— Спасибо за предложение, майор, но я царю Ивану присягу давал.

— Нет, ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Как знаешь, капитан. Кстати, насчёт царя. Давно хотел спросить, как так случилось, что кругом строй республиканский, а у вас неофеодализм чистой воды?

— Ты о Золотых Слонах?

— После Эпохи Хаоса все в растерянности были и хотели только одного, чтоб мир наступил. Дедушка нашего нынешнего царя, криминальный авторитет из Ростова, тогда первым сориентировался, объявил себя прямым потомком Рюриковичей, хотя наверняка очень слабо представлял себе, кто это такие. Банда у него была сильная, Ростов он под себя подмял, а для всех остальных, и в первую очередь для сельских жителей, у него имелась неплохая экономическая программа. В общем, даже если бы он себя новым мессией провозгласил, никто бы против не был. Главное, что пахан речи красивые и правильные толкал, силу за спиной имел и дал людям надежду. Так мы получили над собой Ивана Пятого, а за ним Шестого и Седьмого.

— Интересно, а что это сразу пятый номер у царя, а не первый?

Стоуи был одним из отцов-основателей Клуба Слонов. Клуб Слонов — это группа людей, которые дают много денег партии республиканцев. Чтобы стать Золотым Слоном, надо найти по меньшей мере сотню человек, каждый из которых дал бы на проведение предвыборной компании две тысячи долларов, каждый Золотой Слон весом в двести тысяч долларов — это влиятельное лицо на американской политической сцене. Я ещё только начинал работать на ферме Стоуи, а уже успел пару раз услышать, как Стоуи пару раз обсуждал с кем-то предвыборные деньги. Политика — объяснял он потенциальным донорам — это один из видов бизнеса. Поставь правильных людей куда надо и будешь вознагражден сторицей. И тут же рассказал специфичный анекдот про то, как угольный магнат активно спонсировал первую предвыборную кампанию президента Скотта и взамен помощником министра внутренних дел был назначен удобный ему человек, который стал лоббировать его интересы.

— Так ведь Рюрикович вроде как, — усмехнулся Нефёдов, — а значит, продолжает династию. Помнишь такого русского царя по имени Иван Грозный?

— Что‑то такое было, смутное и далёкое.

— Ну вот, я же говорила. Вы прекрасно знаете, о чём речь.

— Вот он и был Иваном Четвёртым.

— Это получается, что пахан криминальный виды на всю Россию имел? Вроде как наследник всей державы? — удивился наш майор.

— Но это совершенно не наше дело.

— А то, чего на мелочи размениваться? Если строить империю, так реальную, а не в пределах одной области. У прежних царей планов было громадьё. — На некоторое время Нефёдов замолчал и потом сказал: — Всё, расходимся, вон, видишь, от города дорога запылила?

— Ага, наблюдаю такое дело.

— Как это не наше дело? Очень даже наше! Сейчас в этой стране правят деньги. Каждый обязан активно высказать свою гражданскую позицию. Впервые у нас есть по-настоящему превосходный кандидат, она порядочный человек, она выступает за свободу личности, за то, чтобы библиотеки были бесплатными, её предвыборную кампанию спонсируют не только богатые организации, а её соперник тратит миллионы и мечтает удавить её этими своими деньгами.

— По‑любому это царские шавки мчатся вас выпроваживать. Бывай, Ерёма, и будь здрав. На людях ты меня не знаешь и я тебя впервые вижу.

— И тебе всего хорошего, Нефёдыч.

Инга была ярой сторонницей Энн Линн Мёрфи, кандидата от демократов. По всеобщему мнению, миссис Мёрфи не имела ни единого шанса на победу, стать президентом она могла только если случится чудо.

— Инга, библиотекарь хранит и распространяет знания.

— Но только не для этих людей.

— А как же никсоновская библиотека? А джонсоновская? Мы почерпнули там множество новой информации.

Ингу это не убедило, но она не умела говорить красочно и убедительно, так что ограничилась тем, что придала своему лицу строгое, даже суровое выражение.

— А как же библиотеки фашистов? Ведь только потому, что немцы кропотливейшим образом вели летопись своих зверств, мы знаем об истинных масштабах Холокоста. Да даже если ты скажешь, что Стоуи — это новый Гитлер, я тебе скажу, что это не так, он просто старик и живёт на лекарствах.

Он и в самом деле постоянно держал при себе небольшую пластиковую коробочку. Коробочка длиной десять дюймов в длину и три дюйма в ширину была разделена на 12 отсеков, в каждом отсеке лежало своё лекарство, там же лежала записка — какие и когда лекарства надо принимать. Даже человек, сохранивший полный рассудок и трезвую память, вряд ли мог удержать в голове точное время приёма лекарств, так что записка была делом совершенно логичным — лекарств действительно было слишком много.

Было совершенно очевидно, что по меньшей мере треть этих лекарств надо было принимать от побочных эффектов, возникающих после применения первой трети, и как эти две трети будут взаимодействовать друг с другом, заранее сказать не мог никто, но я, человек, в медицине не разбиравшийся совершенно, мог сказать с полной уверенностью, что последняя треть была призвана сгладить последствия употребления первых двух. Я догадывался, что старческая деменция Стоуи обусловлена именно количеством принимаемых медикаментов. Вполне вероятно, что если бы он пил только воду, то чувствовал бы себя лучше и бодрее. А может, и нет.

Раздался звук, как если бы две ладони схлестнулись в крепком рукопожатии, и офицеры отошли от машины, где я затихарился. Да, разговор у них презабавный состоялся, надо запомнить и намотать на подкорку мозга, может так случиться, что и пригодится.

— Это твое чудовище любит стихи, в которых говорится про людей, скачущих верхом и размахивающих пистолетами, а когда-то читал на память «Смерть работника» Фроста или «Анатею».

Минут через пять я показался над бортом «Урала» и смог увидеть въезд на блокпост царских чиновников. Два свежевыкрашенных в нелепый жёлтый цвет «уазика» затормозили рядом с нашим комбатом, который стоял на середине дороги с видом хозяина. Выскочившие из машин люди, все как на подбор невысокие и юркие, начали что‑то ему доказывать. Что там происходило, я не слышал, далековато было, но, судя по выражению лиц, чиновники негодовали, а Ерёменко только вежливо улыбался им в ответ. Наверное, прав был капитан Нефёдов, нам здесь не рады и чиновники приехали, чтобы выпроводить нашу роту. Наблюдая за бесплатным немым представлением, настоящей пантомимой, я поймал себя на том, что улыбаюсь, а всё происходящее выглядит очень смешно. Здоровяк майор в окружении карликов — прям Гулливер в стране каких‑то лилипутов. Забавно.

— Чудовища очень часто бывают сентиментальны.

Однако бесплатный цирк быстро закончился, Ерёменко вернулся к нашим машинам, бойцы загрузились, и со спокойным сердцем мы направились обратно в Ростов. По дороге ничего экстраординарного или тревожного не случилось, мы никуда не торопились и спустя ещё двое суток вернулись в славный город на берегах Дона.

— Он попросил меня рассказать, от чего ты отказалась.

Глава 9. Кубанская Конфедерация. Ростов‑на‑Дону. 24.05.2057

— Всё, к чему бы этот человек ни прикасался, гибнет. Держись от него подальше.

Коля, — Ерёменко нагнулся над чёрным провалом, зияющим на месте вывороченной нами двери, и окликнул нашего лучшего ротного минёра, — что там?

— Не волнуйся за меня, — успокоил я её и взялся за ручку двери.

Внизу осыпался песок и кусочки цемента, отслаивающиеся от стен, и наружу выбрался грязный как чертёнок, весь в паутине и мусоре прапорщик Тукаев. Он откатился в сторону от провала на чистую свежую траву и выдохнул:

— Ну как ты можешь на него работать? Я не понимаю.

— Норма, командир. Там столько понаверчено было, что не сразу и фары прорубил, как ловушки работали, но от времени большая часть минной постановки сгнила, а остальное, что уцелело, поснимал.

— Что там, внутри?

