, не сводя с него глаз, взгляд источал ненависть и боль. Ненависть — оттого, что не вышло смутить полицейского, подумал Уэксфорд. Может, и весь смысл этого эксперимента, «признания», так сказать, — добиться его смятения, в котором Хокинг надеялся обрести удовлетворение.

— Умер от спида, надо полагать, — сказал вслух Уэксфорд. — И не очень давно.

— Умер раньше, чем удалось раздобыть это лекарство. Под конец все завертелось со страшной скоростью. Мы видели вашу листовку, его фото, и все прочее. Это вам не прыщ дерьмовый.

— У него было оружие, — сказал Уэксфорд. — Откуда?

— Вы меня спрашиваете? — Хокинг небрежно пожал плечами. — А то вы не знаете: достать пушку — совсем не проблема, если приспичит. Мне он не докладывал. Была и была, вот и все. «Магнум». — Он снова кинул на Уэксфорда косой взгляд. — Он выбросил пушку, взял и вышвырнул, когда уходил из банка.

— Ага-а, — тихо, почти про себя проговорил Уэксфорд.

— Боялся, что по ней его вычислят. Он тогда уже болел, а болезнь ослабляет. Превращает тебя в старика. Всего-то двадцать четыре года, а еле ноги таскал. Потому-то он того умника и прихлопнул: не выдержал напряга. Слабоват был. Я прикрывал отход, меня даже не было рядом, когда он пальнул в него.

— Вы жили вместе. Вы знали, что у него есть оружие.

— А я разве говорю «нет»?

— Вы купили автомобиль на имя Джорджа Брауна?

Хокинг кивнул.

— Купили тачку, немного шмотья за налик — боялись эти деньги держать. Считали, что тачку потом можно и перепродать. Я завернул их в газету и сунул в мусорный бак. Потом тачку загнали — неплохо придумано, а?

— Это называется «отмыванием денег», — холодно заметил Уэксфорд. — Когда речь идет о другом уровне.

— Он умер, так и не достав лекарства!

— Это я уже слышал.

Джем Хокинг приподнялся с подушки.

— Ну ты, ублюдок поганый! Да встреть я тебя в другом закоулке «системы», там, где я раньше срок мотал, тебя бы один на один со мной не оставили!

— Да что ты можешь-то, Джем? — Уэксфорд поднялся со стула. — Я же тебя уложу одной левой. Не выгорело у тебя вывести меня из равновесия. Даже произвести впечатления не сумел.

— Это все болезнь долбаная, — пробормотал Хокинг. — Подыхающему место только на свалке…

— Я бы так не сказал. Закон не освобождает и умирающего от обвинения в убийстве и ограблении.

— Ты не посмеешь!..

— Посмею, — кивнул Уэксфорд, выходя из палаты.

Поезд примчал его обратно в Юстон под проливным дождем, хлеставшим без передыху всю дорогу от Виктории до Кингсмаркхэма. Едва добравшись до дому, он набрал номер Шейлы и услышал ее голос — ледяной голос леди Макбет, потребовавшей: «Дай мне кинжалы!». Только Шейла требовала сообщений.

Глава 15

Наверное, с этим вполне бы справился Бэрри Вайн, а может, и Карен Мэлахайд, но Уэксфорд решил допросить его сам. Похоже, его ранг испугал Фреда Гаррисона — копию своего брата, правда, копию низкорослую, нервную и состарившуюся. Уэксфорда интересовало, когда он последний раз возил Джоан Гарланд в Тэнкред-хаус, и Гаррисон, покопавшись в записях, нашел дату: вторник, четыре недели назад.

— Близко бы к ней не подошел, знай я, чем это обернется, — пробурчал Гаррисон.

Уэксфорд тотчас забыл о себе и своих несчастьях.

— Для вас это ничем не обернется, мистер Гаррисон. Вы видели миссис Гарланд или говорили с ней во вторник одиннадцатого марта?

— Да в глаза ее не видал с того самого дня, я ж говорю, с двадцать пятого февраля.

— Ну а в тот день как все происходило? Она позвонила вам, попросила отвезти в Тэнкред-хаус — в котором часу? В восемь? Восемь пятнадцать?

— Близко б не подпустил ее, знай только, чем все кончится… Уж поверьте. Позвонила она, как всегда, часов в семь, сказала, что ей нужно в Тэнкред-хаус к половине девятого. Я ответил, как обычно, что подхвачу ее в начале девятого, времени навалом, но она уперлась. Сказала, что боится опоздать, и попросила приехать без десяти восемь. Ну, говорю, мы будем в Тэнкред-хаус в десять — пятнадцать минут девятого. Если ехать кратчайшим путем, так оно и получится, но она ведь не слушает! До смерти боялась опоздать. Так всегда. Временами она просила меня подождать ее с часок, я тогда улучал минутку, чтобы навестить брата.

Эта сторона Уэксфорда мало интересовала. Он продолжал долбить свое:

— Вспомните, она точно не звонила вам одиннадцатого марта?

— Да поверьте, как на духу. Зачем мне чужие беды?

— Как вы считаете, не могла она воспользоваться другим такси?

— С чего это вдруг? Жаловаться ей не на что. Она всегда повторяла: «Что бы я делала, Фред, если б не ты?» А потом обычно добавит, что может довериться только мне.

Похоже, ничего больше из этого невротика ему не выудить. Оставив Гаррисона, Уэксфорд вернулся в Тэнкред-хаус. Он сам сел за руль, двинувшись в направлении Помфрет-Монакорума: этой дорогой он ехал всего второй раз. После вчерашнего дождичка день выдался мягкий и приятный. Лес, казалось, был напоен жизнью — спокойной, волнующей, молодой жизнью, привычной для ранней весны. Дорога на усадьбу закручивалась спиралью, убегая вверх по пологому, поросшему лесом холму. Для первой листвы было еще рановато, если не считать боярышника, уже укутавшего окрестности зеленоватым туманом, да диких слив, прикрывшихся белоснежными гипюровыми вуалями первых соцветий.

Уэксфорд ехал медленно. Едва отвлекшись мыслями от Фреда Гаррисона с его непонятными страхами, он тут же вспомнил о Шейле. И едва сдержал стон. В памяти с необыкновенной ясностью отпечатался их последний разговор, каждое едкое слово и колкая фраза. «…Ты возненавидишь каждого, кто мне понравится. И все почему? Да потому что боишься — боишься, что его я буду любить сильнее, чем тебя».

