Бумаги из его кабинета вынесли, остались только книги. Прямо комната квартиры-музея писателя, думала Урсула: ряды справочной литературы, полка с собственными произведениями напротив рабочего стола, печатная машинка без чехла. Урсула даже положила рядом лист бумаги и чернильную ручку поперек листа, а потом убрала. К чему эти глупые игры?

Ответом на это был взрыв лающего смеха на другом конце провода, после чего Брюстер прочистил горло и сказал своим обычным голосом:

Сара взяла себе первое издание «Впроголодь». Слава богу, ей не придется больше упираться взглядом в черного мотылька на желтом корешке и портрет женщины на передней обложке. У женщины были черные волосы и ярко-красные губы, но Урсула узнавала свои черты. Остальные первоиздания — четыре тома, не востребованных Хоуп, — она собиралась передать Сэму. Следующей книгой после «Впроголодь» был «Человек из Фессалии», расшифрованный терпеливой машинисткой из Ильфракомбе. Слегка браня себя за мелочность, Урсула вспоминала, с каким удовлетворением наблюдала за мучениями Джеральда: тот никак не мог справиться с огромной стопкой бумаг, исписанных неразборчивым корявым почерком. Раз в неделю он хватал толстую пачку, запихивал в огромный коричневый конверт и вез в Ильфракомбе.

— Клифф, я собираюсь сегодня вечером обратиться к народу. По твоим часам будет уже поздно, но я бы попросил тебя воздержаться от любых заявлений с твоей стороны до тех пор, пока я не сделаю собственное.

— Конечно, господин президент.

Девочкам Джеральд не сказал ни слова. Урсула тоже молчала. Дочери даже не знали, что мать так и не прочитала «Белую паутину». Сара услышала об этом только сейчас и очень удивилась. Затем Джеральд снова поехал в Соединенные Штаты рекламировать «Человека из Фессалии», а Урсула осталась дома. Любопытным Джеральд отвечал, что издатели не пожелали оплатить ей проезд.

— Кроме того, я буду очень признателен тебе, если ты поддержишь меня. Сейчас нам как никогда нужно показать солидарность в этом вопросе.

Через год у него обнаружили порок сердца. Он и раньше не любил гулять, а теперь выходил еще реже — даже после небольшого подъема приходилось останавливаться и переводить дыхание. Затем лег на обследование, и прямо во время электрокардиографии у него случился приступ — пока незначительный, но тревожный.

— Я тоже так думаю, — осторожно ответил Фэрли, не желая связывать себя необдуманными обещаниями. — Вы не будете возражать, если я узнаю, в чем состоит суть заявления?

И опять же, девочкам ничего не сообщили. Женщина, давно переставшая любить мужа, разделила бремя его болезни и тревог. Те же, кто его любил, оставались в неведении, полагая, что отец проживет еще лет двадцать.

— Нисколько. — Брюстер придал своему голосу оттенок доверительности и конфиденциальности. — Я собираюсь говорить жестко, Клифф. Очень жестко. Здесь полно сумасбродов с громкими голосами, и мы не можем позволить себе дать им время начать вещать направо и налево о подпольных заговорах и стрелять в нас так, как это было, когда убили Кеннеди. Есть риск того, что начнется паника, и я хочу устранить его.

В год «Призрачной аудитории» Джеральду вручили орден «Британской империи». Урсула поехала вместе с мужем на аудиенцию и сидела с Робертом Постлем. После церемонии Джеральд рассказывал, как королева спрашивала его, сколько всего книг он написал и над какой работает. Обедали на Шарлот-стрит. Роберт спросил, что Джеральд ответил королеве насчет следующей книги — ему, издателю, было интересно.

— С помощью каких действий, господин президент? — Фэрли вдруг ощутил легкое покалывание в затылке.

— Может, я вовсе брошу писать, — проворчал Джеральд. — Выйду на пенсию.

— Мы только что провели чрезвычайное заседание Национального Совета по безопасности с участием различных заинтересованных сторон — спикера, некоторых других. Я объявляю чрезвычайное положение в стране, Клифф.

— Писатели не выходят на пенсию. И уж никак не в шестьдесят лет.

После секундного замешательства Фэрли произнес:

Постль не воспринял всерьез эту угрозу, и правильно: не прошло и недели, как Джеральд сел за «Белую паутину». В ту пору Урсулу его книги уже не волновали, но с девочками отец поделился, и они вместе обсуждали работу. От его творчества в доме было не спрятаться.

— Я думал, вы поймали террористов.

— Да, у нас есть несколько чертовски быстрых парней, и я благодарен Богу за это. Они задержали этих грязных выродков прежде, чем они успели удалиться от Холма на два квартала.

Как только Сара начала работу в Лондоне, Джеральд подарил ей квартиру, а на следующий год купил квартиру Хоуп. Он бы предпочел Южный Кенсингтон или Бейсуотер, но пришлось довольствоваться Кентиш-тауном и Кроуч-эндом — на большее денег не хватило. Девочки были в восторге, они трогательно благодарили отца, прекрасно понимая, как им повезло — все их сверстники обречены много лет выплачивать кредит. Работа над новой книгой шла медленно. Урсула опасалась, не плохо ли Джеральду — вдруг он не пишет, а лежит на диване в кабинете, схватившись за сердце. Что-то явно не давало ему работать — он уже не выдавал страницу за страницей, легко играя словами, а изо дня в день боролся в неравной схватке с ужасным демоном. Джеральд выходил из кабинета пообедать или посидеть с книжкой в гостиной — бледный, измученный, взгляд устремлен в никуда, вокруг глаз черные круги.

— Тогда о каком чрезвычайном положении мы говорим?

Через несколько недель супруги перестали разговаривать. Но если Джеральд и мог не общаться с человеком, с которым жил под одной крышей, Урсуле это оказалось не по силам. Постепенно они вновь начали обмениваться репликами — о девочках, погоде, море, о его здоровье.

— В этом деле еще кое-кто замешан — пять или шесть человек, которые еще не пойманы, может быть, их больше.

Однажды вечером, приходя в себя после мигрени, Урсула поглядела на мужа и подумала, что ему еще хуже, чем ей.

— Ты совсем плох, — сказала она.

— Это достоверные сведения?

— Только душой, — ответил он. И засмеялся — наверное, этому «только».

— На твоем месте я бы обратилась к врачу.

— Да, я уверен. Мы точно знаем, что в это дело было втянуто больше людей, чем схвачено непосредственно на месте действия.

— На твоем месте я бы пожелал мне скорее отправиться к праотцам, — парировал он.

— Вы объявляете чрезвычайное положение главным образом для того, чтобы выследить горстку заговорщиков?

Джеральд писал роман два с половиной года. После того как рукопись ушла к Роберту Постлю, Джеральду прислали эскиз обложки. Белый, пронизанный золотыми лучами туман, глухая белизна с легкими шафрановыми и голубыми потеками. Обложка показалась Урсуле картиной импрессионистов, Моне без сюжета. Джеральд был в ярости. Он дал волю чувствам, и между супругами состоялся откровенный разговор. Джеральд отослал набросок обратно Мелли Пирсон и потребовал перерисовать, но даже окончательный вариант — с птицами, солнцем и бледной полоской воды — вызывал у него отвращение, граничащее с фобией. Оригинал, подаренный ему на презентации в пастельно-серой раме, Джеральд отправил обратно. Теперь картина висела в гостиной художницы.

— Мы не знаем, сколько их, но даже не в этом дело, Клифф. Суть в том, что нам нанесли удар. Вашингтон выведен из равновесия. Теперь только Богу известно, сколько банд этих кровожадных животных втянуто в эту заваруху — а что, если они решат форсировать события и раздуть ту самую великую революцию, о которой они всегда вопили? Что, если волна насилия будет нарастать до тех пор, пока в каждом городе и в каждом штате по всей стране не начнет выползать бесчинствующая мразь, убийцы, стреляющие и подкладывающие бомбы? Мы обязаны опередить их, Клифф. Мы должны продемонстрировать, что это правительство в состоянии реагировать быстро и решительно. Мы обязаны обуздать этих ублюдков, мы обязаны показать свою силу.