— Значит так. Я эту работу не искал. Элайна попросила меня заменить её пару дней, я согласился, она и тебя просила, но ты не согласилась. Через два дня Элайна не вернулась, они попросили меня снова заменить её, что я и сделал. Элайна до сих пор неизвестно где, а им нужен библиотекарь. Даже несмотря на то, что вот-вот начнётся новый семестр, они хотят, чтобы я продолжал на них работать, по вечерам, по выходным, в любую свободную минуту. Всё, тема закрыта. И вообще, это совершенно тебя не касается.

— Подвал сухой, влаги нет. В два ряда ящики стоят самые разные, большинство по виду оружейные.

— Идти можно?

— А тебе это не кажется подозрительным?

— Да, входи спокойно, командир.

Майор обернулся к нам, то бишь своим верным опричникам, и спросил:

— Что мне не кажется подозрительным?

— Ну что, пойдём посмотрим на древнее вооружение?

— Ну то, что Элайна исчезла?

— Нет, не кажется. Она человек, которому непросто в реальном мире. Не удивлюсь, если она просто уехала куда-то далеко-далеко.

— Пошли, — кивнул мой командир группы. Остальные промолчали, но было ясно, что всем не терпится поглазеть на то, что более двадцати лет было спрятано в винных подвалах бывшего совхоза «Реконструктор».

— Ах!

— Мечник, вперёд! — Кивок в мою сторону.

Глава 5

— А чего сразу я?

Энн Линн Мёрфи привыкла выходить из безвыходных ситуаций и преодолевать непреодолимые обстоятельства.

— Ты самый молодой, и, если прапор не всё разминировал, тебя не так жалко как остальных, — усмехнулся наш добрый командир роты, — к тому же частично ты наследник всего этого барахла. Пошёл!

Впервые выход из безвыходной ситуации она нашла в свой самый первый день во Вьетнаме. В Сент-Луисе Энн ходила на курсы медсестёр, и когда в городе началась запись добровольцев в армию, она записалась, потому что ей сказали, что там она сможет приносить наибольшую пользу. Но они не сказали ей, что когда она сойдёт с самолёта, её посадят в вездеход и моментально умчат в полевой госпиталь. Они не сказали, что ей придётся колоть морфин умирающим мальчикам, почти ровесникам, иногда они будут чуть моложе, иногда чуть старше. Они не сказали, что ей придётся держать этих мальчиков, когда молодые доктора, только окончившие университет, будут аккуратно ампутировать пилой то, что осталось от рук и ног, промывать рваные раны, а кровь будет медленно сочиться, литься рекой, бить фонтаном, брызгать во все стороны, проступать крупными каплями, хлестать, а молодые доктора будут шить, и вводить обезболивающие, и орошать раны бактином, и закрывать культи кожными лоскутами. Они не сказали ей, что после того, как она проработает так весь свой первый день и первый вечер, их госпиталь окажется под обстрелом и этот обстрел превратит его в одну большую помойку, и что если она не захочет умереть, ей придётся бежать, скорчившись в три погибели. Ничего этого они ей не сказали.

Делать нечего, закинул АКС за спину, взял в руки ломик и полез в тёмный широкий провал. Ступенек не было, только намётки на них, всё осыпалось, и куски ржавой арматуры торчали во все стороны, так что двигаться надо было осторожно. Не спеша, понемногу продвигаясь вниз, я всё же попал внутрь длинного помещения, в котором царил серый сумрак, и только несколько косых солнечных лучей, проникавшие в подземелье сквозь щели в потолке, разгоняли его. Вдоль стен различались ряды ящиков, почти все металлические, и на каждом навесной замок.

Тем вечером в госпиталь доставили паренька по имени Кенни. Рядовой первого класса Кеннет Майкл Сэндаски. Ему ампутировали обе ноги, гениталии, одну руку. Один глаз видит, будет ли видеть второй — неизвестно. Помимо всего этого, в груди у него засела шрапнель, ну или не шрапнель, а что там кладут металлическое в бомбы. Хирурги рассекли посечённую кожу, вытащили обломки костей и зашили раны. Уставший хирург, что интересно, она и сейчас помнит его имя — майор Конингсберг — подошёл к ней и велел вколоть ему побольше морфина, так Кенни быстрее умрёт. Голос майора Конингсберга звучал очень мягко и по-доброму.

— Чего встал, боец? — Позади меня появился Ерёменко. — Давай освобождай проход и дальше двигайся.

— Нет, — мгновенно среагировала Энн, ведь она была всего лишь юной и романтичной медсестрой. Ни одна молодая медсестра этого не сделает. Ни одна их тех медсестёр, о которых ей было известно, никогда бы этого не сделала. Позже, да, возможно, но позже… Позже она увидит, что подобное происходит чаще, чем она думала, позже, когда случай бывал по-настоящему безнадежным и когда она сама уставала так же, как Конингсберг, она и сама иногда думала, что на всё воля Божья и что это хорошо, потому что люди больше не страдают так ужасно.

Подвал был немаленький, всё же раньше здесь много продукции хранили, опять же в древнее время строили хорошо и на совесть, пусть кое‑что осыпалось, но в целом нормально, и даже металлические ящики, похожие на те, в которых у нас в роте боезапас и оружие хранили, почти не проржавели. Интересно, что там может быть? Скорее всего, конечно, что‑то из вооружения, хотя, чего я гадаю, можно ведь и посмотреть.

Но в тот вечер, в свой первый вечер она твёрдо сказала «нет».

Поддев ломиком замок, резко крутанул по дужкам, и, хрустнув, они отвалились в сторону. Рядом возник Исмаил‑ага с керосиновой лампой в руке и приподнял её. Жёлтый свет озарил ряды ящиков, а я, поднапрягшись, опять же с помощью лома и какой‑то матери, откинул крышку ящика.

— Погода плохая — ответил врач. И в самом деле, лил сильный дождь, тысячи маленьких барабанных палочек отбивали дробь по брезентовым крышам палаток. Энн часто думала, что если какой-нибудь композитор решит написать песню о тяжёлой смерти военного, он обязательно должен включить туда этот шум. «Вертолёт не может взлететь из-за плохих погодных условий». А паренька надо было срочно везти в настоящую больницу, они не могли спасти его с тем, что было в их полевом госпитале, своеобразном перевалочном пункте между линией фронта, где врачи лечили больных прямо под огнём, и стационарным госпиталем.

— Что это за херня? — Подошедший ко мне Ерёменко недоуменно посмотрел на то, что лежало в ящике.

— Нет, — повторила она и покачала головой.

Действительно непонятно: вместо оружия или боеприпасов ящик был набит туго скрученной проволокой. Во втором ящике, который находился рядом, оказалось то же самое, посмотрели ещё один — и снова та же самая проволока и несколько пожелтевших листов бумаги. На этом остановились.

И она просидела рядом с Кенни всю ночь, мыла его, вытирала, успокаивала, колола ему морфин, но ровно столько, чтобы он переставал чувствовать боль, но продолжал жить.

— А‑а‑а, блин! — Обутой в высокий шнурованный ботинок ногой комбат ударил по ящику, и тот издал глухой звук. — Накололи, ничего здесь нет, а мы на это дело столько времени и сил зазря грохнули. Чёрт!

— Подожди кричать, командир, — прервал его Черепанов, — всё путём.

Когда рядовой первого класса Кеннет Сендаски пришёл в себя настолько, что был в состоянии понять, какую судьбу уготовили ему выстрелы противника и мина, лежавшая в чужой земле, он пришёл в ужас, в полный ужас. Что может быть страшнее для молодого человека, чем превратиться в беспомощное, никому не нужное существо, которое-то и мужчиной можно назвать с трудом, в человека, который всю свою оставшуюся серую жизнь будет зависеть от окружающих? Это хуже боязни оказаться трусом. Это хуже страха смерти. Он обматерил сестру с ног до головы: «Какого хера, ты, тупая ёбаная сучка, не дала мне умереть? Это всё херня, что если Господь хочет тебя забрать, он заберёт, а если ты остался жив, значит Он так захотел и ты должен радоваться этому».