Дорога шла теперь лесом, опушки которого, словно солнечными зайчиками, пестрели желтыми пятнышками лютиков, и Уэксфорд опустил боковое стекло, с наслаждением подставив лицо густому, насыщенному ароматами лесному воздуху: такой бывает только в первый — ну, может, во второй — день весеннего равноденствия. Вчера вечером, когда в оконное стекло хлестали струи дождя, он еще раз попытался позвонить дочери. А потом попытку повторила Дора. Он хотел извиниться, вымолить у нее прощение, но в трубке раздавались лишь равномерные равнодушные гудки. Когда же, отчаявшись, он решил позвонить Шейле снова — в девять, а потом в половине десятого, — включился автоответчик. Вместо привычного: «Если вы собираетесь предложить мне женскую роль в шотландской саге или пригласить отужинать в «Каприс»…» или же: «Мои дорогие…» — невыразительного актерского «дорогие», которое в равной степени приложимо и к нему, и к Кейси, и к приходящей прислуге, — «…Мои дорогие, я вынуждена ненадолго отлучиться…», он услышал: «Шейла Уэксфорд. Меня нет дома. Оставьте сообщение, чтобы я смогла перезвонить вам».

Сообщение он оставлять не стал и со щемящим сердцем отправился в постель. Похоже, он ее потерял, решил Уэксфорд. И дело не в том, что Шейла намерена мчаться куда-то за шесть тысяч миль. Кейси в любом случае отберет у него дочь, даже реши они вдруг купить дом и осесть в Помфрет-Монакоруме. Он ее потерял, и возврата к прежнему уже больше не будет.

Дорога, вильнув напоследок, плавно перетекла в прямую линию, уносящуюся вдаль по аккуратной долине. По обеим сторонам тянулись бесконечные ряды молодых деревьев, посаженных, быть может, лет двадцать назад; их тонкие, устремленные к свету силуэты, ярко-желтые или коричневые, перемежались зазеленевшими кустами боярышника и снежно-белыми — терновника. Земля между деревьями, устланная бурой прошлогодней листвой, переливающейся в лучах солнца, казалась пестрым ковром.

Он заметил впереди какое-то движение. Кто-то шагал по дороге ему навстречу. Едва различимая фигурка человека, молодого человека, точнее, девушки. Постепенно, по мере сближения, он различал все больше и больше. Дэйзи. Точно, Дэйзи, как ни странно встретить ее здесь, в этом месте, в такой час.

Завидев автомобиль, девушка остановилась. На таком расстоянии она не могла разглядеть, кто за рулем. На Дэйзи были джинсы, на плечи небрежно накинута дорогая курточка из непромокаемой ткани, левый рукав свободно болтается за плечом, вокруг шеи дважды обмотан алый шарф. Он мог бы абсолютно точно определить мгновение, когда она узнала его, — по изумленно распахнувшимся вдруг глазам. Лицо Дэйзи оставалось серьезным.

Остановив машину, он быстро опустил боковое стекло. Девушка начала говорить, не дожидаясь вопроса:

— Я вернулась домой. Я знала, что они меня не отпустят, а потому дождалась, пока Николас уйдет на службу, а потом объяснила Джойс, что еду домой, и поблагодарила ее за приют. Она принялась возражать, мол, как я там справлюсь одна. Ну, да вы ее знаете. «Извини, дорогая, но тебе не следует этого делать. Как быть с твоими вещами? Кто приглядит за тобой?» Пришлось ответить, что для вещей я заказала такси и вполне пригляжу за собой сама.

Уэксфорд поймал себя на мысли, что в реальной жизни ей мало что приходилось делать самой, и ухаживать за ней, как и раньше, придется Бренде Гаррисон. Что ж, молодости свойственно обольщаться.

— И теперь вы решили обойти свои владения?

— Я давно уж гуляю и собиралась обратно. Быстро устаю. — На ее лице опять мелькнуло горестное выражение, глаза наполнились печалью. — Вы меня не подбросите?

Дотянувшись до дверцы, Уэксфорд распахнул ее.

— Ну, вот мне и восемнадцать, — без особой радости в голосе проговорила Дэйзи. — Могу поступать так, как мне хочется. Как тут у вас пристегивается ремень? Мой перекрутился, и все перепуталось.

— Можете не накидывать, если не хочется. Это же частные владения.

— Правда? А я и не знала. Но ваш же пристегнут?

— Сила привычки. Дэйзи, вы хотите остаться здесь одна? Жить здесь?

— Но это же все мое. — Казалось, мрачнее произнести эти слова невозможно. В голосе девушки послышалась горечь. — Все мое. Почему же мне не жить у себя?

Он не ответил. Какой смысл повторять ей то, что она и так знает — что она молода, что она женщина, а потому беззащитна, или напоминать о том, чего пока не осознает: вполне возможно, что кто-то не прочь довести до конца дельце, начатое пару недель назад. Уж если подходить серьезно, надо выставить в Тэнкред-хаусе круглосуточную охрану, а не пугать девушку своими страхами.

Отогнав от себя эти мысли, Уэксфорд вернулся к предмету, который они обсуждали с Дэйзи при последней встрече у Вирсонов:

— От отца никаких известий?

— От
отца?

— Но он же отец, Дэйзи. Он должен обо всем знать. Убежден: в этой стране не найти человека, который понятия бы не имел о случившемся, не прочел об этом в газетах или не видел по телевизору. И, если я хоть что-то понимаю, сегодня газеты подкинут дров в огонь в связи с похоронами. По-моему, вполне вероятно, что он с вами свяжется.

— Если так, то почему он не сделал этого раньше?

— Он мог не знать, где вас найти. Но он названивал в Тэнкред-хаус каждый день.

Его внезапно пронзила мысль, не отца ли высматривала Дэйзи на похоронах, тщетно оглядываясь по сторонам. Тень отца, о котором почти не говорили, но который должен же был существовать. Уэксфорд припарковал машину у бассейна. Дэйзи, выйдя из нее, обратила застывший взгляд на воду. Несколько белых — или бесцветных? — рыбок с пурпурными головками, привлеченных лучами солнца, всплыли почти на поверхность воды. Дэйзи перевела взгляд на скульптуру: стан девушки, превращенной в дерево, скован корой, а рядом вздымает руки юноша, устремив на нее тоскующий взор.

— Дафна и Аполлон, — проговорила Дэйзи. — Копия Бернини. Считается неплохой, но я не понимаю. По правде говоря, подобные вещи меня мало волнуют. — Она скорчила гримаску. — Дэвине нравилась. Когда-то. По-моему, божок задумал Дафну изнасиловать, вам так не кажется? Конечно, можно сказать и иначе, подыскать романтические слова, но суть все равно в этом.

Уэксфорд промолчал, задумавшись, какой эпизод из прошлого девушки мог вызвать эту дикую вспышку?