Критики назвали «Белую паутину» триллером. Одна газета поручила рецензию отделу детективов; в другой роман обозвали «повестью об убийстве с потугами на Достоевского». «Ивнинг Стандард» злорадствовала — Джеральд Кэндлесс не способен больше придумывать новые сюжеты и положил в основу дело Райана, печально знаменитое и жестокое убийство, которое в наши дни представляет интерес лишь в рамках истории борьбы за права гомосексуалистов.

— Господин президент, — медленно произнес Фэрли, — у меня начинает появляться чувство, что вы говорите о массовых облавах подозрительных личностей по всей стране. Именно это вы подразумеваете под чрезвычайным положением? Чрезвычайные полномочия?

Джеральд не привык к плохим отзывам. Даже «Полчаса в переулке» удостоились лучшего. Он не хотел, чтобы дочери читали рецензии. Сара в то время уехала в Америку, но вот скрыть статьи от Хоуп Джеральд не мог. Та, разумеется, встала на защиту отца и хотела даже написать в ряд газет. К счастью, Джеральд убедил дочь, что ее поступок принесет больше вреда, чем пользы.

— Клифф, — теперь голос стал проникновенным и переполненным искренности. — Я думаю, что мы все одинакового мнения об этом, весь народ нас поддержит. И либералы, и умеренные, и консерваторы — мы все вместе. Мы все сыты по горло жестокостью. Мы все огорчены и чувствуем отвращение к насильникам. Настало время, Клифф, и мы должны объединить усилия, чтобы покончить с экстремистами, разнузданными животными. И если мы не сделаем этого, только Бог сможет спасти нашу страну. Если мы не остановим их прямо сейчас, они будут совершенно уверены, что никто никогда не будет их удерживать.

Свою последнюю книгу — из опубликованных при жизни — он написал за четыре месяца. «Улыбку в мезонине» никто не назовет триллером, приговаривал Джеральд. И действительно, никому это и в голову не пришло. Вместо привычных восьмисот слов рецензенты уделили ей в среднем по четыреста. Роман занял двадцатое место в одном из списков бестселлеров. Урсула, по установившейся за девять лет традиции, не читала и этот роман.

— Понятно.

— Даже не знаю, о чем он, — призналась она Сэму, снимая книгу с полки и передавая ему.

— О человеке, который работал в провинциальной газете и вставал в пять утра, чтобы написать пьесу, и о женщине, отказавшейся от шанса выйти замуж, чтобы ухаживать за престарелыми родителями.

— И в то же время, — быстро продолжал президент, — я хотел бы показать пример скорого правосудия над теми преступниками, которых мы поймали. Этим мы могли бы удержать других от повторения попыток подобного рода, дав им понять, что наказание неминуемо и сурово. Я не собираюсь показывать заседание суда по телевизору, но я хотел бы, чтобы люди знали, что нет никакого повода для беспокойства — что мы предпринимаем все необходимые шаги, чтобы сохранить порядок, что эти убийцы находятся у нас в кулаке и мы готовы содрать с них шкуру, если потребуется. Я собираюсь сделать жесткое заявление, Клифф, потому что, я думаю, это именно то, что люди хотят услышать. И я хочу сделать это до того, как газеты захлестнет поток крокодиловых слез об этих несчастных запутавшихся детях и бесплодные рассуждения о том, виновны ли они или это наша общая беда. И тому подобная чепуха. — Президент перевел дух. — Прежде чем они раздуют эту кампанию, я собираюсь поставить этих ублюдков перед публичным судом. Они глазом моргнуть не успеют.

— Забери их с собой в Лондон. В выходные заглянет Сара, я дождусь ее, а потом тоже приеду, и тогда, может быть…

— Отлично, мне только непонятно, как вы успеете сделать это сегодня вечером, господин президент. Они должны предстать перед законным судом. У них должны быть защитники — а адвокатам требуется время для подготовки.

— Уже не вернешься обратно?

— Я признаю это, Клифф, но я не собираюсь толочь воду в ступе. Мне кажется, тебе следует переговорить сегодня ночью с твоим вновь назначенным генеральным прокурором, потому что это дело перейдет, в его руки, и мы должны быть уверены, что он не будет тянуть резину.

— Сначала я должна поговорить с девочками, Сэм. Они не станут возражать. Им, в общем-то, нет дела до меня. Пойдем погуляем по берегу?

— Я позвоню ему, — сказал Фэрли. — Но мне хотелось бы вернуться к тому чрезвычайному положению, которое вы объявляете. Я должен знать четкие границы этого.



— Хорошо, Клифф, ты уже сформулировал это раньше. Облава.

Море было тускло-синим, под цвет темных облаков с редкими просветами чистого неба. Ракушки, истолченные морем в порошок, косыми полосами покрывали плоский, почти бесцветный пляж Кое-где валялись осколки и целые створки, напоминавшие лезвия. Воздух был прозрачен и холоден. Низко на горизонте между холмами туч, словно озерцо желтого света, сияло солнце.

Фэрли глубоко вздохнул и поднялся.

— На самом деле закат не бывает багровым, — за говорила Урсула. — Небо багровеет, лишь когда солнце скроется.

— Господин президент, я не согласен с такими действиями, я считаю их преждевременными.

— Твой супруг писал об этом в одной из книг.

— Преждевременными? Бог мой, Клифф, они уничтожили десятки лучших людей в американском правительстве. Преждевременными?

— В самом деле? Меня это не удивляет, он подмечал все. Помнишь, «не бывает, чтобы человек содрогнулся от потрясения, от какого-то неприятного открытия. Это выдумка романистов». Люди дрожат только от холода.

— Вы не можете возложить конкретную вину за это кровопролитие на каждого подозреваемого радикала из картотеки ФБР.

— Дай мне руку, — попросил Сэм.

— Суть в том, что мы решили не дать им воспользоваться моментом. Мы намерены надеть на них узду и держать в ней, пока этот случай не будет расследован и мы не продемонстрируем свою жесткость, наказав преступников, подложивших бомбы. — В ответ на упорное молчание Фэрли Брюстер добавил: — Я не поддерживаю казнь, ты знаешь, но в этом случае есть только одна вещь, худшая, чем казнь этих подонков, — это не казнить их.

Они шли вдоль кромки воды, где слежавшийся песок был плотным как известка. Джеральд ни разу не написал о море, которое двадцать семь лет плескалось под окнами его дома. Он выходил на берег лишь в идеальную погоду. Волна подкатилась к их ногам. Урсула сделала шаг назад, а Сэм отпрыгнул, смеясь. Я не стану никогда больше думать о Джеральде, поклялась она себе, я отрежу прошлое.

— Этого я не оспариваю.

Они дошли до места, где песчаные холмы закачивались, и повернули назад. Гостиница, долгое время простоявшая пустой и темной, теперь ожила. Чем ближе Сэм и Урсула подходили к ней, тем больше видели освещенных окон. Там они решили отметить Рождество. Там же, где встретились, подумала Урсула, с улыбкой обернувшись к спутнику. Сэм наклонился и поцеловал ее.

— Клифф, мне нужна твоя поддержка, ты знаешь. — Президент тяжело дышал в трубку. — Государство защищает нас, Клифф. А мы обязаны защитить его.

Урсуле не давал покоя один вопрос. Она вспомнила, как вначале знакомства Сэм говорил, что хотел бы влюбиться опять. Если она прямо спросит его, то получит столь же честный ответ. Зачем же себя мучить? Неужели мне мало? — Урсула задавала вопросы себе, но не Сэму, пока они смотрели, как заходит солнце и небо постепенно становится багровым.

— Я считаю, что массовые облавы в этой обстановке тяжело отразятся на стране. Они могут быть расценены как неадекватная реакция правительства в состоянии паники.