— С какого, нах, путём? — завёлся майор. — Что я, проволоки алюминиевой не видел? Такого мусора на любых городских развалинах вагон и малая телега. Похоже, это ложный схрон, для отвода глаз сделан.

Когда он смог говорить, он умолял всех убить его. Один маленький укольчик, милая, только один маленький укольчик. Дай мне уйти туда, куда рано или поздно уходят все. Помоги мне, милая, помогите мне, люди, пожалуйста, помогите мне умереть.

— Это не алюминий. — Голос капитана был как‑то неестественно глух.

Но эта тупица, которая прямо с корабля впёрлась на этот адский бал долга, смерти, убийств и палёных шкур, не соглашалась помочь ему, она сидела рядом с ним, держала его за здоровую руку и даже иногда целовала.

Прошло три дня, Сендаски был по-прежнему жив и тут небо буквально на пару часов расчистилось и его смогли перевезти в Сайгон, где он провёл три недели, потом его перевели на Гавайи, в госпиталь для ветеранов войны.

— И что же это?

Прошло пятнадцать лет. Кенни жил в госпитале для ветеранов войны и чувствовал себя препогано. За эти годы он полюбил рисовать и даже неплохо научился делать это одной рукой, рисование ему нравилось, но людей, которым было по-настоящему интересно то, что он делает, было немного. Однажды Кенни смотрел какое-то медицинское шоу по телевизору, в гостях у ведущего была женщина-врач из города Поданк, штат Айдахо. Это был повтор, и его показывали сразу по нескольким каналам.

— Серебро, 925‑й пробы, которое в ювелирке использовалось или в производстве дорогостоящих микросхем.

— Откуда знаешь, как разобрался?

Кенни показалось, что он узнал женщину, которую видел тогда в полевом госпитале, где он метался в беспамятстве. Он упросил санитара записать передачу и найти ему телефон, когда Кенни позвонил и сказал, что звонит из госпиталя для ветеранов войны, его немедленно соединили с той женщиной, потому что она всегда просила соединять её со всеми, звонящими из госпиталей для ветеранов в любое время дня и ночи. Тогда Кенни спросил её, не ошибся ли он.

— Да вот, бумаги на этот груз валяются и бирки, — кивнул капитан на ящик.

Она подтвердила, что была сестрой во Вьетнаме, после войны она вернулась и поступила в медицинский университет. Она спросила, как его зовут, а когда услышала ответ, сказала, что прекрасно помнит его.

Майор замолчал, выхватил из ящика первый попавшийся ему на глаза лист бумаги и при жёлтом свете лампады внимательно в него вчитался. Через минуту, разобравшись с текстом, он присел на один из ящиков и сказал короткое, ёмкое и всё объясняющее русское слово:

— Как вы?

— Трындец!

— Погано. Я бы даже сказал — отвратительно.

После чего он порылся в ящике и объяснился:

— Ой, как это нехорошо! Чем живёте, Кенни?

— Рисую помаленьку.

— Эти лихие парни из 22‑й бригады ещё в Чёрное Трёхлетие казну какого‑то олигарха себе отжали, а потом всякое ценное имущество с грузовых терминалов Ростовского речного порта вывозили в расположение своей части. Здесь подробная опись на грузы, и, согласно ей, добра в этих ящиках на миллион золотом, а то и больше. Серебро с краю лежит, а дальше брюлики должны быть, золотишко в старых монетах и драгоценности из ювелирных магазинов.

Энн попросила прислать ей несколько его работ, он согласился и послал. Через некоторое время она позвонила и спросила его, не хочет ли он работать над оформлением её шоу. Ей понравилось то, что он нарисовал одной здоровой рукой, «в этом что-то есть», — сказала она.

На всякий случай, от греха подальше, я осторожно отступил в уголок и перекинул АКС на грудь. Одно дело найти оружие или что‑то нужное, но не особо ценное, а совсем другое — реальный клад. Ящиков в бывшем складе много, и даже если предположить, что здесь добра хотя бы на сто тысяч наших кубанских золотых «конфов», то такая каша может завариться, что никто отсюда живым не выйдет. Это уж как майор решит, всё от него зависит, а какие мысли сейчас в его голове гуляют, можно только догадываться. О‑го, гляжу, остальные тоже сообразили, что к чему, начали друг на друга коситься и оружие руками лапать.

— Идите вы к чёрту со своей жалостью. Вы просто пытаетесь загладить свою вину за то, что тогда спасли меня, а не дали мне спокойно умереть.

Такое положение дел в нашей ещё пять минут назад дружной группе Ерёменко заметил сразу и разрядил обстановку так, как только умел он:

— Я показала ваши работы своему начальнику. Ему они тоже понравились. Вы будете с нами работать или нет?

— Вы чего, совсем охренели? Ко мне! Становись! Равняйсь! Смирно!

И Кеннет Сендаски нарисовал программе новую эмблему. Потом ему заказали целую серию работ. Через два года он стал зарабатывать столько, что смог переехать из госпиталя для ветеранов войн в отдельную квартиру и нанять сиделку.

Пришлось выйти из тени и сделать вид, что я ни при чём и совершенно не подозревал подвоха.

Человеческое тело не приучено жить, когда ему не хватает стольких частей, оно становится подверженным различным заболеваниям, инфекциям, у человека начинаются многочисленные неполадки в самых разных частях организма. Кенни прожил ещё пять лет. Он застал первую предвыборную компанию Энн. Он даже рисовал для неё. Он поздравил её с избранием в Конгресс и сказал, что миру нужны такие люди, как она, и перед смертью поблагодарил её за подаренные годы жизни.

— В общем, так. — Майор оглядел всех нас, выстроившихся перед ним жидкой шеренгой. — Мы все в одной лодке, и надо действовать заодно, как и прежде. У кого какие соображения? Черепанов, ты первый выскажись.

— Я много лет думал иначе, но жизнь есть жизнь и лучше уж прожить чуть-чуть подольше, чем умереть.

Капитан внимательно посмотрел на Ерёменко и начал:

Так что, когда Энн Линн Мёрфи сказали, что президентом ей не стать ни при каком раскладе, и что выиграть она может только если случится чудо, а в наши дни чудес не бывает, она ни капельки не расстроилась. Такая мелочь остановить её не могла.

— Мы должны верить друг другу, а иначе сами себя погубим и богатство такое не убережём. Все согласны? — Присутствующие с его словами согласились, и он продолжил: — Государству находку сдавать нельзя, нас попросту поубивают, но и использовать его сразу, целиком, тоже возможности нет, палёво голимое, которое кончится подвалами Серого дома, что рядом с администрацией президента стоит.

Прав наш капитан, и это даже мне, человеку неискушённому, понятно. В Серый дом, где СБ Конфедерации заседает, попадать никакого интереса нет, мало кто из него живым выбирался. Если даже хотя бы часть находки сдать, то в любом случае допросят всех и не посмотрят на то, что мы гвардейцы, безопасникам никаких препятствий на территории всего нашего государства нет. В подобной ситуации и на комбрига надежды нет никакой, сдаст с потрохами, тем более что у него с нашим комбатом в отношениях не всё гладко и ровно. И даже если из найденного ничего себе не оставлять, то всё одно — допрос, и дознаются, что о кладе мы информацию имели давно. Опять плохо, как ни посмотри, а ничего хорошего нам не светит. Оружие найденное нам бы простили, дело обычное, и стволы остались бы в бригаде, а золото, серебро и драгоценные камни — тема для всех правителей и их спецслужб отдельная. Остаётся надеяться только на то, что все присутствующие — два офицера и четыре сержанта — понимают это так же ясно, как и я, и будут держать язык за зубами.

Глава 6

— Значит, так, — тем временем продолжил капитан, — предлагаю все найденные сокровища передать в распоряжение нашего командира, — кивок в сторону Ерёменко, — а он эти средства пустит на благо нашего батальона. Думаю, никто из нас в накладе не останется. Кто со мной согласен?