— Ведь он же не собирается за ней ухаживать? Скажем, пригласить в ресторан или подарить обручальное кольцо? Какие люди дураки! — Отвернувшись от бассейна и слегка вскинув голову, Дэйзи попыталась сменить щекотливую тему. — Когда я была маленькой, я нередко спрашивала маму об отце. Ну, знаете, как бывает с детьми, которые все хотят знать. Она же обычно норовила… Ну, мама, когда ей не хотелось о чем-то говорить, старалась отослать меня к Дэвине. Я только и слышала: «Спроси у бабушки, она объяснит». Ну, я спросила у бабушки, и она объяснила… Вы не поверите! Она сказала следующее: «Твоя мать была футбольной фанаткой, дорогая; обычно она бегала посмотреть, как он гоняет в футбол. Вот там они и познакомились». А потом добавила: «Сказать по правде, он принадлежал к низам». Ей нравились подобные выражения, что-то вроде модных фразочек, как ей казалось. «Футбольная фанатка», «низы». «Забудь о нем, малышка, — сказала она. — Представь, что ты появилась на свет посредством партеногенеза, как водоросль». А потом объяснила, что такое партеногенез. У нее так всегда — по любому поводу лекция. Признаюсь, подобное объяснение особой любви или уважения к отцу мне не добавило.

— Вы знаете, где он живет?

— Где-то в северной части Лондона. Женат. Пойдемте в дом, если хотите, попробуем отыскать его адрес.

Ни парадная, ни внутренняя двери оказались не заперты. Уэксфорд вошел следом за Дэйзи. Когда он прикрывал за собой дверь, подвески на люстре вздрогнули и зазвенели. Лилии наполнили оранжерею удушающим искусственным ароматом, словно в парфюмерном магазине. Здесь, в этом холле, она пыталась доползти до телефона, оставляя на сверкающем полу кровавый след, ползла мимо тела Харви Копленда, раскинувшегося у подножия лестницы. Он поймал ее взгляд, брошенный в ту сторону: по большей части со ступеней уже убрали ковры, скрывавшие под собой простое дерево. Дэйзи прошла к дальней двери, которая вела в кабинет Дэвины Флори.

Раньше Уэксфорд в кабинете не был. Вдоль стен тянулись уставленные книгами полки. Единственное окно выходило на террасу, к которой примыкала serre. Обстановка его не удивила: он ожидал увидеть нечто подобное, за исключением, правда, прекрасного темно-зеленого стекла глобуса, стоявшего на столе, да японского сада-бонзай в терракотовой подставке под окном. Немного странным казалось отсутствие в кабинете процессора, пишущей машинки и прочего электронного оборудования. На столе, рядом с кожаным письменным прибором, лежала авторучка «Монблан» с золотым пером. Из специальной чаши, похожей на малахитовую, торчали шариковые ручки, карандаши и нож для бумаг с костяной рукояткой.

— Она всегда писала ручкой, — сказала Дэйзи. — Не умела печатать и не хотела учиться. — Девушка перебирала что-то в верхнем ящике стола. — Вот. Нашла. Она называла ее телефонной книжкой «недругов». Специально завела для людей, которых не любила, или для тех, в ком э…э… не видела пользы.

Список имен в книжке оказался неожиданно длинным. Уэксфорд нашел букву «Д». Единственный Джонс носил инициалы Дж. Г. и значился по адресу: Лондон, 5. Никакого номера телефона.

— Не совсем понимаю, Дэйзи. Почему адрес вашего отца хранился у бабушки, а не у матери? Или у нее он тоже был? И почему Дж. Г.? Почему не просто имя? В конце концов, он ее зять.

— Вы и вправду не понимаете. — Девушка грустно улыбнулась. — Дэвине нравилось вести учет. Ей нужно было знать о человеке все: где он и что делает, даже если при жизни им больше не суждено встретиться. — Дэйзи слегка прикусила губку, но тут же продолжила: — Знаете, она была очень властной. И очень организованной. Она знала абсолютно точно, где сейчас этот человек, даже если он сто раз переезжал с места на место. Можете не сомневаться, адрес всегда совершенно точен. Думаю, она боялась, что он рано или поздно объявится и… попросит денег. Она любила повторять, что люди из ее прошлого рано или поздно возвращаются, и даже придумала для этого слово: «нарисоваться». А мама… Не уверена, что у нее вообще была телефонная книжка.

— Дэйзи, я все время пытаюсь спросить об этом потактичнее и не могу подобрать слов. Это касается вашей матери. — Он помолчал. — Друзей вашей матери…

— Вы хотите сказать, ее возлюбленных? Любовников?

Очередной раз ее чутье изумило его. Уэксфорд кивнул.

— Вам она кажется немолодой, но ей было всего сорок пять. К тому же возраст не так уж и важен, что бы там люди ни говорили. Человек может иметь друзей противоположного пола, в романтическом смысле, в любом возрасте.

— Как Дэвина. — Дэйзи вдруг широко улыбнулась. — Если бы Харви слетел с насиженного шеста. — Внезапно до нее дошел смысл сказанного, весь ужас прозвучавших слов. Рука метнулась к губам, девушка судорожно глотнула воздуху. — О Господи! Забудьте, прошу вас! Это не я сказала. Откуда только в голову приходит подобное?..

Вместо ответа он лишь мягко напомнил ей, что они говорили о ее матери. Да и что другое он мог ей сказать? «Слову не место»?..

Дэйзи вздохнула.

— Не помню, чтобы она с кем-то встречалась. Ни разу не слышала от нее мужского имени. По-моему, ей это было неинтересно. Дэвина время от времени роняла фразу: пора бы завести кого-нибудь, это поможет «отвлечься от самой себя», и даже Харви однажды попытал счастья. Помню, он привел домой какого-то типа, из политиков, и Дэвина спросила, не подойдет ли он маме. Похоже, они и не подозревали, что я понимаю, о чем речь.

В прошлом году, когда мы ездили на Эдинбургский фестиваль — вы ведь знаете, мы были там все вместе, у Дэвины были дела на книжной ярмарке, — так вот, мама подхватила грипп и все две недели провалялась в постели. Дэвина еще ворчала, какой это стыд, поскольку она как раз встретила сына кого-то из своих друзей, который ну просто создан для мамы. Она так и сказала Харви — «просто создан» для мамы.