— Ни в коем случае. Таким образом мы продемонстрируем чувство собственного достоинства. Себе и всему миру. Это чертовски необходимо именно сейчас. Как общество может быть стабильно без чувства собственного достоинства? Необходимо проявить твердость, Клифф, мы вынуждены это сделать.

25

— Возможно, если бы на это были причины. Мне кажется, что в настоящий момент массовые облавы дадут радикалам тот предлог для провокаций, которого они ждут. О конечно, держите под строжайшим наблюдением всех действительно подозреваемых, господин президент, но только их. Радикалы в течение нескольких лет подстрекают правительство к жестким мерам. Если мы развернем открытую кампанию против них, начнутся крики о грубом нарушении прав в полицейском государстве, о фашистском произволе и насилии. Мы не можем этого допустить.

— Клифф, по-моему, тебя больше заботят их вопли, чем их бомбы.

— Я пока не слышал ни о каких других бомбах, кроме Капитолия, господин президент. Не похоже, что началась цепная реакция.

Судья похвалил Уильяма за то, что тот ударил Марка по лицу. Он сказал, что этот семнадцатилетний юноша подает пример того, как должен вести себя мужчина, если извращенец обратится к нему с сексуальным предложением. У Марка был сломан нос, выбит зуб. Судья издевательски назвал это «косметическим ущербом». «Белая паутина»
— У них просто не было достаточно времени. — Президент говорил отрывисто, почти грубо. Он находился у власти достаточно долго, чтобы успеть избавиться от привычки примирительно заканчивать спор.

— Думаю, следует немного подождать, господин президент. Если мы увидим, что в ближайшие день или два события будут нарастать, если снайперы и террористы вылезут из своих нор, как вы говорили, — тогда я будут целиком на вашей стороне. Но если у нас не будет таких поводов для беспокойства, боюсь, я окажусь вашим противником.

Без всяких оснований она рассчитывала найти дома письмо от Джейсона с извинениями и просьбой позволить ему продолжить работу. Письма не оказалось, но, повинуясь внезапному порыву, Сара выслала Джейсону чек на ту же сумму, какую платила еженедельно за его изыскания. Этот парень неуклюжий и противный, но в ушах Сары все еще звучали его стенания. Она подумывала даже написать сопроводительное письмо — «надеюсь, что у тебя все в порядке», — но не нашла подходящих слов и в конце концов просто запечатала чек в конверт.

Холодная тишина, и Фэрли попытался представить искаженное лицо Брюстера. В конце концов президент проговорил тем же тоном, что и раньше:

Теперь придется заканчивать работу самостоятельно. Она посетила газетный архив в Колиндейле. Примерные даты Хоуп ей назвала. Но все равно дело продвигалось медленно: пока она нашла газеты в каталоге, пока их принесли… В архиве гражданских актов поиски осуществлялись намного быстрее. Наконец, потратив более двух часов, Сара получала то, что нужно.

— Я постараюсь перезвонить тебе еще раз, Клифф. Я должен посоветоваться со своими людьми. Если я не смогу связаться с тобой до моего выступления, я надеюсь, ты узнаешь мой ответ из него. Если мы решим выступить с программой, которую я описал тебе, ты можешь поступать, как сочтешь нужным. Но я хотел бы напомнить тебе, что сейчас очень опасное для всех нас время, и нет ничего столь необходимого, как демонстрация неразрывного единства.



— Я полностью отдаю себе отчет в этом, господин президент.

Десмонда Райана убили в октябре 1959 года. Первый репортаж об этом преступлении опубликовала «Ивнинг Ньюс». Тело нашел друг, у которого был ключ от квартиры на Хайбери-Крезнт. Убитого опознали как Десмонда Уильяма Райана, двадцати восьми лет, проживавшего по данному адресу. Полиция расследует убийство.

Вежливые прощальные фразы были сухими и сдержанными. Фэрли опустился в кресло рядом с телефоном. Он понимал, что, если бы он сам находился сегодня в Вашингтоне, ему было бы трудно не поддаться чувству ужаса и безрассудному желанию немедленной расправы.

На следующий день аналогичные сообщения появились во многих газетах — краткие, несколько завуалированные, с явной перестраховкой. Не обязательно быть параноиком, чтобы заподозрить какую-то скрытую подоплеку. Местный еженедельник «Уолтамстоу Индепендент» был менее сдержан. В пятничном номере длинная статья повествовала о «заговоре извращенцев» и «коррумпированной системе». Негодование автора статьи раскалилось до невероятной степени. В те времена слово «гомосексуалист» не употреблялось в печати, как и «гей». Возможно, термин «гей» тогда еще не придумали, решила Сара. Далее говорилось о предпринятом полицией масштабном расследовании и о неслыханной в истории Британии «паутине порока».

По своему положению он обязан был поддержать Брюстера, но его отказ менял их позиции.

«Извращенцы» вступали друг с другом в контакт, используя тайные пароли в киножурналах и нудистских изданиях. Были сообщения о новых расследованиях, об аресте священника за «ужаснейшее из всех мыслимых преступлений», как назвал это председатель выездной сессии. Выяснилось, что «эти больные люди» встречаются в «общественных уборных» и предаются там своим омерзительным делам. Такого рода поведение стало чуть ли не нормой для метрополии, зародившись в Сохо и распространив «свои мерзостные щупальца» до Финсбери, Ислингтона и Хайбери, до Лиссон-гроув, Килберна и респектабельных северных пригородов.

Брюстер являлся президентом США и имел право принимать окончательные решения, но только в течение следующих шестнадцати дней, после которых решения будет принимать Фэрли, и Брюстер должен был беспокоиться об этом сейчас, потому что он не мог просто поставить своего преемника перед свершившимся фактом. Если Брюстер арестует тысячи людей, а Фэрли в скором времени их выпустит, это бросит тень на Брюстера и всю его партию; и в то же время придаст блеск либерализма администрации Фэрли — может быть, не настолько сильный, чтобы убедить радикалов, что Фэрли можно доверять, но этого будет вполне достаточно, чтобы удержать их от широкомасштабных выступлений против Фэрли на какое-то время, пока они будут выжидать и наблюдать за его действиями.

Какое отношение ко всему этому имеет Десмонд Райан, Сара не понимала, пока не дошла до отчета о заседании криминального суда по делу его убийцы — Джорджа Питера Гивнера. В центральных газетах суть дела вновь затушевывалась эвфемизмами и ханжеством, но Сара сумела понять, в чем дело. Гивнер снял для любовника квартиру на Хайбери-Крезнт и периодически жил там вместе с ним. В тот вечер, по данным полиции, Гивнер отпер дверь своим ключом и застал Десмонда с другим мужчиной. Началась бурная ссора, во время которой «другой мужчина» скрылся, а Гивнер сначала ударил Райана настольной лампой, потом забил насмерть восемнадцатидюймовой мраморной статуэткой обнаженного юноши. Об этой статуэтке Аполлона писали с особым смаком.

Эти соображения проносились в голове Брюстера в Белом доме, и это были мысли, от которых трудно отделаться. Брюстер хорошо ориентировался в обстановке и понимал свою роль, и если бы у него было время подумать — а реакция Фэрли давала ему такую возможность, — он мог изменить свое решение, потому что в противном случае он рисковал проиграть из-за одного опрометчивого поступка.

Нельзя было точно предсказать линию поведения Брюстера, но Фэрли предложил ему выход — и Брюстер, политик до мозга костей, должен был извлечь из него максимальную для себя выгоду.

На следующий день свидетель, «другой мужчина», рядовой по имени Джеймс Генри Брич, давал показания о внезапном приходе Гивнера, который обругал Райана и полез в драку. Он не был очевидцем убийства, но видел, как Гивнер схватил статуэтку и нанес первый удар. После этого солдат сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Он отрицал сексуальную связь с Райаном, уверяя, что они были просто «близкими друзьями», но полиция нашла в квартире Райана его письма — безграмотные, почти без знаков препинания излияния любви вперемежку с предложениями платы за благосклонность.