Два часа утра. Три часа. Четыре часа утра. Я крепко сплю. Как раз в четыре часа сон самый крепкий. Звонок. Я открываю глаза, но в комнате темнее, чем в моём сне, и какое-то мгновение глаза не могут привыкнуть. Телефон продолжает звенеть, я ползу к нему, чтобы прекратить этот звук. Может быть, мне всё это только снится? Рука нащупывает телефон и скидывает его на пол, он летит вниз, трубка слетает с базы и чтобы достать её, мне придётся теперь слезать с кровати. В трубке тоненький голосок зовёт меня по имени. В кромешной тьме, матерясь про себя, я ощупываю руками пол, нахожу трубку и прикладываю её к уху.

Как и ожидалось, никто не возражал, все дружно кивнули, а довольный таким нашим решением майор приказал начать ревизию клада. Понеслось… Замки отлетали в сторону один за другим, и в каждом ящике лежала подробная опись того, что в нём хранилось. Золотые монеты, серебряная проволока, цепочки, серёжки из магазинов, всё с бирками и ценниками, россыпь мелких прозрачных гранёных камушков, видимо, бриллианты, около сотни килограммовых золотых слитков, и от‑такого богатства и его разнообразия глаза разбегались.

Проработали мы несколько часов подряд, и, гадом буду, уже тошнить начало от всего мной увиденного богатства, пресытился как‑то, да и не понимал я в тот момент, что же со всем этим можно сделать и чего с помощью золота можно достичь. Вот сотня монет — это да, всё ясно и понятно, есть куда реально потратить, а миллион — уже что‑то далёкое, опасное и нереальное. В одной из древних книг я как‑то прочитал, что деньги — это власть, и, наверное, автор был по‑своему прав. Однако, когда тебе ещё и восемнадцати нет, а вокруг — развалины мира, золото далеко не самое ценное в жизни.

— Дэвид? Дэвид?

Что‑то по‑настоящему для себя интересное я обнаружил уже в самом конце, в двух деревянных ящиках. Удар по полусгнившим доскам, они рассыпаются, а под ними обнаружились несколько обтянутых прозрачной плёнкой небольших продолговатых чемоданчиков. На каждом красовалась надпись на иностранном языке, кажется, английском, RNB Eagle. Разорвав плёнку, открыл чемоданчик и увидел чёрный экран. Если я что‑то и понимал, то это самый настоящий ноутбук, фотографии которого я видел в журналах, которые в детстве читал. Сколько лет прошло, а как новенькие, хотя что с ними могло случиться, если хранились нормально, влаги не было, а гнить в них попросту нечему — пластик, стекло, керамика и металл. Умели в древности вещи делать, сказать нечего.

— Я, что?

— Что нашёл, Мечник? — спросил Ерёменко.

— Как дела?

— Ноутбук, командир.

— Превосходно. Кто это?

Немного подумав, майор спросил:

— Ты продолжаешь работать у мистера Стоуи?

— Это маленький компьютер?

— Да, да. Это ты…

— Ой, как плохо!

— Он самый. — Распечатав ещё один пакет, достал бумаги на ноутбук, кстати, на русском языке, и прочитал: — «Защищённый армейский ноутбук RNB Eagle, создан специально для военных и людей активного образа жизни. Износоустойчив, лёгкий, соответствует военному стандарту MIL‑STD‑810F (прохождение тестов на виброустойчивость, стойкость к падениям, перепадам температуры и работа в условиях повышенной влажности). Дисплей WXGA+ LCD с опциальной технологией тачскрин, микропроцессор Intel Core 2 Duo с тактовой частотой 2.8GHz, оперативная память 8GB, порт HDMI, операционная система Microsoft Windows 7. Кроме того, имеется биометрический сканер отпечатка пальца, обеспечивающий надежную защиту информации, хранящейся на ноутбуке, и слот для SmartCard. Рекомендуемая цена в розничной торговле семьдесят тысяч рублей».

— Элайна?

— Ни черта не понял все эти древние термины, — пожал майор плечами.

— Ты уже видел?

— Да я и сам ничего толком не понял, командир, но хотелось бы себе такую штуку заиметь. Вы как, товарищ майор, добро своё даёте?

— Что видел? Ты о чём?

— Бери, — согласился он, — но особо с ним не высвечивай, только в расположении и при своих, а то увидит какой высокопоставленный гамадрил, начнёт гундеть, чтоб ему отдали, и в таком случае придётся делиться. Сколько их здесь?

— В этом ящике десять штук, и во втором должно быть столько же.

Трубка ответила мне длинными гудками.

— Нормально. Может, и пригодятся, чтоб подарок какому солидному чину в столице сделать, а то деньги деньгами, конечно, а на весь Краснодар если десятка два компьютеров наберётся, и то хорошо, так что такой интересный ноутбук сейчас самый настоящий эксклюзив.

Тут я окончательно прихожу в себя. Интересно, я действительно проснулся только что, или всё-таки уже некоторое время назад? Как бы то ни было, я лежу на полу с телефонной трубкой в руках. Был ли звонок в самом деле? И если был, что всё это значит?

Вот так прошёл первый день поисков, а я обзавёлся своим собственным ноутбуком и стал реально богат. Кстати, такой же себе взял и Черепанов, он о подобной игрушке тоже давно мечтал, так что фанатели по электронике мы с ним на пару.

Глава 7

Уже вечером, когда закончили подсчёт, оказалось, что всё найденное нами богатство тянет более чем на миллион золотых «конфов». В своё время это богатство не спасло офицеров 22‑й бригады спецназа от царской расправы, дай бог, чтоб нам оно беды не принесло.

Чтобы сделать картотеку, то есть разбить материал по стандартным темам, указать подзаголовки, правильно прописать перекрёстные ссылки, надо было сначала прочитать весь материал. Во всяком случае, это был бы классический подход к заданию. Дело бы двигалось очень медленно, очень по-научному, но двигалось.

Ещё два дня мы занимались тем, что упаковывали всё нами добытое в ящики и брезентовые баулы с маркировкой нашего батальона. Затем загрузили всё в один бронированный «Урал» и под видом своего вооружения, требующего ремонта, отправили в базовый лагерь под Кисляковскую. С грузом уехал и наш комбат, видимо, ему необходимо было это богатство сразу спрятать. Что же, оставалось только пожелать ему удачи.

С пришествием эпохи компьютеров картотеки начали формироваться на основе ключевых слов. У этой системы есть свои достоинства и недостатки. У меня был отдельный компьютер и начал я со сканирования документов, которые сохранял на жестком диске, естественно с резервной копией. Читать я не читал вообще, обращал внимание только на дату, если она была, а если её не было, я либо пытался самостоятельно определить дату написания, либо спрашивал у Стоуи. Конечно же, чем старее материал, тем нужнее была его память.

Нам же расслабляться не стоило, было ещё два схрона поменьше, которые во главе с Черепановым нам предстояло найти. В первом указанном на карте месте, посёлке Пчеловодном, нас ждала неудача. Вместо подвалов, где должен был быть тайник, на этом месте находилось болото. За минувшие годы река Аксай сомкнулась с небольшой речушкой Прорва, и мы смогли только посмотреть на месторасположение бывшего посёлка.

Самые большие проблемы были механического характера. С обычными листами работать было просто. Записные книжки, книги для записи деловых встреч и календари надо было сканировать чуть ли не вручную.

Расстраиваться и опускать руки мы не стали, а направились на следующий объект, который должен был находиться в посёлке Мускатном. Три дня вся наша небольшая группа лазила по развалинам и всё же обнаружила вход в заветный подвал. Раскидав кирпичи и куски бетона, сваленные поверх обширного подвала, располагавшегося под развалинами самого обычного частного дома, с привлечением прапорщика Тукаева разминировали проход и спустились вниз. Вот здесь было уже то, что мы искали изначально.

И только после того, как материал был обработан таким вот образом, я начал разбирать его по темам.

