Дорожка вела на холм, и я слышал, как сопит Генри, толкая коляску. Очутившись наконец у машины, он остановился, глотая воздух. Я понимал, что надо попытаться еще раз, но до рук и ног эта идея не доходила. Отдышавшись, Генри решил добраться теперь до кабины. Придерживаясь за каталку, он обогнул ее деревянными, неуклюжими шажками и, обливаясь потом, обессиленно плюхнулся на подножку. Даже в лунном свете заметно, насколько бледна у него физиономия.

Натужно хрипя, он вскинул взгляд. Наши глаза встретились, и Генри слабо усмехнулся:

— Что… очнулся? — Не поднимаясь с подножки, он нагнулся вперед и просунул руки мне под мышки. — Итак, Дэвид, выходим на финишную прямую. А ну-ка…

Несколько лет, проведенных в инвалидной коляске, не прошли даром, и теперь в руках Генри скопилась изрядная сила. Мои бока словно зажали в клещи. Крякнув, он оторвал меня от сиденья и попытался затащить в машину. Я тут же уцепился за дверцу и повис на ней, раскачиваясь.

— Дэвид, прекрати, что за глупости, — пробурчал он и, посапывая, принялся отгибать мне пальцы.

Я угрюмо держался.

— Да ты отцепишься наконец или нет?!

Он меня одолел, дернув так, что я лицом приложился о кромку дверцы. Вспыхнули звезды, и секундой позже я очутился на жестком стальном полу «лендровера».

— Ох, Дэвид, видит Бог, я не хотел, — сказал Генри, вынул платок и стал промокать мне лоб. Ткань тут же окрасилась темными, влажно блестевшими пятнами. Он некоторое время смотрел на них, потом откинулся спиной на дверную стойку и закрыл глаза. — Господи, что за бред…

Голова звенела от боли, но она была колючей и чистой, как ледяной душ, смывавший наркотический туман.

— Генри, нет… не делай этого…

— Ты думаешь, мне нравится? Я просто хочу поставить точку, сейчас. Разве я многого прошу? — Он устало качнулся. — Господи, это так утомляет… Я собирался отвезти тебя к озеру и там все закончить. Сесть в лодку, добраться до Мейсона… Да, видно, не судьба…

Генри перегнулся надо мной и, пошарив рукой в глубине салона, извлек оттуда кусок резинового шланга.

— Вот, из садика взял, пока тебя не было. Вряд ли он еще сгодится Мейсону… — Попытка мрачно пошутить не удалась. Он обмяк. — Суеты, конечно, не оберешься, когда они тебя здесь найдут. А с другой стороны, может, и повезет. Сочтут самоубийством. Вариант не идеальный, да что делать…

Он захлопнул заднюю дверцу, и «лендровер» погрузился во мрак. Щелкнул замок, за бортом машины послышались шаги. Я попробовал было сесть, однако вновь накатило головокружение. Я оперся на ладонь и тут же ощутил нечто плотное, шерстистое. Да это же одеяло! А под ним что-то есть. Ледяной волной хлынуло прозрение.

Дженни.

Собравшись в комок, она лежала за пассажирским сиденьем. В полумраке кабины я еле-еле различал светлое пятно ее белокурых волос. Встрепанных, перепачканных чем-то темным. Девушка не шевелилась.

— Дженни! Дженни!

Даже сдернув одеяло у нее с головы, я так и не добился ответа. Кожа — холоднее снега. «О Боже! Пожалуйста, нет!»

Внезапно распахнулась водительская дверца. Покряхтывая, на сиденье вскарабкался Мейтланд.

— Генри… пожалуйста, помоги.

Слова потерялись в визге стартера. Двигатель успокоился, перешел на глухое ворчание, и Генри, приоткрыв окно, обернулся к нам. В темноте едва прорисовывались черты его лица.

— Мне очень жаль, Дэвид, честное слово. Только я не вижу другого выхода.

— Побойся Бога!

— Прощай, Дэвид.

Он неуклюже сполз из кабины и хлопнул дверцей. Через секунду что-то просунулось через щель над приспущенным окном.