Не имело смысла лететь в Вашингтон. Выступление Брюстера по телевидению начнется раньше, чем самолет Фэрли достигнет западного побережья Ирландии. Если Брюстер объявит об облавах, Фэрли немедленно вернется в Штаты. Но если Брюстер смягчит свой подход, нет необходимости отказываться от запланированных визитов в Рим и Мадрид, а прозвучавшее несколько часов назад сообщение, что Перец-Бласко заручился дипломатическим признанием Пекина, подчеркивало важность того, чтобы Фэрли завершил свою программу и решил вопрос с испанскими базами. Между тем в ближайшие несколько часов было нечего делать, кроме того, чтобы сформулировать свое собственное заявление и ждать.

Среди прочих посланий нашлось еще одно, только грамотное, письмо образованного человека, почерк неразборчивый, подпись — только инициал Дж. Стояла дата — всего за неделю до убийства. Но обратного адреса не было, и личность автора установить не удалось. Письмо зачитали в суде, как и письма Брича, и газета полностью приводила всю корреспонденцию. Саре показалось, что в письмах солдата редактора заинтересовало не столько «извращение», сколько невежество. Письмо Дж. резко отличалось по стилю.




«Десмонд, ты поймешь, от кого это письмо. Нет необходимости объяснять. Мне понадобилось восемь лет, чтобы собраться с духом и написать тебе. Я ненавидел тебя и винил во всем. Из-за тебя я лишился всего, чем дорожил. Думается, ты понимаешь, почему после того, что случилось, я не мог вернуться. Но это не твоя вина и не моя. Никто не виноват. А теперь я хотел бы повидать тебя, поговорить, чтобы мы попытались простить друг друга и забыть все. Прошу тебя о встрече. Позвоню на следующей неделе.
Дж».


18:35, восточное стандартное время.



Суд воспринял это письмо как еще одно доказательство порочных склонностей Десмонда Райана и не придал ему особого значения. Следующим свидетелем обвинения выступил человек, который утром после убийства нашел тело. Он описал царивший в комнате разгром: мебель сломана, ковер пропитался кровью, красные пятна на стене. После этого суд сделал перерыв до понедельника.

Холодный дождь обрушивался стеной тумана и воды. Уличные фонари и огни проносящихся по мокрому асфальту машин окружал сияющий ореол. На ступеньках лестницы здания Управления делами стояли охранники в желтых полицейских плащах с капюшонами.

Однако напрасно Сара искала в газете за вторник репортаж с очередного заседания суда. Вместо этого в следующем номере появилась краткая заметка о том, что Джордж Питер Гивнер покончил с собой в камере. За воскресную ночь он успел разорвать на полосы рубашку и подштанники, сплел веревку и повесился.

Дэвид Лайм пересек дорогу, направляясь к Белому дому, и пошел вдоль ограды к воротам. В проемах решетки ему были видны искаженные дождем тени бдительных охранников — агентов специальной полицейской службы, ранее называвшихся Отрядом полиции по охране Белого дома и людей из отряда секретной службы по охране Белого дома: первая группа защищала здание и окружающие территории, вторая президента и других лиц.



Около главных ворот под ночным дождем стояла группа встревоженных людей. Лайм пробрался сквозь них, предъявив удостоверение охранникам, и те пропустили его.

Папка с бумагами, посвященными Джеральду Кэндлессу, или Джону Райану, распухла до размеров телефонного справочника. Сара добавила к стопке ксерокопии газетных статей и уселась дочитывать «Белую паутину». С месяц назад она отложила книгу, потому что не нашла в ее сюжете никакой связи с жизнью отца и считала необходимым заняться его последним романом «Меньше значит больше». Но теперь, раскрыв на середине его «триллер», Сара с ужасом всматривалась в пугающие картины: «белый призрак», полузверь-полуптица, оставлял на снегу кружевную, как паутина, вязь следов, и ей стало по-настоящему страшно, будто ребенку, который, оставшись в доме один, читает рассказ о привидениях. Она дошла до главы, где герою снится сон о тоннеле: выход завален камнями, он поворачивает назад, но и в том месте, где он вошел, уже поднялась высокая каменная стена.

Он вторгся в царство Брюстера через низкий боковой вход и едва оказался в приемной для прессы, заполненной репортерами, толпящимися под огромной картиной, как его тут же увлек обратно в коридор Халройд, особый агент, стоящий во главе отряда секретной службы по охране Белого дома.

— Господин Саттертвайт сказал, что у него есть к вам пара вопросов, сэр.

В это время года рано темнело. Добравшись до сцены убийства, Сара включила свет, принесла вина и залпом выпила первый стакан. Ей уже было понятно, почему критики назвали роман триллером. Ни прежде, ни после отец не описывал столь наглядно, во всех подробностях, насильственную смерть. Здесь, в «Белой паутине», была достоверно реконструирована драка Джорджа Гивнера и Десмонда Райана — Гарри Мерчанта и Денниса Конлона по книге: один успел схватить предмет, который можно использовать в качестве оружия, другому автор вложил в руки только провод от лампы. С характерным для Кэндлесса пристрастием к историческим образам участники этой битвы сравнивались с римскими гладиаторами, вооруженными, соответственно, мечом и сетью.

Лайм вопросительно поднял брови, и Халройд провел его в ту часть подвала, которую занимали кабинеты Саттертвайта и других советников президента.

Никогда прежде книги отца не вызывали у Сары содрогания, но сейчас, читая описание комнаты, в которой брызги крови разлетались во все стороны, словно алые птицы ударялись о стеклянные стены, она вынуждена была отвести взгляд от ровных черных строк. Стало неприятно читать о том, как был изуродован красавец Десмонд-Деннис, вникать в бесконечный, мучительный, страстный монолог о прекрасном разбитом лице, о кровавой трещине в черепе, о сломанных пальцах. Она поспешно пролистывала страницы, пока не дошла до момента, когда нашли тело. Потом пришлось прочесть о самоубийстве Гивнера-Мерчанта, о его жалком, одиноком конце, о долгих часах перед тем, как мертвое тело нашли в камере.

Кабинет, в который они пришли, был очень мал и невообразимо завален всевозможными бумагами. Саттертвайт, интеллектуал, постоянно живущий в Белом доме, не обращал внимания на внешний вид; беспорядочно наваленные кипы на его столе говорили о нетерпеливом уме. Из пяти или шести жестких стульев, находившихся в комнате, только два были Свободны от бумаг. Лайм сел на один их них, следуя приглашению, которое Саттертвайт выразил простым взмахом руки.

Ни слова о письмах. Марк, друг детства, появляется лишь в третьей главе, когда узнает об убийстве из газет, как и Сара. Элемент триллера быстро исчез из романа, тайна и напряжение исчерпались, и следовал затянутый анализ чувства вины Марка. По какой-то причине он принимал на себя ответственность за смерть Денниса.

— Большое спасибо, Халройд, — сказал Саттертвайт высоким неприятным голосом, и особый агент удалился. Дверь закрылась, заглушив шум голосов, пишущих машинок и телетайпов. — Президент попросил меня получить от вас информацию из первых рук перед тем, как он будет выступать по телевидению. Это вы — тот человек, который выследил их? Чертовски ловкая работа. Президент не перестает говорите об этом гении секретной службы, который спас нашу шкуру.

Читая, Сара все подливала вина в бокал и к последней главе опьянела, буквы плясали перед глазами. Ничего нового она из книги не узнала, кроме того, как мучительно отец переживал смерть младшего брата. Она уснула в кресле, и книга упала на пол.

— Если бы я был гением, я бы думал быстрее и мы бы обезвредили бомбы до того, как они взорвались.



— Из тех скромных отрывков информации, которые долетели до меня, у вас едва ли один человек на десять тысяч догадался бы, что существует какой-то заговор.

К тому времени, как Урсула получила специальность, рабочих мест не осталось — заканчивались восьмидесятые годы. Джеральд, хоть и не превратился в инвалида, должен был беречь больное сердце и нуждался в заботе. Урсула научилась готовить ему диетические блюда и уговаривала мужа ежедневно гулять в саду, по ровной местности. Она бы взяла его с собой на прогулку вдоль берега, но крутой подъем мог стать для него роковым.