Одних автоматов самых разных модификаций — от АКСа и АК‑74М до АЕК‑971 и АН‑94 «Абакан» — обнаружили четыре сотни. Это нас не удивило, но всё остальное было не самым стандартным оружием. Во‑первых, три десятка СВД и СВДС, по нашим стрёмным и упадочным временам, достаточно редкие стволы. Потом двадцать ВСС, ещё столько же АС «Вал» и солидный к ним боезапас. Плюс некоторое количество мин ОЗМ‑72 и МОН‑50, опять же редкий боеприпас, которого даже в нашем элитном подразделении давненько уже не водилось, а вся гвардия всё больше самоделками краснодарских оружейников обходилась. Во‑вторых, три АГС‑17 без боеприпасов, пятнадцать пулемётов ПКМ, пять «Печенегов» и семнадцать РПКС. Напоследок нашлось много оптики, прицелы ночного видения, такие же бинокли, один ЛПР‑1 в ящике зелёного цвета, снайперские прицелы, тактические фонари и лазерные целеуказатели.

После того, как мне позвонила Элайна, ну или того, как мне приснился её звонок, я принялся искать что-то важное, важное настолько, что знать это было опасно для жизни, хотя что такого ужасно важного можно узнать в Америке 21 века, я не знал. Не филиал же семьи Сопрано ферма Стоуи. И вряд ли шофёр Раймонд окажется ещё и наёмный убийцей Раймоном.

В общем, неплохо по окрестностям прошвырнулись, и то, что мы добыли в Мускатном, можно было не прятать, тем более что среди солдат и офицеров уже пошли самые дикие слухи относительно наших поисков. Народ жаждал результата, и наконец‑то мы его предъявили. Таким образом всем, кто за нами наблюдал, от основной нашей находки глаза отвели и родное подразделение оружием обогатили. Большую часть, как жаба наших командиров ни давила, пришлось отдать в бригаду, а сотня автоматов, пять ВСС, пять АС, «Печенеги», десять РПКС и мины остались в нашем батальоне. Раз так, вперёд, бойцы, приводить стволы в порядок, отмачивать их в солярке, а уже после этого отдраивать от ржавчины и грязи. Служба продолжается.

Пока самыми близкими к разгадке оставались слова Стоуи, сказанные ещё в самый первый день, тогда он сказал, что давал деньги президентам. Я попытался вбить несколько имён президентов, но записи «$1000 наличными дано мистеру Рибозо, живущему возле Бискайского залива» рядом с фамилиями Никсона и Ричарда я не нашёл. Я попробовал вводить инициалы и картинка стала проясняться, но ничего криминального, того, что мне не следовало знать, никак не находилось.

За поисками миновала неделя, и эпопея с кладами была окончена, так же как и наш отдых. В свои права вступала летняя пора, а войну никто не отменял. Наш экспедиционный корпус размолотил только одну орду «беспределов», но было ещё две, более мощные, и они никуда не исчезли, а значит, могли в любой момент направиться в нашу сторону. Командование желало знать, что происходит на территории противника, и кому‑то предстояло идти в дальний рейд на Зерноград. Как ни раскидывай мозгами, а это наша работа. Конечно, были и разведбатальоны, но они занимались рейдами на север, выискивали бандюганов, и в резерве полковника Игнатьева, нашего комбрига, оставались только мы.

Я заметил, где-то минут через сорок после дневного приёма лекарств (четыре часа) на Стоуи нападает мечтательное настроение, в этом лирическом настроении, к примеру, в первый день он начал цитировать мне Киплинга. Он принялся бормотать какие-то стихи, с большим чувством, но очень тихо. Чтобы разобрать, что он бормочет, я был вынужден наклониться к нему:



When the judge saw Reilly’s daughter
His old eyes deepened in his head,
Sayin’ «Gold will never free your father,
The price, my dear, is you instead».


«Oh, I’m as good as dead», cried Reilly,
«It’s only you that he does crave
And my skin will surely crawl if he touches you at all.
Get on your horse and ride away».



Глава 10. Нейтральные территории. Кагальницкий район. 15.06.2057

Но она осталась и отдалась судье, судья же взял и повесил её отца. Текст очень похож на баллады Чайльд-Гарольда или сборник стихов Бобби Бёрнса, однако это не Чайльд-Гарольд и не Бобби Бёрнс, а Боб Дилан, 1963 год. Песня называется «Семь проклятий». Никогда бы не подумал, что мистеру Стоуи может нравиться Боб Дилан.

Куда ни взгляни, буйство зелёных красок, всё расцветает, тянется вверх, к солнышку, и природе, видимо, всё равно, живёт ли человек на планете Земля или его давным‑давно уже нет. Однако на красоты природные отвлекаться не стоит, не до того сейчас. Лежу, листвой укрытый, на взгорочке лесном, наблюдаю за рекой Кагальник и понимаю, что ничего хорошего для нас в ближайшие дни не предвидится. Придётся работать с полной отдачей и именно по нашему профилю. Зерноградская орда «беспределов» всё же тронулась на Ростов, и идут они вдоль железнодорожного полотна.

Более того, он знал и «Анатею», песню, написанную Нейлом Ротом и Лидией Вуд и исполняемую Джуди Коллинз, в которой рассказывается очень похожая история. И там и там главные герои крадут жеребцов и их обоих заковывают в наручники. И там и там, чтобы спасти своего отца (Рейли) или брата (Анатея), женщины предлагают сначала золото, потом отдаются судьям, но оба судьи не держат своего слова, Рейли и Лазло Фечер умирают, женщины проклинают судей.

После возвращения Ерёменко из Кисляковской и справедливой делёжки вооружения, добытого нами в посёлке Мускатном, наша рота стала готовиться к боевому выходу. Всё вполне стандартно: изучаем местность по картам, собираем сведения о населённых пунктах в Кагальницком и Зерноградском районах да рюкзаки пакуем.

— А помните, как именно они их прокляли? — голос Стоуи звучал очень грустно и печально.

Никогда не любил собираться в дорогу: сидишь перед рюкзаком и тупо граммы считаешь. Выход рассчитан на две недели, а значит, еды надо взять хотя бы на шесть‑семь дней, и это уже килограмм десять. Добавляем три литра чистой воды, поскольку нет никакой гарантии, что в полевых условиях сразу же найдётся хороший и чистый источник. Есть. После этого сапёрная лопатка, плащ‑палатка, кое‑что из одежды и мелочи всякие — от ложки и кружки до зубного порошка и щётки. Нормально, но это ещё три с половиной кило. Затем основное — оружие и боеприпасы, пятьсот патронов россыпью и восемь рожков в разгрузке, к ним же шесть гранат и ИПП, сам АКС, нож, пистолет ТТ и к нему три обоймы патронов. Прикинул, произвёл подсчёт, и на мне тридцать шесть килограмм. Легко собрался, и, по сравнению с пулемётчиками, которые тянут на себе пятьдесят кило помимо своего родного тела, я практически пушинка.

Вся рота была готова к погрузке на бронированные «Уралы» и к выдвижению на Мокрый Батай, дальше этого населенного пункта, ныне безлюдного, дорог не было. Однако выход перенесли на сутки, так как из Краснодара прибыл самый наиглавнейший специалист по «беспределам», профессор Кирпичников. Что удивительно, откуда в нашем обществе профессор при нынешнем положении дел? Наверняка невысокого роста человек с залысинами, в «пинджаке с карманами», это звание сам себе присвоил или за долю малую купил у какого‑нибудь безалаберного чинуши. Впрочем, не младшему сержанту выдвигать претензии, и оставалось только молча выполнять приказ вышестоящего командования, то есть собраться в здании бывшего мореходного колледжа на улице Седова и прослушать лекцию о нашем противнике.

— Я честно попытался вспомнить. «Кажется, она сказала, что ни один доктор его не излечит».