Ну, а мама есть мама. Ее вполне устраивала ее жизнь, нравилось крутиться в своем салоне, смотреть телевизор и держаться в стороне от забот. Немножко рисовать, немножко моделировать и все такое прочее. Мужчины ее совершенно не волновали. — Внезапно лицо девушки омрачилось, казалось, ее охватило невыносимое отчаяние. Постепенно отчаяние сменила безутешная, почти детская скорбь. Дэйзи склонилась над столом, где красовался стеклянный глобус, и прижала ко лбу сжатую в кулак руку, затем запустила пальцы в волосы. Уэксфорд ожидал, что за этим последует внезапная вспышка гнева, ярости против жизни, против поворотов судьбы, отчаянный протест против того, что случилось с ее простодушной, невинной, довольной жизнью мамочкой, но вместо этого девушка вдруг подняла голову и совершенно холодно проговорила: — Джоан совершенно такая же, насколько я понимаю. Тратит тысячи фунтов на одежду, косметику, прически, массаж и все прочее, но вовсе не ради мужчин. Непонятно только ради чего. Просто для самой себя? Дэвина вся загоралась, стоило повести речь о любви и мужчинах, считала, что именно в этом заключается полноценная жизнь, называла себя современной — да-да, это ее выражение, но на самом деле современных женщин это не волнует, правда? Им ничуть не меньше нравится проводить время с подружками. Чтобы быть настоящей женщиной, мужчина вовсе не нужен. По крайней мере, сегодня.

Слова звучали так, словно Дэйзи пыталась оправдать что-то в собственной жизни, старалась уговорить себя, что все правильно.

— Миссис Вирсон считает, что ваша бабушка хотела вылепить из вас свое подобие, заставить заниматься тем же, — сказал Уэксфорд.

— За исключением ее ошибок — да. Я говорила вам о ее властности. Меня никто не спрашивал, хочу ли я поступать в университет, путешествовать или писать книги — а также заниматься любовью с самыми разными людьми. — Теперь Дэйзи смотрела в сторону. —

А как же иначе? Все именно так и будет. Но я не хочу! Не хочу даже поступать в Оксфорд и… да ладно. Если я не получу отличных оценок, мне это и не грозит. Я хочу быть самой собой, а не творением чьих-то рук.

Ну, вот время и начинает свою работу, подумал Уэксфорд. Уже заметны плоды. Однако следующая фраза девушки заставила его передумать.

— Если я вообще захочу чем-нибудь заниматься. Мне безразлично, что со мной будет.

Он промолчал, потом заметил:

— Есть одна вещь, которая могла бы вас заинтересовать. Хотите взглянуть, как мы переделали ваше святилище в следственную комнату?

— Не сейчас. Сейчас мне лучше побыть одной. Я и Куини, больше никого. Она мне так обрадовалась, вскочила на плечо прямо с перил — как раньше — и заурчала, будто лев. Я хочу обойти весь дом, просто окинуть взглядом, заново с ним познакомиться. Для меня все изменилось, понимаете? Все прежнее, и в то же время все другое. В столовую я не пойду. Я уже попросила Кена опечатать дверь туда. Хотя бы на время. Он сделает так, чтобы я не смогла открыть ее, даже… даже если забудусь.

В жизни не часто случается наблюдать, как человека сотрясает дрожь. Внешних признаков Уэксфорд не заметил: Дэйзи не вздрогнула, не задрожала, но он безошибочно угадал признаки дрожи внутренней: внезапную бледность, гусиную кожу на шее. Может быть, поделиться с ней планами об охране? Но тут же передумал. Мудрее поставить ее перед fait accompli
[8].

Дэйзи прикрыла глаза, а когда открыла их снова, Уэксфорд понял, что она изо всех сил старается не заплакать. Веки ее набухли. После его ухода девушка отведет душу, дав излиться своему горю, подумал он, собираясь уже уходить, и в этот самый момент зазвонил телефон. Секунду помедлив, Дэйзи подняла трубку:

— О, Джойс… Как мило, что вы звоните, но, право же, не волнуйтесь. Со мной все в порядке…

* * *

Эту ночь в Тэнкред-хаусе вместе с Дэйзи проведет Карен Мэлахайд, следующую — Энн Леннокс, ее сменит Розмари Маунтджой и так далее. Он подумал, не установить ли в конюшне наблюдательный пункт — двое дежурных в течение суток, но при мысли о том, как отреагирует заместитель главного констебля, тут же отказался от этой идеи. Вечно им не хватает кадров, так было всегда. Никаких архиважных дел в усадьбе у девушки нет, вот и нечего торчать там одной; что, ей не у кого остановиться? Уэксфорд отчетливо различал интонации, с которыми Фриборн произнесет эти слова. Почему нужно тратить общественные деньги на охрану девицы, по собственной прихоти заточившей себя в этой глуши?

А вот Карен, Энн и Розмари решение Уэксфорда заметно обрадовало. Никогда прежде им не доводилось ночевать под крышей имения, насчитывавшего больше трех спален. Решение пришло в один момент: пусть Карен и расскажет о его планах Дэйзи. Да, он охраняет ее, но нужно когда-то подумать и о себе. Встречаться с ней лично без особой нужды не стоит. В мозгу полыхнула вдруг мысль, озаряя прозрением: он понял, что крылось за щемящим чувством тревоги, накатившим на него.

Открытие его ужаснуло. Он принял его, как приступ хронического заболевания, о котором ему охотно в подробностях порасскажет доктор Крокер, как некую пугающую напасть, — так же, как Джем Хокинг принял свой крест, грозящий вот-вот обрушиться. За те десять минут, что он провел в конюшнях за рабочим столом, уставившись невидящим взглядом на кактус, похожий на персидского кота, Уэксфорд почти поверил, что влюблен.

Конечно, подобное случалось и раньше. С Дорой они женаты уже больше тридцати лет, за подобный срок чего не бывает. Сначала та юная голландка, очаровательная Нэнси Лейк, затем другие. Но любит он только Дору, и брак у них счастливый. Отсюда и вся нелепость ситуации — он и это дитя. Но какими же красками засиял для него день, едва он увидел ее, окунулся в эти печальные глаза! Какое счастье просто слышать ее голос, разговаривать с ней, просто сидеть рядом. Она так красива, умна, хороша!

Необходимо проверить себя. Просто проверить. Вообразить, что они занимаются любовью, нарисовать ее, обнаженную, представить себя сгорающим от желания.

Картина получилась нелепая. Нет, дело тут не в желании, все обстоит по-другому. Его передернуло от отвращения. Даже в тайных помыслах он не мог вообразить, как касается ее кончиками пальцев. Но теперь хотя бы понятно, что с ним происходит. Вместо стона, еще десять минут назад готового, казалось, вырваться наружу, Уэксфорд вдруг зашелся от хохота, кряхтя и постанывая.

Бэрри Вайн, прилипший глазами к какому-то сообщению, развернулся всем телом, изумленно уставившись на Уэксфорда. Подавив смех, Уэксфорд постарался вернуть лицу мрачное выражение. Наверное, Вайн собирался о чем-то его спросить, сейчас задаст один из своих дурацких вопросов, как бывало с беднягой Мартином. Но нет, похоже, он сержанта Вайна недооценивает. Пока Уэксфорд с упоением копался в себе самом, переваривая случившееся, тот снова нырнул с головой в бумажный ворох. И слава Богу, что ничего общего с сексом, с «влюбленностью». Видимо, разум по-своему пытался заполнить пустоту, образованную разрывом с Шейлой. Дэйзи. Он потерял одну дочь и нашел другую. Странная это вещь — человеческая психика!