Ни слова девочкам. На этом он настаивал.

Лайм пожал плечами. Ему бросалось в глаза, что лестные слова Саттёртвайта не соответствовали выражению его лица. На этом лице было написано неизгладимое высокомерие, надменность блестящего, но бестактного ума, презирающего тех, кто не достиг подобных интеллектуальных высот. Саттертвайту, этой мозговой машине, был сорок один год. Он носил очки с толстыми линзами, в которых его глаза увеличивались до пугающих размеров, и одевался с преднамеренной небрежностью, так что его внешность казалась вызывающе непривлекательной. Его черные перепутанные волосы напоминали клубок электрических проводов; маленькие грубые руки постоянно двигались. Как многие коротышки, он легко становился агрессивен.

— Они любят меня, — говорил Джеральд. — Мне выпало редкое счастье: две замечательные, красивые женщины меня любят. Чем я это заслужил? И неужели я отплачу им за любовь преждевременным огорчением?

— Итак, — сказал Саттертвайт, — что вы можете сказать?

По мнению Урсулы, Джеральд сделал вполне достаточно, чтобы заслужить любовь дочерей: он вставал к ним ночью, целовал и обнимал, рассказывал сказки, давал им все, чего душа пожелает, не скупясь тратил на них деньги, купил каждой по квартире, — но она не стала высказывать свое мнение вслух. Джеральд сам ездил на регулярные обследования в клинику, забрасывая по дороге очередную главу «Улыбки в мезонине» своей машинистке. Урсуле отвозить его не разрешалось, поскольку Джеральд считал женщин — за исключением Сары и Хоуп, разумеется — ненадежными водителями.

— Пока не слишком много, если говорить о террористах. Мы обрабатываем их.

Врачи решили прибегнуть к ангиопластике: забитый сосуд расширяли, введя в него с помощью катетера воздушный шарик, который затем надували. Этот метод понравился Джеральду, поскольку позволял обойтись без операции, но желанного результата добиться не удалось: артерия была почти полностью перекрыта.

— Резиновыми шлангами, я думаю.

Эта реплика была, пожалуй, данью риторике. Лайм не отреагировал на нее. Саттертвайт продолжал:

В тот раз домой его везла Урсула, и Джеральд не жаловался на ее манеру вождения. Он был подавлен. Он всегда отличался прекрасным здоровьем, а теперь сила покидала его, как остриженного Самсона. Книги Джеральда принимали с горячим одобрением, а потом и с восторгом, но критики не одобрили «Полчаса в переулке», с пренебрежением отнеслись к «Белой паутине», а «Улыбку в мезонине» едва заметили, отводя ей в лучшем случае краткий абзац внизу страницы.

— Картотека АНБ[4] идентифицировала для вас главаря — того, кто стоит за спиной этих шести. Вы знаете, кто он такой? Юлиус Стурка.

Он прекратил работать. Сильнодействующие препараты имели побочный эффект: Джеральду снились кошмары. Жене он говорил только, что опять видел страшный сон, какой именно — не пояснял. Неужели опять про каменный туннель? Но спрашивать она не хотела.

Услышав имя, Лайм почувствовал волну гнева, приливающую к лицу, которую не мог сдержать. Саттертвайт заметил это и вскочил, но Лайм опередил его:

Никаких чувств к Джеральду не осталось в ее душе — ни жалости, ни любопытства, не говоря уж о любви. Спасибо хоть на том, что он не стал бременем или источником раздражения. Он — ее судьба, признала Урсула и добросовестно ухаживала за мужем, следила, чтобы он удобно сидел, был тепло одет, хорошо накормлен. Так она могла бы заботиться о состарившейся и не слишком любимой собаке. Разговоры их давно сделались пустыми и скучными. Он сам до этого довел. Постоянным пренебрежением и редкими жестокими выходками он уничтожил в Урсуле и любовь, и даже симпатию к нему, приучил к молчанию — ей не хотелось общаться с мужем, — но и сам не знал, о чем с ней говорить. Изредка они обсуждали симптомы его болезни, погоду, прилив.

— Я никогда не встречался с этим человеком. Пятнадцать лет назад он работал в той же части света, что и я, вот и все.

Из его друзей-писателей умер Роджер Паллинтер, умерла и жена Артура, а сам Артур снова женился и переехал во Францию; Адела Черчхауз выжила из ума, ее не выпускали одну из дома; «альцгеймер» Фредерика Киприана прогрессировал; Битти Пэрис написал автобиографию и умер в день ее публикации. Только Райтсоны порой навещали их, но Джеральду и не требовалось других гостей, кроме его любимых дочерей. Хоуп и Сара всегда приезжали по выходным, иногда являлся Роберт Постль, привозил Джеральду свежие сплетни из литературно-издательского мира, сопровождал Урсулу на прогулки по пляжу.

— Он был офицером Алжирского ФИО.[5] Во время всей этой кутерьмы вы были в Алжире, — парировал Саттертвайт. — Этот самый Стурка — кто он такой на самом деле?

— Армянин, я думаю, может быть, серб. Мы так и не узнали наверняка. Это его не настоящее имя.

Иногда ей думалось, что надо бы выйти на люди, передохнуть, но за всю жизнь Урсула ни разу не сходила в кино одна, а теперь уже поздно было обзаводиться такой привычкой. Вечерние курсы давно приелись. Джеральд не ссорился умышленно с соседями (одна семья жила на самой вершине утеса, две другие — пониже гостиницы), но давал понять, что снисходит к ним и тяготится их компанией. Люди смущались и не навещали их больше, и в то же время им не приходило в голову позвать в гости одну Урсулу.

— Балканец и смуглый. Все это напоминает Эрика Эмблера.

Задолго до разгара сезона гостиница поместила в местной газете объявление, приглашая временных нянь. Когда Урсула предупредила Джеральда, что хочет откликнуться на объявление, будет отлучаться на один или два вечера в неделю (хоть какая-то отдушина), он впал в ярость. Это работа для деревенщины, для таких, как Дафна Бетти! Она бы еще в прислуги пошла! Урсула чуть ли не впервые услышала из уст Джеральда слово «деревенщина». Тяжелое темное лицо налилось кровью, на лбу и висках выступили вены, похожие на заскорузлые корни. В таком случае она, конечно же, не пойдет на работу, поспешила ответить Урсула. Но потом ломала себе голову, откуда взялись эти комплексы насчет «деревенщины» и «прислуги».

— Я думаю, он представляет себя именно так. Джентльмен удачи, пытающийся в одиночку перевернуть мировой порядок.

— Но не самонадеянный новичок.

О родителях Джеральда она почти ничего не знала, он никогда о них не говорил, сказал только в самом начале, как их звали. Они давно умерли, отец был мастером-печатником, а он — единственный ребенок. Теперь Урсуле пришло в голову, что его мать, возможно, ходила убираться к зажиточным женщинам — или это слишком «психологическое» объяснение? Но глубоко вникать она не стала.

— Нет, если не считать того, что он еще не нюхал пороха, когда получил чин подполковника в ФНО. Как я уже сказал, я ни разу его не видел. Вероятно, ему за сорок. У нас есть один нерезкий моментальный снимок — и мне не известно о существовании каких-либо других фотографий. Он не любит позировать. Но назовите мне любую войну за освобождение на протяжении последних десяти лет, и он скорее всего фигурирует в ней. Не на самой верхушке, но и не как исполнитель черновой работы.

Наконец Джеральд приступил к новому роману, которому суждено было стать последним: «Меньше значит больше». Он преобразился, казался помолодевшим, счастливым, силы вернулись к нему. Он писал неотрывно и закончил работу за шесть месяцев. Когда издатели предложили ему съездить на литературный фестиваль в Хэй-он-Вай, Джеральд с готовностью согласился, надеясь встретить там знакомых и выступить с публичным чтением — он умел и любил читать свои тексты вслух.