И вот сидим мы всей ротой в разбитом и разграбленном актовом зале, а профессор Кирпичников бегает по сцене и толкает нам в мозг такую чепуху, что уши вянут. Почему чепуху? Ответ прост. Этот столичный хмырь, ни разу не видевший дикарей живьём, оказывается, разработал целую теорию, согласно которой «беспределы» — это новый вид человечества, наиболее близкий к природе, а потому убивать их нельзя. Что с ними делать? Разумеется, дикарей надо всем скопом изловить, запереть в резервации, сытно кормить, поить, одевать, обувать, а самое главное — перевоспитывать. Ну не полудурок ли? Самый что ни есть натуральный. Интересно, кто его крышует и что этот чиновник, оказывающий ему протекцию, хочет в итоге получить? Судя по виду нашего майора, терпеливо слушающего этого умника, после лекции первое, что он сделает, — свяжется с СБ и расскажет безопасникам занимательную историю про подрыв боевой готовности в гвардейских частях. То‑то веселуха кому‑то будет.

— А вы верите в проклятия?

Профессор двигал свою тему два часа подряд без остановки и в самом конце, оглядев всех нас и назидательно вонзив палец в сторону дырявого потолка, провозгласил:

Тут в дверь постучали, и почти сразу же в комнату вошли два человека, мужчина и женщина. Первое что бросалось в глаза — военная выправка первого. Он отчеканил: «Доброе утро, сэр» и выпрямился, хотя казалось, что более прямым быть уже невозможно, его голос звучал так чётко, так по-военному, было даже странно, что он не вскинул руку к голове. Голубоглазый, светловолосый, пышущий здоровьем, в хорошо сшитом костюме, ухоженный, ботинки натерты до блеска. На галстуке приколота эмблема морской пехоты. Узел на галстуке безупречен, а воротничок наглухо застёгнут.

— Исходя из вышеизложенного мной доклада, я обращаюсь к вам, храбрые воины Конфедерации, с просьбой щадить этих бедных и ни в чём не повинных кочевников, которых вы называете «беспределами». С ними необходимо обращаться осторожно и надо найти общий язык. Мы должны быть гармоничным демократическим обществом, но до тех пор, пока мы безжалостно уничтожаем других людей, это невозможно в принципе.

— Профессор, — видимо, майор решил посмеяться над лектором, — к вам есть очень хорошее предложение.

Но, конечно же, в первую очередь моё внимание привлекла женщина, пришедшая вместе с ним. Белая кожа, василькового цвета глаза, иссиня чёрные волосы. Высокие скулы и разрез глаз выдавали в ней индейскую кровь. Но описывать её красоту было всё равно, что описывать картины Стоуи или его антикварную мебель. Женщина был настоящей. Настоящей, умной и загадочной.

— Да‑да, я весь внимание. — Кирпичников сделал очень заинтересованное лицо.

Они поздоровались со Стоуи и посмотрели на меня. Я глядел на неё во все глаза и думал, что во мне так заинтересовало этих двоих. Или мне это только показалось?

— А пойдёмте с нами на поход. Там будут кочевники, которые живут в естественных для себя природных условиях, и мы выпустим вас к ним навстречу. Представьте, вы станете первым человеком, который установит с «беспределами» не силовой, а интеллектуальный контакт. Ведь из вашей лекции, насколько я понимаю, следует только одно — не надо в них стрелять, и они не будут нас есть. И вы продемонстрируете нам вашу теорию на практике. Так как, профессор, вы с нами?

Я и глазом не успел моргнуть, как Стоуи снова стал самоуверенным миллиардером. Преображение было просто мгновенным, с такой скоростью преображаются герои в сказках. «Привет, Джек, — обратился он к военному. — Привет, моя милая Ниоб».

«Моя милая Ниоб», повторил я про себя. Ниоб посмотрела на меня, но по её лицу догадаться о чем-нибудь было невозможно. В отличие от лица Джека. На нем отразилось всё, что он думает по поводу лёгкой небрежности в одежде, неподстриженных под машинку тёмных кудрей и тёмных глаз.

Кирпичников, как и ожидалось, стушевался:

— Дэвид, — представил меня Стоуи.

— Полковник Морган, — протянул Джек руку. Я ждал крепкого рукопожатия и уже заранее приготовился, но он сначала смерил меня взглядом.

— Ну, знаете ли, господин майор, я бы с радостью, но много дел, постоянные лекции, симпозиумы, научная работа. Может быть, в другой раз.

— Очень приятно, Дэвид…

— Голдберг.

— Как знаете, — усмехнулся Ерёменко. — Однако хотелось бы узнать ваше мнение относительно кастовой составляющей среди кочевников. В вашей, несомненно, очень увлекательной лекции про это совсем не упоминается.

— Голдберг, — улыбнулся военный.

— А разве у них есть касты? — удивился профессор.

Эх, хотелось мне, конечно, назвать его сукиным сыном, но антисемитизм его был едва уловим, в конце концов, он же не начал говорить о том, что евреев следует утопить или загнать в сараи вместе с овцами, скорее он просто отнёс меня к определённой группе людей со своими правилами и запретами. К примеру, скажи я что-то, мне ответят, что я всё принимаю слишком близко к сердцу. А если мы углубимся в проблему, то уверен, что не успею сосчитать и до десяти, а уже буду лежать носом в пол и очень удивляться, как это я сюда попал.

— Конечно есть. — Теперь уже майор удивился.

— Полковник? — спросил я.

Вот тебе и профессор, вот тебе и учёный. Если мы, рядовые солдаты, знаем, что у кочевников есть вожди, патриархи, воины, охотники, работяги‑носильщики и прочие, то странно, что этого не знает реальный специалист и крупнейший теоретик. Хрень, получается, камрады, и возникает резонный вопрос: а кто, собственно, этот гражданин?

— В отставке. — Это было правдой. Он был ещё относительно молод, но уже вышел в отставку.

— Нет, этого не может быть, — изрёк Кирпичников. — Согласно моей теории, которую поддерживают на самом высоком уровне, «беспределы» есть жертвы массового стресса, испытанного их предками во время Эпохи Хаоса. Это болезнь, синдром, который необходимо вылечить.

— Джек — герой второй Войны в заливе, — включился в разговор хозяин. — Именно благодаря Джеку и его товарищам у нас есть съемки освобождения Джессики Линч.

Решив не спорить с идиотом, майор закруглил разговор, проводил псевдоучёного к машине, на которой он приехал, и нам оставалось только разойтись.

— А где вы работаете теперь?

К Мокрому Батаю наша небольшая бронеколонна — ротные «Уралы» и два БТРа сопровождения — выдвинулась ещё затемно. К полудню, преодолев разбитую дорогу, высадились, разбились на группы и направились в сторону реки Кагальник. Ещё через сутки были у реки, по броду форсировали её и вот здесь, на развалинах местного районного центра, столкнулись с передовым отрядом «беспределов», которые двигались нам навстречу.

— В Министерстве внутренней безопасности, — ответил Джек тоном, который ясно говорил: «Не спрашивайте меня больше об этом, я ничего не могу вам рассказать».

Кочевников было немного, около тридцати самцов при десяти боевых собаках, задавили их быстро, да так удачно, что они и сопротивления оказать не смогли, хотя при них имелось как минимум десяток стволов огнестрельного оружия. Похватав, что понравилось, вновь отошли за речку и заминировали брод. Группы рассыпались по окрестностям, а наша во главе с командиром роты осталась у реки. Именно нам предстояло встретить основное вражеское кочевье.

— Вот как, — ответил я и посмотрел на Ниоб. Мне бы хотелось написать о ней стихотворение. К сожалению, я плохой поэт, а просто рифмоплётствовать мне бы не хотелось.

— А чем занимается Дэвид? — спросил Джек у Стоуи.

Орда появилась на следующий день — тысячи и тысячи людей в сопровождении сотен собак двигались по остаткам железнодорожного полотна. Голова этой нескончаемой колонны подошла к реке, обнаружила разрушенный мост и растеклась в разные стороны. Через час разведчики «беспределов» нашли брод, через который проходили и мы, и направились в нашу сторону. Следом за ними повалила основная масса двуногих животин. Зрелище, конечно, не для слабонервных, но моя тройка сидела на подрывной машинке метрах в двухстах от реки, и хотелось того или нет, а приходилось наблюдать за ордой, которая бестолковой лавиной тупо пёрла только вперёд. Понятно, что эти толпы идут не одной колонной, но только в этой я видел не менее двадцати тысяч особей, и это только голова орды и всего лишь один поток, а сколько их всего, можно было только догадываться.