Еще раз разложив свои чувства по полочкам, он окончательно убедился, что прав. Все так и есть. Он видит в ней только дочь, поскольку относится к тем мужчинам, которые обожают дочерей. И тут же почувствовал легкий укол вины: почему же не вспомнил тогда о другой, о старшей дочери — Сильвии? Откуда эти крысиные бега, погоня за чужими богинями, когда рядом — своя, родная? Что ж, невольны мы в своих страстях, тут же решил он в свое оправдание, не лучшие решения диктуют нам они. И тут же поклялся в ближайшие дни повидать Сильвию, а может, и сделать ей подарок. Она как раз переезжает в новый дом, в какой-то старинный приют приходского священника. Надо бы съездить, справиться о делах, выяснить, не нужно ли чем помочь. А тем временем окрепнет намерение поменьше видеться с Дэйзи и на смену пугающему его лику страсти придет иная, глубокая и преданная, но более спокойная любовь.

Уэксфорд вздохнул, но Бэрри Вайн на этот раз не обернулся. Когда они перебрались сюда, в конюшни, то прихватили с собой телефонный справочник Лондона, и теперь Уэксфорд поднялся, чтобы заглянуть в том, некогда розовый, что угадывалось с трудом, на буквы «Е — К». Ну, понятно, Джонсов в Лондоне сотни, хотя с инициалами Дж. Г. не так уж и много. Дэйзи абсолютно права, утверждая, что самый правильный адрес отца был у Дэвины. Вот он: Джонс, Дж. Г., 11, Ниневи-роуд, 5, и рядом номер коммутатора — 832. Код района 071 — значит, улица эта в центральной части Лондона. Записывать номер Уэксфорд не стал. Он снова вернулся за стол: что означают эти инициалы и что привело Джонса к полному разрыву с дочерью?

Затем переключился мыслями на наследство, перебирая самые различные варианты: что было бы, скажем, если б в живых осталась одна Дэвина? Или Наоми? И какой вывод следует из того факта — если из этого факта вообще что-то следует, — что Наоми и ее подруга Джоан Гарланд не интересовались мужчинами, предпочитая им общество друг друга?

Взгляд его упал на заключение эксперта по ручному оружию. Мысль заработала с новой силой, и Уэксфорд еще раз, более внимательно, перечитал заключение. Когда он просматривал его в первый раз, во власти навязчивой идеи, то многого не заметил. Эксперт считал, что, хотя патроны, использованные при убийстве Мартина, отличаются от тех, которыми совершено убийство в Тэнкред-хаусе, в этом есть свои тонкости. Если знать дело, не так уж трудно переделать ствол револьвера, нанести насечку внутри, которая оставит на пулях, выпущенных из его дула, особые отпечатки. По мнению эксперта, в данном случае такая переделка вполне могла иметь место…

— Бэрри, показания Мишель Уивер — правда. Бишоп выбросил оружие, и оно пролетело по полу через весь банк. Странно другое: сдается, что после убийства Мартина по полу пролетело два вида оружия.

Вайн подошел к нему, усевшись на край стола.

— Хокинг сказал, что Бишоп выбросил револьвер, «кольт-магнум», на пол. Был ли это «кольт-магнум» калибра 0,357 или 0,38 дюйма, пока сказать не могу. Кто-то из находившихся в банке его подобрал. Один из тех, кто решил не дожидаться, пока нагрянет полиция. Мужчина. По словам Шэрон Фрэзер, сбежали оттуда только мужчины.

— Но револьвер подбирают тогда, когда есть какая-то задумка, — сказал Вайн.

— Да. Хотя и не обязательно что-то конкретное. Просто внутренняя установка обойти закон.

— Рано или поздно все равно пригодится, так?

— Что-то в этом роде. Знаешь, мой старик обычно подбирал каждый гвоздь, валявшийся в канаве. Мол, в умелых руках все сгодится.

На сотовом телефоне замигала сигнальная лампочка. Дора или кто-то из участка. Для всех других, кому будет что сообщить в Тэнкред-хаус, предусмотрительно оставлена свободная линия, номера которой ежедневно появляются на телеэкране. Звонил Берден — его сегодня в конюшнях не будет.

— Редж, — сказал он, — мы только что получили звонок. Не по 999. Мужчина с американским акцентом. Звонит от имени Биб Мью. Говорит, она нашла в лесу чье-то тело. Она его соседка, но у нее нет телефона.

— Я знаю, кто это. Я говорил с ним.

— Она нашла тело, — повторил Берден. — Повешенного.

Глава 16

Она молча впустила их в дом. Уэксфорд наткнулся на тот же взгляд опустошенного и потерявшего надежду человека, которым, возможно, встречают судебного исполнителя, явившегося, чтобы произвести опись имущества. Взгляд как бы изначально определял ее отношение к ним. Ошеломленная, охваченная отчаянием, она, казалось, не в силах бороться с волнами, готовыми вот-вот сомкнуться над ее головой.

Трудно представить, но в вельветовых брюках, клетчатой рубашке, пуловере с V-образным вырезом и без серег в ушах она казалась еще более мужеподобной, чем всегда. «Лишь в сердце своем могу я презреть мужественность и рыдать, словно женщина», — вспомнил Уэксфорд. Однако Биб Мью не рыдала, да и настолько ли истинна посылка, будто плакать дозволено только женщине?

— Расскажите нам, что случилось, миссис Мью, — попросил Берден.

Она провела их в крохотную душную гостиную, которой для романтической первозданности недоставало только закутанной в шаль старухи, сгорбившейся в кресле. Там, по-прежнему не говоря ни слова и не отрывая глаз от Уэксфорда, она опустилась на старый, набитый конским волосом диван. Надо было прихватить с собой кого-нибудь из женщин, подумал Уэксфорд, нутром чуя в ситуации нечто странное, не поддающееся пониманию. Назвать Биб Мью чудачкой, занудой и дурочкой, да простится ему это выражение, мало. Она умственно неполноценная, душевнобольная. Уэксфорд почувствовал приступ жалости. Подобные ей тяжелее переносят потрясения. Столкнувшись с мрачной стороной реальности, они переживают ее как надругательство над целомудрием и невинностью.

Берден повторил свой вопрос.

— Миссис Мью, вам нужно выпить что-то горячее, — вмешался Уэксфорд. — Приготовить чаю?

Ох, сюда бы Карен или Энн! Но, как ни странно, слова его пробудили замутненное сознание Биб. Она обрела голос:

— Он дал. Тот, сосед.