— Наемник?

Те времена, когда Урсула ездила с Джеральдом, порой по его просьбе, давно миновали. Он не звонил ей, пока был в отъезде, хотя долго разговаривал по телефону с девочками. Вернувшись, Джеральд ни словом не обмолвился о фестивале, о том, как прошло мероприятие, кого он видел. Вместо того чтобы, как обычно, передохнуть после книги, а потом приняться за сбор материала, снова приковал себя к письменному столу.

— Иногда. Не всегда. Возможно, его просто наняли для проведения операции, но у нас нет пока доказательств, подтверждающих это. Более вероятно, что он действует по собственной инициативе. Иногда, в течение нескольких последних лет, он работал с кубинцем по имени Рива. Но никаких следов Ривы в этом деле нет. Пока нет.

Так, во всяком случае, думала Урсула. Джеральд не извещал ее о своих намерениях, и это было странно, потому что и в самые плохие для их отношений периоды, даже после ее демарша по поводу романа «Впроголодь», Джеральд всегда сообщал ей, что приступил к новой книге. Он просто не мог удержаться, в первую неделю работы его обычно распирало от счастья, энергия била струей. Если б он мог поделиться радостью с кем-то другим, помимо Урсулы, он бы так и сделал, но никого рядом не оказывалось, а потому он сообщал ей:

— У него много приверженцев? Странно, если это так, — я никогда о нем не слышал.

— Сегодня взялся за новую!

— Он работает по-другому. Сколачивает одну-две небольшие группы и наносит удары по жизненно важным центрам правительства, которое он пытается свалить. В Алжире у него, по-моему, было не больше двадцати солдат, но все они являлись профессионалами высокого класса. Причинили больше вреда, чем некоторые полки.

И Урсула так и не собралась с духом ответить: «Ну и что?» Энтузиазм Джеральда, вопреки всему, трогал ее.

— Для человека, который никогда не встречался с ним, вы слишком хорошо его знаете, не так ли?

— Все хорошо. С самого начала поймал верный тон. Думаю, выйдет что надо.

— Я должен был поймать его. Мне это не удалось.



Саттертвайт облизнул верхнюю губу с видом умывающейся кошки. Он поддернул на носу очки и без всякого выражения наблюдал, как Лайм закуривает сигарету.

Разумеется, время шло, и в нем росла тревога, сомнения, терзания. Урсула с легкостью читала все это по его лицу, хоть Джеральд и сдерживался. С тех пор как она перестала перепечатывать его рукописи, Джеральд не рассказывал Урсуле, о чем пишет, иногда лишь говорил о практической работе: бумага кончается, или что сегодня он отвозит главу машинистке.

На этот раз Урсула была уверена, что Джеральд работает с лихорадочной поспешностью, однако он ничего не сказал ей о новом замысле. Ей подумалось: может быть, он взялся не за роман, а за автобиографию, хотя и заявлял неоднократно, что никогда не станет ее писать. Примерно тогда же он предупредил Урсулу, что пригласил на выходные Титуса Ромни с женой. С Ромни Джеральд познакомился в Хэй-он-Вай.

— Вы надеетесь схватить его сейчас?

— Поклонник, — пояснил он.

— Я не знаю. Все подняты на ноги.

— Он — твой?

— Вы предупредили другие агентства? Другие страны?

— Разумеется, не я же — его. Впервые услышал его имя месяц назад.

— Да. Вероятно, он еще в Штатах — во всяком случае, у нас есть основания считать, что он был здесь прошлой ночью.

Урсула только плечами пожала, но потом вспомнила, кто такой Ромни. Вроде бы Постль упоминал о нем. Наверное, один из его авторов.

— Вы имеете в виду, здесь, в Вашингтоне?

— Не волнуйся, ночевать они не останутся. Могут поселиться в гостинице, если хотят. Но угостить их воскресным ланчем мы ведь можем? Приедут девочки, мы помучаем этих Ромни, позабавимся.

— Он оставил визитную карточку.

— Прелестно.

— Того вашего агента, который был убит?

— Бога ради! — нетерпеливо отмахнулся Джеральд. — Он слабак.

— Именно так.

После очередного обследования кардиолог порекомендовал коронарное шунтирование. По всей видимости, предстояло заменить участки двух артерий. Если Джеральд не согласится на операцию, можно усилить дозы лекарств и еще на какое-то время продлить его жизнь, при условии, что он будет беречь себя. Кроме того, возможны неприятные побочные эффекты: бессонница, кошмары, но если сделать шунтирование…

— Откуда вы знаете, что это его визитная карточка?

— Согласен, — перебил врача Джеральд. Кошмаров у него и так хватало. — Когда можно сделать операцию?

— Он был одним из тех, кто раздул восстание на Цейлоне несколько лет назад. Правительство использовало различные меры для его подавления — внедряло своих агентов в ряды мятежников, выделяло лидеров и убивало их. Цейлонские повстанцы вынуждены были прибегнуть к решительным мерам для своей защиты. ПО информации АНБ, именно Стурка занимался выявлением агентов правительства — зверски убивал их и оставлял тела с вырванными языками и сердцами в общественных зданиях. Это было предупреждением — посмотрите, что случается с информаторами, которые внедряются в наши ряды.

Урсула сидела рядом с ним. Кардиолог вполне мог принять их за преданных, много лет проживших в любви и согласии супругов. Жена намного моложе, она обеспокоена, но не теряет головы и станет примерной сиделкой.

— Теперь я понимаю, что вы называете визитной карточкой, — показал головой Саттертвайт. — Боже, эти люди совсем из другого теста. — Он снял очки, тщательно протер их и, прищурившись, на вытянутой руке повернул к свету. К удивлению Лайма, у него оказались маленькие, близко посаженные глаза. У переносицы остались красные впадины.

— Должен вам сказать, мне очень нравятся ваши книги, — сделал комплимент врач.

Саттертвайт придирчиво осмотрел очки и снова надел, время от времени поправляя их около уха. Лайм впервые имел личный контакт с этим человеком, это был один из немногих случаев, когда он вообще видел его: Саттертвайт не часто появлялся на телевидении или в других общественных местах. Он был главным советником президента и обладал колоссальной властью, но оставался одной из тех невидимых фигур, о которых пресса обычно пишет: «высокопоставленный источник в Белом доме».

Джеральд и не догадывался, что это человек узнал его.

— Хорошо, — произнес Саттертвайт с задумчивым видом. — Стоит ли разыгрывать оскорбленное достоинство? Кругом такая путаница, не так ли? Одна из самых мощных систем мира, и они с такой легкостью выбили нас из колеи. Маленькие группы легко достигают своей цели, если правильно выбирают точку нанесения удара. Эти террористы используют любое оружие, которое попадается под руку; они вербуют дураков, которые готовы принести себя в жертву во имя неясной цели, и они знают, что мы всегда находимся в невыгодном положении, так как инициатива не на нашей стороне.

— Спасибо на добром слове, — отозвался он.

Медицинская страховка покрывала все расходы. Операцию назначили на следующую неделю. Медсестра предупредила, что нога, из которой возьмут сосуд для замены, будет заживать дольше, чем прооперированные артерии.

— Это отпугивает многих профессионалов, — сказал Лайм. — Профессионалы не дают себя поймать. Терроризм — занятие для дилетантов. Им редко удается скрыться, и они хотят кончить как мученики — на такое идут только дилетанты. Они не думают об ответном ударе, их не беспокоит даже мысль, что ответный удар оставит от них мокрое место.

— Уверен, все пройдет замечательно! — ответил Джеральд. — Жду не дождусь.

— И здесь мы столкнулись с худшим из возможных вариантов, не правда ли? Группа готовых на самопожертвование дилетантов, которыми командует и управляет профессионал, держащий все нити в своих руках. По правде говоря, — сказал Саттертвайт, — мне кажется, нам здорово прищемило задницу.