Когда Стоуи ответил, что я — его новый библиотекарь, я понял, что упал в глазах Джека ещё больше, для него я был теперь просто старой девой. Я занервничал и оглянулся на Ниоб. Мне показалось, что она восприняла эту информацию с куда как меньшим разочарованием. Её глаза словно бы состояли из многочисленных полупрозрачных слоев, в которых плавала загадка. Это были глаза хорошей актрисы, которая могла заставить вас броситься к ней с расспросами, и за секунду до того, как она заговорит и разобьёт этим все ваши надежды, нежно поцеловать её. Вы будете просто смотреть в её глаза и видеть в них все, что вам бы хотелось.

Передовые разведчики «беспределов», с полсотни грязных ушлёпков в шкурах, но при автоматическом оружии и с собаками, не задерживаясь проскочили мимо и нас не почуяли. Мы ведь тоже не пальцем деланные, закопались в траву и пожухлую листву в ближней березовой рощице, а вокруг всё пахучим табачком засыпали. Так мало того, ещё и сами грязью измазались, чтоб, значит, собачки нас наверняка не унюхали. Единственное, на чём чуть не спалились, это на проводах полёвки, за которые один из дикарей зацепился. Однако обошлось, и дикарь на полёвку внимания не обратил, такого мусора на любой дороге полно, и двинулся дальше. Пусть идут, нас дозор не интересует, и наша задача состоит в том, чтобы основную толпу накрыть, притормозить её хотя бы на время, а затем потаскать «беспределов» за собой по дебрям.

И тут, словно из ниоткуда, всплыл голос Стоуи — «…помогает мне разобраться в моих бумажках».

На берег Кагальника выбралась уже сотня дикарей, за ней ещё сотни три, и без задержек они двинулись за своим передовым отрядом разведчиков. Эх, хотелось подождать ещё, но эти животины так по земле своими лапами шоркали, что могли наши провода на свои ноги намотать, так что поехали. Машинка готова и приведена в боевое положение, удар ладонью по красной кнопке и три негромких хлопка — это сработали вышибные заряды, выбрасывающие ОЗМ из земли. Три цилиндра выметнулись из‑под травы, на долю секунды зависли в воздухе и взорвались. Учитывая, что мины перекрывали брод полностью и в каждой более двух тысяч поражающих элементов, можно было только сказать: «Хана ослику!»

— А-а, — это было всё, что сказал Джек. И я понял, что где-то в тайных зарослях на мушке мушкета зажёгся неверный огонек, и мне захотелось совершить маленький шажок, чтобы уйти с линии огня. Я почувствовал, что он хочет, чтобы меня здесь не было.

Смотреть на то, что было сделано нами на переправе, было недосуг, время поджимает, а потому — руки в ноги и бежать, пока при памяти. Наша тройка выскочила из своего укрытия и по березовому редколесью рванула к месту, где нас должна была ждать вся группа. Основной массе сейчас не до нас, ещё толком не понимают, что же произошло, а вот ушедшие вперёд разведчики «беспределов» не проморгали, углядели всё же нас, сволочи, и следом ломанули. Это нормально, на это тоже расчёт нашего капитана был, и через триста метров, когда собачки уже нагоняли нас, всю эту ораву встретили из пятнадцати стволов и за пару минут уполовинили. Правильно, нефиг бегать за бравыми гвардейцами с голой жопой по лесам.

Но если меня рассчитают, как же я смогу ещё хоть раз увидеть Ниоб?

Я почувствовал всю свою ничтожность и бессилие.

Как молотили дикарей, рванувших за нами в погоню, мы не видели, нам бы отдышаться да свои рюкзаки забрать. Прошло всего несколько минут — и группа готова к движению. Где‑то позади «беспределы» в себя приходят, и не хотелось бы, чтоб они нас догнали. Пошли. Не успели и трёх километров отмахать, как нас снова атаковали — стая собак с полсотни голов. Пришлось остановиться, занять оборону и покромсать их огнём. Только с тварями четвероногими закончили, навалились твари двуногие, но от этих отбивались уже на ходу. Останавливаться нельзя, и только движение нас спасёт.

— Дэвид, мне бы хотелось поговорить с мистером Стоуи наедине.

Так прошло двое суток, во время которых времени на отдых у нас не было. Движение зигзагами в сторону Мокрого Батая, к которому стягиваются все силы нашего корпуса. Дикари постоянно на хвосте, оторваться не получается, и только отобьешься от одних, как другие налетают. В третью ночь понесли первые потери, и сразу троих бойцов. Причина проста — собаки подкрались к нашей стоянке и часовых порвали. Да и немудрено — за это время все мы сильно устали, а парни, скорее всего, прикемарили чуток, за что и поплатились жизнью.

Глава 8

В кулак группы собрались уже за станицей Кировской, в большом старом саду с черешней, рядом с колхозом имени некоего Вильямса. Выглядели мы не очень бодро — оборванные, грязные и не выспавшиеся, есть несколько раненых, и не только в нашей группе потери, остальным трём тоже досталось. Да и чёрт с ними, с усталостью и ранениями, это не беда, и можно было ещё побегать, подёргать противника, но было одно но: боеприпасы на исходе. Делать нечего, с ножами и пистолетами на «беспределов» в атаку не кинешься, тем более таких, неплохо вооруженных и имевших в запасе всю огневую мощь разбитой царской армии. Командир скомандовал отход, и, уже не петляя, не скрываясь и не устраивая засад на дорогах, рота направилась к позициям нашего корпуса.

Мы с Ниоб вышли в холл. Я нервничал — мыслями я всё ещё был в библиотеке. Женщина стояла рядом со мной и смотрела так, словно ждала, что я что-то сделаю или скажу. И это тоже добавляло масла в огонь. «Ниоб, я мог бы… я мог бы, ну если вы хотите… если вы хотите, я мог бы попросить Риту что-нибудь принести».

Однако не тут‑то было. Только головные дозоры вышли из заброшенного и заросшего бурьяном сада, как напоролись на засаду из нескольких пулемётов. Метнулись влево‑вправо — то же самое, и куда ни ткнись — «беспределы», которые патронов не жалеют и стреляют очень даже метко.

— Нет, благодарю вас.

Я находился рядом с командиром роты, завалился за кучу сушняка и пересчитывал боезапас, которого было не густо: полрожка патронов, пара «эргэдэшек» и в ТТ одна обойма. Хреновато, конечно, но шансы у нас были, пусть небольшие, но какие есть. До ночи бы дотянуть, пару часов всего осталось, а уже по темноте на прорыв пойти. Все не вырвутся, это и ёжику понятно, но хотя бы половина роты, даже потеряв большую часть вооружения, выйдет к своим, до которых не так уж и далеко, километров восемнадцать‑двадцать по прямой.

И что теперь?

— Э‑ге‑гей! — От позиции «беспределов» раздался крик. — Спецназ, не стреляйте, говорить будем!

— Пойдёмте, я покажу вам сад, если… если вы, конечно, его ещё не видели. Он прекрасен.

— Давай выходи! — выкрикнул Ерёменко, которому всё равно надо было время потянуть.

— О да, — ответила она. — Я его уже видела.

На небольшую полянку, разделяющую нас и «беспределов», вышел плотного телосложения человек в форме донского царского войска — сером камуфляже и, что характерно, при погонах полковника. Он оглянулся, потом повернулся к нам и выкрикнул:

Да, предложение явно было неудачным.

— Я полковник Юсупов, бывший офицер царской армии, под Зерноградом попал в плен и теперь у верховного вождя Гуума служу переводчиком.

— Хотите, я прочту вам какое-нибудь стихотворение, я иногда читаю мистеру Стоуи.

— Майор Ерёменко, Четвертая гвардейская бригада, спецназ. Чего ты хочешь, бывший полковник?