Ничего путного, как и предполагал Берден, от нее не дождешься. Эта женщина просто не в силах двух слов связать, а уж ждать от нее подробного рассказа…

— Вы были в лесу, — сделал заход Уэксфорд. Потом взглянул на часы. — Когда шли на работу?

Кивок, подтвердивший его слова, был исполнен ужаса. Конвульсия создания, обезумевшего и загнанного в угол. Берден молча отправился куда-то из комнаты. На кухню, сообразил Уэксфорд. Теперь предстоит самое сложное. То, что может кончиться и истерикой.

— В лесу вы что-то заметили? Кого-то? Увидели что-то на дереве?

Снова кивок. Она начала судорожно, быстрыми и сухими движениями потирать руки, словно смывая с них что-то. Отчаявшись услышать хоть слово, Уэксфорд был почти потрясен звучанием ее голоса.

— Мертвеца, — настороженно выдавила она.

О Господи, мысленно охнул Уэксфорд. Джоан Гарланд! Хорошо хоть в ее бедную слабую голову эта мысль не пришла.

— Мужчину или женщину, миссис Мью?

— Мертвеца, — повторила она, добавив: — Повешенного.

— Так. Вы увидели его с боковой тропинки?

Женщина яростно затрясла головой как раз в тот момент, когда в гостиной появился Берден, держа в руках кружку с чаем. Из кружки с портретами герцога и герцогини Йоркских торчала десертная ложечка, и Уэксфорд подумал, что сахару Берден не пожалел.

— Я позвонил, — доложил он, — и попросил сюда Энн. — И, немного подумав, добавил: — И Бэрри.

Биб Мью притянула кружку с чаем к груди, крепко обхватив ее обеими руками. Совершенно не к месту Уэксфорд вдруг вспомнил, что кто-то рассказывал ему, как жители Кашмира носят под одеждой сосуды с горящими углями, чтобы согреться. Наверное, не будь их рядом, Биб тоже засунула бы кружку под свитер. Похоже, чай ей требовался скорее для согрева, чем для питья.

— Пошла в кусты, — сказала женщина. — Надо было.

Уэксфорду понадобилась минута-другая, чтобы понять, о чем речь. В суде это называется «по естественным надобностям». Берден тоже выглядел озадаченным. Биб Мью была в десяти минутах ходу от дома, но чего не бывает? Случается, что людей внезапно «прихватывает», а может, у нее по этой части не все в порядке. Или же просто панически боится туалета в Тэнкред-хаусе?

— Вы бросили велосипед, — осторожно продолжил он, — и двинулись сквозь кусты, а потом уж увидели
это?

Ее снова начало трясти.

Он вынужден был продолжать:

— Вы не пошли в имение? Вернулись домой?

— Жуть, жуть, жуть, мне было жутко. — Она ткнула пальцем в сторону стены: — Я сказала ему.

— Да, — подхватил Берден. — Вы могли бы… могли бы сказать нам, где именно?

Звук, который она издала, определить было трудно. Стон? Вопль? Нечто невнятное. Ее снова заколотило. Кружка в руках Биб Мью пошла ходуном, чай плеснул через край. Уэксфорд осторожно забрал из ее рук сосуд. Он заговорил снова, стараясь произносить слова самым спокойным и мягким тоном, на который был способен:

— Это неважно. Не волнуйтесь. Вы сказали мистеру Хогарту?

Похоже, она не понимала его. Ему показалось, он слышит, как стучат ее зубы.

— Вашему соседу?..

Опять кивок. Руки Биб потянулись к кружке и снова крепко обхватили ее. Уэксфорд услышал звук подъехавшей машины и кивнул Бердену, чтобы тот открыл дверь. Чтобы добраться до них, Бэрри Вайну и Энн Ленокс потребовалось ровно одиннадцать минут.

Оставив их с Биб, Уэксфорд отправился в дом по соседству. У стены одиноко приткнулся велосипед молодого американца. Не обнаружив на двери ни звонка, ни молоточка, Уэксфорд приподнял крышку почтового ящика и громко хлопнул ею. Хозяин, похоже, дверь открывать не спешил, и лицо его, когда он возник на пороге, особой радости от встречи с Уэксфордом не выражало. Понятное дело, кому охота впутываться в такие истории.

— Привет, — произнес он довольно холодно. И добавил, покорившись судьбе: — Мы с вами встречались. Входите.

Голос у него был приятный, речь выдавала человека образованного, хотя безукоризненной, если соизмерять со стандартами, введенными мистером Литтлбери для воспитанников «Лиги плюща»
[9], ее и не назовешь. Молодой человек проводил его в просторную неприбранную комнату, привычную для представителей его поколения, — сколько ему, кстати, лет? Двадцать три? Двадцать четыре? В комнате было полно книг, наваленных на книжные полки, точнее, на доски, которые поддерживались кирпичными штабелями, новехонький телевизор, сломанное древнее зеленое канапе, раздвижной стол, прогнувшийся под тяжестью книг, бумаг, пишущей машинки, кучи непонятных металлических инструментов, тарелок, чашек и наполовину опорожненного стакана с какой-то красной жидкостью. Еще один предмет обстановки, предназначенный, чтобы на нем сидеть, — виндзорское кресло на колесиках, — был завален газетами. Молодой человек быстро смахнул их на пол, затем убрал висевшую на спинке футболку, некогда, как можно было догадаться, белую, теперь же просто грязную, и пару несвежих носков.

— Вы не могли бы назвать свое полное имя?

— Почему нет? — Однако имени не назвал. — Можно полюбопытствовать зачем? То есть я тут ни при чем, я хочу сказать.

— Таков порядок. Никаких оснований для беспокойства. Назовите свое имя.

— О’кей, если это так уж нужно. Джонатан Стил Хогарт, — Манера держаться у молодого человека изменилась, теперь Уэксфорд угадывал в его голосе дружелюбие и готовность говорить. — Обычно меня зовут Тэнни. Я сам придумал это имя, ну и друзья подхватили. Не всем же быть Джонами, правда? Я решил, если Патрицию можно звать Триси, то меня, значит, Тэнни.

— Вы гражданин Америки?

— Угу. Мне позвонить консулу?

— Надеюсь, не потребуется. — Уэксфорд улыбнулся. — Вы здесь давно?

— Я приехал в Европу прошлым летом. В конце мая. В Англию перебрался в июне. Можно сказать, поехал в Европу за знаниями. Здесь я живу примерно месяц. Я студент. Или был студентом и надеюсь стать им снова. По осени, в УЮМ. Поэтому я нашел себе это место — как вы его называете? Хижина? А, нет, флигель. В общем, обосновался тут, и вот вам, пожалуйста — сначала резня в усадьбе, потом соседка находит в лесу какого-то бедолагу вздернутым на дереве.

— Бедолагу? Это мужчина?