В машине, по пути домой, он предупредил ее:

У Саттертвайта была неприятная привычка: когда он говорил, его взгляд упирался в узел галстука Лайма; но в этот момент его увеличенные очками глаза поднялись, резкий, вызывающий раздражение голос стал твердым, подбородок выдвинулся вперед.

— Ни слова моим девочкам!

— Лайм, вы — профессионал.

— Я этого не слышала.

Лайм чувствовал, что должно за этим последовать, и не хотел этого ни в малейшей мере.

— Это проблема не моего уровня.

— Все ты прекрасно слышала.

— Вряд ли подходящее время отбивать поклоны служебной пирамиде и ее деталям, не так ли? Нам нужен профессиональный охотник — человек, который доведет работу до конца, пока политики остаются в стороне.

Он продолжал работу. Над чем — Урсула не знала. Сидел в кабинете все утро и большую часть второй половины дня. Она ждала, когда он повезет рукопись Розмари, но Джеральд почти не выходил из дому, только гулял в саду или добирался до края утеса. Пока что он печатал сам. Он всегда сам перепечатывал черновик, с тех пор как Урсула отказалась ему помогать, но не мог подготовить рукопись к сдаче в издательство. Из-за двери кабинета доносился перестук клавиш и сердитое бормотание: приходилось вымарывать очередную ошибку.

— Работу по выслеживанию Стурки?

— Да. Я буду откровенен: мы решили забросить сеть и вытянуть в ней всех, на кого имеются досье, но что-то случилось, и вся схема пошла коту под хвост. Это конфиденциально, вы понимаете — мои слова не должны выйти за порог этой комнаты.

Может быть, он не хотел показывать текст Розмари. А жене? Какое ей дело, в очередной раз спрашивала себя Урсула. Она привыкла относиться с полным равнодушием ко всему, что делает Джеральд, ей было безразлично даже, жив он или умер. Но теперь она готова была забыть обиду и унижение, помочь ему, словно не поставила точку на той книге, «Впроголодь». Она так и не предложила Джеральду перепечатывать рукописи, но пристально наблюдала за ним и заботилась о нем, как никогда прежде.

— Понятно.

Операция должна была состояться в четверг. Не спрашивая Урсулу и ничего с ней не обсуждая, Джеральд принял как данность, что во второй половине дня в среду она отвезет его в больницу. Потом она вернется домой и, словно любящая встревоженная жена, позвонит врачам в четверг вечером. Ей скажут, что состояние пациента «удовлетворительное», она снова позвонит утром, а когда разрешат визиты, приедет к нему.

— Все хотят получить это дело в упаковке и запечатанным. Быстро, без лазеек и изъянов. Возьмите Стурку, и если за ним кто-то стоит, выясните, кто и откуда.

О визите Ромни она забыла. Джеральд напомнил ей. Впрочем, с такими гостями хлопот немного. Она всегда готовила по воскресеньям отбивные для Джеральда и девочек, просто на этот раз взяла кусок мяса побольше. Джеральд сидел, положив на колени сигнальный экземпляр «Меньше значит больше», а на стол — несколько томов Британской энциклопедии. Человек с больным сердцем — учитывая его склад ума, он, вероятно, пытался осмыслить путь, по которому бежит кровь в его венах. Она протискивается сквозь забитые тоннели, каждый раз все-таки достигает конечной станции и вновь отправляется в путь, чтобы вновь пробиваться через артерии, с каждым разом становящиеся еще на микрон уже.

— А если окажется замешанным иностранное правительство?

— Нет. Я не верю в это.

Лайм тоже не верил, но все могло быть возможно.

— Могу я задать вопрос? Вы предполагаете, что мы вернем Стурке «визитную карточку»?

Пока тоннель не окажется замурован с обеих сторон.

Саттертвайт покачал головой.



— Это будет уже их игра. Я не хочу, чтобы с ним разделались. Нам нужно закончить это дело, чтобы комар носа не подточил, прижать сукиного сына к ногтю и прибить его вместо мишени. Арест, суд, осуждение, наказание. Пора положить конец этим самоуверенным радикалам, запугивающим нас, — нам пора самим начать запугивать их, чтобы они переменились. Но мы не можем делать это их способом — мы не можем игнорировать наши собственные законы. Они нанесли удар по государственному порядку, и именно государственный порядок должен уничтожить v их по законам государства.

— Как ты полагаешь, жалость сродни любви? — спросила она Сэма когда они вместе вернулись в Ланди-Вью-Хаус. — Вроде бы так говорят.

— Все это правильно, — сказал Лайм. — Но тем не менее, вам нужен кто-то больше меня.

— Так говорили прежде, — уточнил он. — Героини романов XVIII века жалели своих воздыхателей. Собственно, это и означало любовь, но позволяло соблюсти приличия и скрыть свою слабость.

— Мне нравится, как вы оцениваете людей.

— Получается, если кого-то жалеешь, то ты — сильнее? В последние дни жизни Джеральда я оказалась сильнее, чем он. Я стала его жалеть. Вот что это было — жалость, а не любовь.

Лайм затянулся сигаретой и длинной струей выпустил дым изо рта.

— А что он писал в это время? «Меньше значит больше»?

— Я ушел на покой и лишь перекладываю бумаги. Еще несколько лет, и я перейду на подножный корм.

Саттертвайт улыбнулся и с сомнением покачал головой.

— Нет, — сказала Урсула, — к середине июня он уже получил сигнальный экземпляр. Он вносил в него правку перед самой смертью. Не знаю, что он писал. Я искала рукопись сразу после его смерти и потом еще раз, когда разбирала бумаги. — Она улыбнулась при виде озадаченного лица Сэма. — Удивляешься, как я узнала бы его новую работу? Он так ужасно печатал! Но среди бумаг не нашлось грязного черновика, все рукописи были отпечатаны либо мной, либо Розмари.

— Неужели? Люди, стоящие на политической лестнице выше вас, — политические назначенцы.

Урсула пришла к выводу, что Джеральд сам уничтожил начатую книгу. Что бы это ни было — автобиография, роман, сплав обоих жанров, он избавился от рукописи. Летом он не мог втайне от всех сжечь большую стопку бумаги, но мог попросту выкинуть ее в корзину, которую регулярно выносила Дафна Бетти.

— Фактически, это дело ФБР. Почему бы не дать им раскрутить его?

— Хорошо, что под конец я почувствовала к нему жалость, — подвела итоги Урсула. — Пусть не любовь, но хоть капельку тепла, капельку сочувствия.

— Потому что в умах многих ФБР ассоциируется с полицейским государством.

— Ты надеялась, что он перенесет операцию и еще поживет? — спросил Сэм.

— Чушь. Только они имеют достаточно возможностей.

— Так далеко я не загадывала. — И вдруг Урсула ощутила внезапную отвагу, готовность задать тот главный вопрос. Разговор о жалости и любви подвел ее к этому. Сэм смотрел на нее с нежностью, но без ложной сентиментальности — так ей казалось.

Саттертвайт поднялся из-за стола. Он действительно был маленького роста — не более пяти футов и пяти дюймов на каблуках. Он сказал:

— Сэм, — заговорила она, — помнишь, на первом свидании ты сказал мне, что хотел бы снова влюбиться?

— Вернемся лучше к работе. Спасибо, что просветили меня.

Он кивнул.

Они пробрались по запруженному людьми подземному переходу и прибыли на пресс-конференцию несколько раньше президента. Во всяком случае, это выглядело как пресс-конференция: фотографы беспокойно сновали по комнате, репортеры набрасывались на людей, а телевизионная команда явно одерживала верх благодаря своему перевесу в материально-техническом обеспечении и людской силе. Софиты отбрасывали горячие лучи света, резавшие глаза. Техники громко говорили в микрофон, устанавливая уровень звука. Оператор телевидения громко орал кому-то: «Убери свои чертовы ноги с этого кабеля» — и дергал тяжелый кабель, как длинный кнут. Кто-то вместо президента стоял на подиуме позади Большой печати, и люди с телевидения наводили по нему свои камеры.

— Вот я и хочу знать… влюбился ли ты. В меня.