Тут она улыбнулась и даже засмеялась. Зубы у неё были белыми-белыми и по большей части очень ровными и прямыми. Она смеялась как девочка, а когда девчонка смеётся просто от хорошего настроения, ни одно мужское сердце не останется безучастным. Когда девчонка смеётся так, но настроение у неё преотвратное, мужчина чувствует, что он абсолютно беззащитен и утвердить свою волю может только насилием.

— Мой хозяин говорит, что вы — умелые воины, но вы всё равно сегодня умрёте. Он жаждет развлечения и даёт вам возможность ещё какое‑то время пожить. Сильномогучий Гуум предлагает провести поединки меж своими воинами и твоими бойцами.

— Ну, а… — снова это моё «ну»! — меня зовут Дэвид, — и я протянул ей руку. Господи! Мы же уже знакомы! Но она неожиданно пожала мне руку, чему я очень обрадовался.

— Как это будет происходить?

— Ниоб — тут она снова улыбнулась мне, но улыбнулась она просто так, она и не думала смеяться надо мной, за что я ей был очень признателен. — Но, кажется, мы уже знакомы.

— На поляну выйдут пять его воинов и пять ваших. Бой насмерть, группа на группу, никакого оружия и только рукопашная схватка.

— А, ну да, конечно, — я не отпускал её руки, а она не забирала её, я постепенно успокаивался, буря в моей голове постепенно стихала и я смог худо-бедно собраться с мыслями. — Но там это было как-то не так.

— А если мы не согласимся?

— А, ну да — я почувствовал, что она может читать мои мысли. Это было обидно? Кажется, нет, её это просто не трогало.

Юсупов ещё раз посмотрел назад и объявил:

— А чем вы занимаетесь? — Держать её руку в своей дольше было уже просто неприлично и я неохотно отпустил её. Но она не отдёрнула её мгновенно, а ещё какую-то долю секунды промедлила, чему я был рад несказанно.

— У вас нет боеприпасов, майор. Не выпендривайся и согласись. Если откажешься, то Гуум отдаст своим воинам приказ, и в течение получаса вас задавят всей толпой.

Посовещавшись с командирами групп, майор дал свой ответ:

— Я статистик.

— Мы согласны. Пусть выходят кулачные бойцы, и я обещаю, что, пока будет идти схватка, с нашей стороны стрельбы не будет.

— Ух ты! — обожаю умных женщин, я просто не знаю, как мне вести себя, если собеседница молчит как рыба. И это относится не только к собеседницам.

— Со стороны воинов вождя Гуума тоже, — ответил переводчик.

— Обожаю математику, — призналась она и тут же засмущалась и добавила — Ну как доктор Дулитл умел разговаривать с животными, так и я умею разговаривать с цифрами.

— А где вы работаете?

Полковник покинул поляну, и на неё выскочили пятеро «беспределов», все как один, будто братья, приземистые, невысокие, чрезвычайно мускулистые, но лбы скошены, и волосы начинают расти от бровей. Питекантропы, мля! Кустарник с той стороны поляны зашуршал — наверное, зрители подтянулись, а наш командир окликнул уцелевших бойцов роты:

— В Октавианском институте.

— Парни, кто готов врукопашку с дикарями схватиться?

— Ааа… — вежливо отреагировал я, и она поинтересовалась, знакомо ли мне это название. — Конечно, конечно. Октавианский институт — один из столпов демократии. Назван в честь Октавиана Цезаря, там разрабатывалась дальнейшая политика нашей Pax Americana,[3] то есть, как бы посподручнее править миром. Финансирует его в основном Алан Карстон Стоуи, так что работодатель у нас с вами один и тот же.

Первым вышел брат майора, Денис Ерёменко, командир первой группы. За ним вслед два его сержанта, четвёртым вызвался Филин, мой комод, а уже за ним отчего‑то и я решил погеройствовать. Жизнь одна, а тут так складывается, что вариантов уцелеть совсем не много. Посмотрим, каковы «беспределы» один на один и без оружия. С тоской я взглянул на ТТ и оставил его вместе с автоматом, ножом и гранатами Глазу.

— Кажется, вы библиотекарь? — Но ведь она это уже знала! Значит, она была так же смущена, как и я. Ура!

— Если что, тебе сгодится, — перед тем как выйти на поляну, сказал я пулемётчику, у которого ни одного патрика не осталось.

— Я — хранитель очага. Иногда мне хочется самому быть огнём, но чаще всего до этого мне ой как далеко, так что я просто смотрю за очагом. Очень почётная должность, на свой манер.

— И именно потому, что вы считаете профессию библиотекаря почётной, вы здесь работаете?

Как древние гладиаторы, мы остановились напротив своих набычившихся противников, на мгновение замерли в ожидании сигнала и, по резкому окрику с вражеской стороны, бросились вперёд. Крепыш, который достался мне, расставил перед собой руки и попытался сцапать меня за одежду. Стойка у него борцовская, такой боец если ухватит за шею, то запросто её сломает. За последние месяцы кое в чём я поднаторел и всю нехитрую тактику «беспредела» понимал. Уклонившись от его броска, ничего нового придумывать не стал, а резким ударом с правой пробил ему в висок. От такого удара бывало, что быки‑двухлетки в себя не сразу приходили, а для человека, если дикаря‑питекантропа так можно назвать, он оказался смертельным.

— Да просто так получилось. — Тут я заметил у неё на пальце обручальное кольцо и в это же мгновение мне почему-то привиделся Чарлтон Хестон. Но не перед строем национальной стрелковой ассоциации, а с бородой, в сандалиях, вокруг него сверкают молнии, свищет ветер, а в руках у него две скрижали. И хотя всё это промелькнуло перед моим внутренним взором буквально в доли секунды, я всё же я успел заметить надпись «Не возжелай жены ближнего своего», то есть Десятую заповедь.

Противник рухнул в траву, а я бросился на помощь к Филину, которого сразу двое крутили, причём напоказ и, видимо, красуясь перед своим вождём. Дикари прижали сержанта к земле и неспешно давили на него сверху, думается, хотели сержанту хребет переломить. В полуметре от увлекшихся развлечением своего вождя «беспределов», подпрыгнув вверх, с ноги врезал одному в грудь. Он слетел с тела Филина, а я, не удержав равновесия, рухнул на него сверху. Раздумывать было некогда, и я начал молотить его кулаками по лицу. Удар. Удар. Удар. Лицо противника превратилось в кровавую кашу, сколько я его бил, не помню, какое‑то исступление накрыло. Пришёл в себя оттого, что меня ударили в бок. Перекатился через себя, вскочил и был готов продолжить бой. Однако дело было сделано. На поляне остались я и Ерёменко‑четвёртый, ногами добивающий того дикаря, который меня в бочину пнул. Ещё был Филин, но он еле дышал.

— А где вы живёте? — невинно поинтересовался я.

Подхватив сержанта под руки, потянул его к своим, передал на попечение санинструктора и рухнул под дерево. Следом за мной подошёл обессиленный капитан Ерёменко и упал рядом.

— У нас государственная квартира в Вифезде.

— Молодца, Мечник, — прохрипел он и, посмотрев на полянку, куда выходили на бой новые пятёрки, добавил: — Гады, борцы фиговы, сразу же моих парней заломали и на Филина набросились. Если бы не ты, то победа за ними осталась бы.

Сил разговаривать не было, перенервничал, и только сейчас меня стало потряхивать. Однако я всё же ответил капитану:

— О, другой конец от меня.

— Нормально, товарищ капитан, и если бы не вы, то и я бы не уцелел, так что мы с вами в расчёте.

Тем временем бои без правил продолжались, вторую схватку наши бойцы тоже выиграли, и очень, как мне показалось, легко, потеряв только одного своего. Третья, наоборот, вышла не в нашу пользу, хоть и уцелел только один из дикарей, всё же победа осталась за ними. Четвёртый бой снова за нами, и вернулись трое наших бойцов. После этого вышла небольшая, минут на десять, заминка, во время которой меня подозвал майор. Рядом с ним сидели его брат, Черепанов, Исмаил‑ага и ещё один из сержантов, Старый, который во второй схватке отличился, уделав сразу двоих вражеских борцов.