— Смешно сказать, не знаю. Похоже, что так. — Он невесело усмехнулся. Тонкое, скорее чувственное, чем красивое, лицо, черты нежные, почти девичьи: большие синие глаза с длинными густыми ресницами, прямой нос, розовая, как лепесток, кожа — и густая темная щетина на щеках, которая бывает, если пару дней не бриться. Этот контраст, подчеркнуто вызывающий, приковывал внимание, бросался в глаза. — Хотите, чтобы я рассказал, что случилось? Хорошо еще, я оказался дома. Как раз вернулся из УЮМ.

— УЮМ? Вы уже называли это раньше, — прервал его Уэксфорд. — Что это?

Взгляд, брошенный на него Хогартом, недвусмысленно выдавал серьезные сомнения молодого человека в умственных способностях Уэксфорда, и вскоре полицейский понял почему.

— Я буду посещать здесь занятия, так? Университет Юга, Мирингэм — УЮМ. А вы бы как сказали? В общем, у них есть творческий курс для аспирантов, на который я подал документы. В колледже я занимался военной историей, английская литература считалась дополнительным предметом, вот я и решил, что не мешает подтянуться, коль скоро планируешь заняться сочинительством. Ну вот, заполнил анкету — и дело сделано. — Он широко улыбнулся. — Не думайте, что я не доверяю британской почте, просто хотелось взглянуть на сам городок. В общем, как я уже говорил, оставил заявление и вернулся сюда. Когда это было?.. Думаю, примерно часа в два — минут десять третьего. И тут же кто-то забарабанил ко мне в дверь, а остальное вы знаете.

— Не совсем, мистер Хогарт.

Тэнни Хогарт изумленно приподнял тонкую черную бровь. Он прекрасно владел собой — довольно редкое качество в его возрасте:

— Сама она не могла рассказать?

— Нет, — задумчиво проговорил Уэксфорд. — Похоже, что не могла. Вы можете повторить, что она вам сказала? — Его внезапно пронзила догадка, показавшаяся не столь уж нелепой: что у Биб могли быть галлюцинации, какие-нибудь призраки-привидения. Никакого тела на самом деле нет — на дереве могла болтаться просто тряпка, притащенный ветром куль. В английской глубинке чего только ни обнаружишь, особенно после отменного урагана с дождем. — Так что же она сказала? Дословно?

— Что сказала?.. Трудно вспомнить. Сказала, что там тело, висит… Объяснила, где именно, а потом началась истерика. — Внезапно его осенила идея, глаза радостно сверкнули: он может помочь. — Я могу проводить вас. Надеюсь, найду это место.



Ветер стих, и лес наполнился удивительной тишиной и покоем, которые нарушал только приглушенный щебет птиц. Но певчие птицы в лесу встречаются редко, куда привычнее здесь звуки другие: пронзительный крик сойки да отдаленный постук дятла. Машину они оставили в том месте, где объездная дорога поворачивала к югу. Эта часть Тэнкредского леса была старая, поросшая древними мощными деревьями и заваленная густым валежником.

Гэббитас или его предшественник занимались здесь лесозаготовками и не успели вывезти часть поваленных деревьев, поросших обычной для диких лесов куманикой. Солнце пронизывало эту часть леса насквозь, и прогалины между деревьями радовали взор сочными красками молодой травы, однако стоило чуть отойти вглубь, туда, где кроны деревьев плотно смыкались над головой, как нога утопала в плотном настиле из прошлогодних листьев, сверху сухих и бурых, похрустывающих при каждом шаге.

Вот сюда-то, если верить Тэнни Хогарту, и забрела Биб Мью. Он показал им то место, где, по его расчетам, женщина оставила велосипед. Скромница и затворница, Биб отмерила немало шагов в чащу леса, прежде чем отыскала укромное местечко. Они шли так долго, что Уэксфорд невольно вспомнил о возникшей недавно догадке — ничего они здесь не найдут, ничего, кроме, быть может, драной ветоши, зацепившейся за ветку.

Они шли в тягостном молчании — казалось бы, ненужная предосторожность, порожденная воображением, которая развеется, стоит только найти, что искали. Свисающую с дерева тряпку, кусок пластикового куля. Предположение обретало опору, и Уэксфорд уже было подумал, что все очень скоро закончится, «мертвец» окажется плодом больного сознания Биб, они вздохнут с облегчением, ну, может, чертыхнутся в сердцах, как вдруг увидел
это.Они все увидели.

Перед ними, скрывая просвет между деревьями, стеной поднялись остролисты, и в этом просвете они разглядели тело с веревкой на шее, свисавшее с одной из нижних ветвей могучего дерева — то ли ясеня, то ли липы. Бесформенная масса, подвешенная за шею. Не куль и не ветошь. Глаз определил без ошибки, что масса имеет вес, как всякая плоть и кровь: ветвь дерева тяжко прогнулась под жутким грузом. Масса когда-то была человеком.

Полицейские молча взирали на тело, Тэнни Хогарт потрясенно присвистнул.

Сквозь крону деревьев пробился солнечный луч, заливая потоком размягченного золота мертвое тело. Мертвец слегка раскачивался тяжелым грузилом, прикрепленным к отвесу. Уголок леса был изумителен: лесистая лощина в объятиях тенистых ветвей с крошечными желтовато-белыми звездочками первых весенних цветов, небрежно рассыпанных под ногами. На фоне роскошных декораций природы мертвец казался непристойностью. Уэксфорд снова подумал — эта мысль приходила и прежде, — что убийца (или убийцы?) обретал в разрушении наслаждение, в уничтожении — восторг.

Застыв на мгновение перед находкой, они осторожно шагнули вперед. Полицейские подошли совсем близко, Тэнни держался поодаль. Лицо его хранило прежнее выражение, но он медлил, полуприкрыв глаза и не решаясь двинуться дальше. Едва ли, подумал Уэксфорд, он подозревал о подобном соседстве, радостно обустраиваясь в своем флигельке. Не похоже, что пустится в пляс от восторга.

От мертвеца их отделяло не больше метра. Брюки, удобный для непогоды комбинезон, короткая шея, устрашающе стянутая петлей. Уэксфорд только теперь понял, насколько он был не прав.

— Это Энди Гриффин, — сказал Берден.



— Невероятно. Он же звонил родителям в среду вечером. Уехал куда-то на север Англии и вечером в среду позвонил домой.

Казалось, на Самнер-Куиста эти слова впечатления не произвели.

— Этот человек умер не позже вторника, второй половины дня, а может, и раньше.

Чтобы узнать поточнее, придется дождаться подробного заключения. Берден негодовал. Поди упрекни родителей, понесших такую утрату, что солгали тебе об убитом сыне. Хоть и невтерпеж вытянуть из них все, что знают, немедленно, все же придется смириться. У Фриборна просто пунктик на этот счет: его офицеры должны вести себя с пострадавшими «благородно и чутко».