На экране одного монитора была видна заставка телепрограммы. Звук отсутствовал, но Лайм не нуждался в объяснениях, чтобы понимать, о чем идет речь. Световая указка комментатора перемещалась по схеме внутренних структур Капитолия, выделяя места, где были повреждения фундамента под обеими палатами и кирпичных несущих арок здания. Затем на экране появился внешний вид Капитолия с большого расстояния — для его освещения полиция установила переносные прожекторы; чиновники и люди в форме сновали вокруг, и перед объективом камеры стоял репортер, говоривший что-то. Кадр снова сменился: операторы с камерами в руках следовали за людьми по разрушенному зданию. В залах с колоннами все еще стоял дым. Люди просеивали и перебирали куски камня и пыль. К тому времени считалось, что все тела, живые и мертвые, найдены и извлечены из-под груд обломков; сейчас они искали детали бомб.

Она затаила дыхание. Сэм молчал, и его молчание убивало ее. Ведь это означало, что для нее все кончено.

Стайка журналистов окружила Лайма.

— Нет, я не влюблен, — сказал он наконец. — И ты тоже.

— Вы — тот человек, кто задержал их? Вы можете сказать, что произошло там, господин Лайм? Вы можете сказать что-нибудь о террористах, которых вы арестовали?

— Не знаю, — прошептала она.

— Простите, но в данный момент, никаких комментариев.

— Видимо, я недостаточно молод. Или один раз в жизни у меня уже случилось чудо, которое не вернется. В этом все дело. Глупо было надеяться. Но я люблю тебя, я хочу жить с тобой вместе. Хочу, чтобы мы были вместе всегда. До конца жизни. Как, по-твоему, этого достаточно?

В противоположном конце зала Перри Херн поднял трубку звонившего телефона; потом он положил ее на место и начал говорить, требуя внимания. Он подавал сигналы руками, и все бросились искать места в миниатюрном амфитеатре. Разговоры вокруг постепенно стихли; гам перешел в гул, затем в приглушенное бормотание, пока наконец не наступила тишина. Саттертвайт поймал взгляд Лайма и сделал знак; Лайм вышел вперед и занял стул, на который указал Саттертвайт — сзади и ниже президентского подиума. В комнату вошли вице-президент, генеральный прокурор и другие высокопоставленные лица. Они расселись по другую сторону от Лайма. Генеральный прокурор Роберт Эккерт вымученно улыбнулся Лайму, давая понять, что узнал его. Он выглядел напряженным и настороженным и был похож на боксера, которого слишком сильно и часто били по голове.

— Да, — сказала она.

Все они сидели в ряд, позади подиума, лицом к репортерам, толпящимся внизу. Это причиняло Лайму неудобство. Он то и дело скрещивал и выпрямлял ноги.

На экране монитора он увидел человека из группы сопровождения, с убедительной искренностью говорившего перед камерой. Теперь кадр сменился, появилось изображение пустого президентского подиума, и Лайм увидел на экране собственное лицо; это удивило его.

— Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов.

26

Раздалось щелканье кожаных каблуков президента Брюстера о твердый пол. Он вошел сбоку и, казалось, мгновенно заполнил собой комнату: все взгляды устремились на Брюстера. Поднимаясь на свое место, президент мрачно кивнул репортерам и, расправив на наклонной поверхности перед своим животом маленький листочек бумаги, тронул правой рукой один из микрофонов.

Легче стереть буквы, высеченные в камне, чем вернуть сказанное слово. «Бумажный пейзаж»
В полной тишине президент бросил взгляд на объектив камеры. Это был очень высокий, мускулистый, загорелый человек с большим, не лишенным привлекательности лицом — от углов рта к выступающим скулам пролегли глубокие складки, напоминающие квадратные скобки. У него были густые волосы, глубокого, темно-коричневого оттенка, возможно крашеные, так как на руках проступали вены и начали появляться старческие пятна. Крупное тело не казалось грузным, он хорошо владел им, что безусловно свидетельствовало о многих часах, проведенных в сауне и бассейне Белого дома — о дорогостоящей заботе о себе. У него был крючковатый нос и маленькие, глубоко посаженные глаза, которые казались выцветшими. Он всегда безупречно одевался. Когда он молчал, как сейчас, он излучал тепло и производил впечатление искреннего, интеллигентного человека; но стоило ему начать говорить своим резким, гнусавым голосом, как, независимо от слов, которые он произносил, его речь казалась невнятной. У него был простонародный выговор, совсем как у мужика, сидящего на залитом солнцем крыльце рядом с мешками собранного зерна и охотничьей собакой.

— Вы не читали «Белую паутину»?

— Нет, — сказал Стефан. — Сам не знаю почему. Когда была написана эта книга?.

И то и другое было притворством — и изысканная внешность, и огрубленный голос. Возникало чувство, что Говард Брюстер реально существовал только на публике. Лайму пришло в голову, что впервые со времени избрания в лице Брюстера появилась твердость и отдаленная жестокость — внешний признак, что ярость и гнев при виде национальной трагедии сказались и на нем.

— В 1992 году.

Президент начал с традиционной фразы: «Мои собратья американцы, мы вместе скорбим и отдаем дань памяти тем выдающимся американцам, которые погибли…»

— А, тогда понятно. В тот год жена болела, читать было некогда. И конечно, я не просматривал рецензии, так что даже не знал о выходе книги. А когда появилось издание в мягкой обложке — на следующий год?

С утра, перед отъездом в Плимут, Сара сверила даты:

Лайм сидел с мрачной отрешенностью, вслушиваясь не столько в слова, сколько в подъем и спад президентского голоса. Брюстер не считал себя мастером риторики, и его референты подстраивались под его собственный стиль: в его выступлении не содержалось ни высоких истин, ни звучных афоризмов, емко отражающих суть момента в одной фразе. Речь Брюстера была успокаивающей, с хорошо знакомыми причудами; она была рассчитана на то, чтобы дать людям противоядие от шока и ярости — обращение с теплым сожалением, тихой скорбью и обещанием, что, несмотря на трагедию, в будущем все будет благополучно. Это был призыв к скорби, но не к тревоге, требование взвешенных оценок, но не безрассудной ярости.

— Книга в твердом переплете вышла в октябре 1992 года. В бумажном — в октябре 1993-го.

— Давайте не, будем терять голову. Спокойствие, — говорил он, — и подчинение закону. Преступники пойманы благодаря бдительности помощника исполнительного директора секретной службы Дэвида Лайма…

— В октябре она умерла. — Стефан помолчал, потом улыбнулся племяннице. — Вы говорили, Джон жил в Гонтоне?

На мгновение лучи софитов сфокусировались на Лайме, он сощурился от избытка света и кивнул в объектив. Президент выразил ему свое одобрение печальной отеческой улыбкой и опять повернулся к камерам; лучи света последовали за ним, переместившись от Лайма, роль которого в происходящем была исчерпана. За исключением того, что он должен оставаться на своем месте до окончания выступления президента.

— Да, в доме на утесе.

Теперь легко создавать героев, подумал он. Стоит пристегнуть человека к креслу и забросить на Луну, и герой готов. Достаточно посадить его на лошадь перед объективом камеры или нанять дюжину острословов, чтобы писать ему речи. Героизм стал предметом ширпотреба, стерся до элементарного цинизма.

— Летом моя сестра Маргарет ездила отдыхать в Гонтон с дочерью и зятем. Остановилась в гостинице «Дюны». Это где-то поблизости?

Людям нужны их мифы, их герои. Поскольку реальным делам не осталось места, возникла необходимость изобретать подделки. Новому Линдбергу просто не откуда взяться — развитие техники опережает возможности человека. Те же, кто упорно продолжает бросать вызов трудностям — кто в одиночку переплывает Атлантический океан или штурмует горы, — развенчаны до уровня безобидных дураков, потому что все, что они делают, абсолютно бессмысленно, развитие техники обесценило их достижения: вы можете за три часа перелететь через Атлантический океан и достичь любой вершины в полной безопасности на борту вертолета.