Ну да ладно, он ведь может и просто высказать свое мнение о случившемся. Терри и Маргарет Гриффины всячески старались оттянуть расспросы об Энди, насколько только возможно. Если бы им удалось убедить всех вокруг, в том числе полицейских, в отъезде сына — интересно, кстати, сколько в этой версии вымысла? — а потом, когда он появится, уговорить его снова залечь на дно, к тому моменту, когда ему все-таки придется возникнуть, дело можно будет считать закрытым и забытым, как дурной сон.

— Где он был эти три дня, Редж? Вся эта чушь про «север» — не больше чем отговорка, разве не так? Где он был начиная с утра в воскресенье и до второй половины дня во вторник? Отсиживался у кого-то?

— Лучше берите-ка Бэрри и отправляйтесь с ним в любимую забегаловку Энди — «Выпивку и салат». Там прощупайте, что подумывают его собутыльники, — предложил Уэксфорд. — Мерзкий способ разделаться с человеком, — добавил он, — правда, приятных вообще не бывает. Убийство всегда отвратительно. Если постараться отвлечься, в этом способе для преступника есть масса преимуществ. Например, он бескровен. Дешев. Надежен. Предполагает, что жертва будет неподвижна, чего нетрудно достичь.

— А как это связано с Энди?

— Узнаем, когда получим окончательное заключение Самнер-Куиста. Возможно, убийца, кто бы он ни был, вначале использовал «Микки финн»
[10], но тут есть свои проблемы. А вот был ли Энди вторым? Тем, кого не видела Дэйзи?

— Уверен, так и есть. А вы?

Уэксфорд не ответил.

— Хогарту было явно не по себе, когда он увидел меня. Это довольно естественно — кому охота ввязываться? Однако он быстро взбодрился, предложил себя в провожатые. Может, просто нравится быть в центре внимания? Выглядит лет на семнадцать, хотя ему должно быть не меньше двадцати трех. В Штатах учатся в университете четыре года. Говорит, приехал сюда в конце мая, значит, уже после окончания. У них там в мае конец семестра, значит, ему должно быть двадцать два. Отправился, по его словам, в Европу за знаниями. Видно, у парня богатый папенька.

— Не надо подсобрать о нем сведений?

— Очень бы не помешало, — слова прозвучали довольно жестко.

Уэксфорд рассказал Бердену о звонке, который сделал одному приятелю, вице-ректору Мирингэмского университета, а также о конфиденциальном просмотре заявлений о приеме, который устроил ради него доктор Перкинс.

— Интересно, сколько мог весить Энди?

— Столько, сколько мы с вами вместе.

Он отправился к Сильвии. Все эти дни он был занят выше головы, а потому не мог выкроить времени для встречи — какая-никакая, а все причина. По дороге решился на совсем уж неожиданный поступок — купил дочери цветы. Прежде за ним этого не водилось. В цветочной лавке Уэксфорд обнаружил, что исподволь выглядывает то пышное сооружение, которое прислали мертвой Дэвине. Корзину лилий. В лавчонке ничего схожего не оказалось, пришлось довольствоваться золотистой фрезией и горицветом. Аромат цветов, более стойкий, чем любые духи, заполнил его автомобиль доверху.

Казалось, дочь потрясена до глубины души. На секунду он испугался, что Сильвия вот-вот расплачется. Но вместо этого она улыбнулась, зарывшись лицом в белоснежные лепестки с желтыми чашечками.

— Какая прелесть! Спасибо, папа.

Что она знает о ссоре? Что рассказала ей Дора?

— Ну, каково настроение перед переездом? — Дом этот, неподалеку от престижной Плуманс-лейн, был очень мил. Он понимал, почему они с Нилом постоянно переезжают, почему им тоскливо без перемен, но радости это знание не прибавляло. — Не жалеешь?

— Подожди, вот увидишь наш новый дом!

Он не стал ей ничего говорить. Они с ее матерью, как-то проезжая мимо, заскочили туда — туда и тут же обратно. Зачем говорить, как ужаснули их размеры дома, а еще больше — его обветшалость. Дочь налила ему чаю, и он проглотил кусок домашнего фруктового пирога, хотя есть не хотелось, да и пирог был ему не по вкусу.

— Только не подведите нас на новоселье!

— Как мы можем вас подвести?

— И он еще спрашивает! Да у тебя же репутация заядлого домоседа!

— Не бывает правил без исключения.



Прошло три дня с тех пор, как он в последний раз видел Дэйзи. Единственное, что он мог себе позволить, — это убедиться, установлено ли в Тэнкред-хаусе постоянное дежурство. Но об этом легче справиться по телефону. Дэйзи не скрывала раздражения, хотя злости в ее голосе не было.

— Карен постоянно бросается к трубке первой. Мне это не нравится. Я уже объяснила ей, что меня не пугает тяжкое дыхание на другом конце. Да ничего и не было. Я решительно не могу смириться с Карен, да и с Энн тоже. Нет, они, конечно, очень милы, но почему мне не пожить здесь самостоятельно?

— Вы же знаете почему, Дэйзи.

— Да не верю я вовсе, что кто-то из них надумает вернуться и прикончить меня!

— Я тоже. Но предпочитаю знать наверняка.

Он несколько раз пытался связаться с ее отцом, но никакого ответа от Дж. Г. Джоунса с Ниневи-роуд не последовало — кстати, где это? Хайбери? Холоуэй? В тот вечер, прочитав роман Дэвины Флори «Владельцы Мидиана», — тот самый, который обожал Кейси, — он взялся за ее книгу о Восточной Европе и обнаружил, что Дэвина ему не по душе. Манерность, снобизм как социальный, так и интеллектуальный, потребность всем заправлять, возвышая себя над другими, да плюс ко всему жестокость по отношению к дочери и враждебность — к слугам. Во всеуслышание заявляя о своей принадлежности к «левому» крылу, она постоянно называла рабочих «низшим» классом. А в книгах и вовсе представала во всей красе — настороженная богатая социалистка.

Со страниц так и несло смесью снобизма с марксизмом. Всепроникающая гуманность подозрительно отсутствовала, как, кстати, и юмор, правда, за одним-единственным исключением. Похоже, Дэвина принадлежала к тем людям, которые черпают удовольствие лишь в одном — в сексе, необузданном и неукротимом, одно упоминание о котором вызывает возбуждение и восторг, сладко перехватывая горло. Единственный животворный источник веселья и забав как для пожилых (но исключительно интеллигентных и привлекательных), так и для юных. С той только разницей, что для последних секс обязателен и предаваться ему следует постоянно и с удовольствием, поскольку он столь же необходим, как еда, и столь же питателен.