Резиновый шланг. Теперь ясно, зачем он оставил двигатель включенным…

— Генри! — закричал я, подхлестнутый страхом. За лобовым стеклом мелькнула тень человека, идущего к дому. Я завертелся как червяк и попытался открыть заднюю дверцу салона, хотя и так знал, что она на замке. Безрезультатно, даже не шелохнулась. Кажется, я уже чувствую запах выхлопа. «Ну же, думай!» Я пополз к кабине, к торчащему из окна шлангу. На пути непреодолимой баррикадой высились кресла. Придерживаясь за одну из спинок, я рискнул было встать, однако глаза тут же застило облако и тело мешком осело назад. Вот-вот потеряю сознание… «Нельзя! Не смей!» Я повернул голову, увидел недвижную фигуру Дженни и поборол накативший мрак.

Так, попробуем еще раз. Между сиденьями есть некоторый зазор… Удачно просунув в него руку, я зацепился за какую-то железяку и, напрягая последние силы, слегка подтянулся. Перед глазами замерцал обморочный туман, готовый поглотить меня в любую секунду. Я замер в ожидании. Господи, как ноет сердце… Когда немного отпустило, я стиснул зубы и рывком подтянулся еще чуть-чуть. «Лендровер» заходил ходуном. «Давай же!» Теперь я сплюснутой сарделькой торчал между сиденьями, больно сдавившими грудь. В замке зажигания болтались ключи, но с таким же успехом они могли бы висеть за милю от меня. Я отчаянно зашарил рукой в поисках кнопки открывания окна, заранее зная, что ничего не выйдет. В голове все кружилось и вертелось. Из окна зловеще выглядывал черный зев резинового шланга. А может, я успею до него дотянуться и выпихнуть наружу? Хм-м, и что потом? Генри просто засунет его обратно, если, конечно, не потеряет терпение и не вколет мне остатки диаморфина.

Что же делать? Ухватившись за рычаг ручного тормоза, я еще глубже протиснулся в щель и тут за лобовым стеклом вдруг заметил силуэт Генри. Тяжело опираясь на кресло-коляску, он медленно толкал его к дому.

Ладонь по-прежнему лежит на ручнике. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я отпустил тормоз.

«Лендровер» вздрогнул и не двинулся с места, хотя стоял на пологом скате, ведущем к дому. Я рывком бросился вперед, стараясь раскачать машину и преодолеть инерцию. Увы, ничего не вышло… Так, а это что такое перед глазами? Рычаг автоматической коробки? Да, стоит в парковочном положении, пока двигатель работает и качает выхлопные газы в салон.

Вытянувшись до отказа, я толкнул рычаг, и передача включилась.

«Лендровер» тихонько тронулся с места. Зажатый между креслами, я увидел, как дернулся Генри, заслышав приближающийся гул мотора. Он обернулся и изумленно разинул рот. Скатываясь, машина набирала скорость, хотя все равно у него есть еще масса времени, чтобы убраться с дороги. Почему же он не отходит? Наверное, израсходовал последние силы, а может, ноги просто не в состоянии быстро реагировать… Как бы то ни было, на секунду наши глаза встретились, и в следующий миг «лендровер» наехал на Генри.

Глухой удар, и мой враг исчез из виду. Словно переваливаясь через бревно, машина подскочила раз, другой… Потеряв равновесие, я попытался было ухватиться за ручник, но опоздал. Дом вдруг внезапно вырос за лобовым стеклом, последовал резкий удар, скрежет, и меня вышвырнуло из щели. Оглушенный, лежал я поперек одного из сидений, прислушиваясь к глухому рокоту двигателя. Затем я протянул руку, выключил зажигание, выдернул ключи и ватными пальцами нажал на ручку дверцы.

В кабину хлынул свежий воздух. Жадно глотая холодные струи, я вывалился на землю. Спину больно колол острый гравий, но с минуту я просто набирался сил. Потом, перекатившись на живот, уцепился за подножку и встал на ноги. Перебирая руками на манер Генри, нащупывая опору, я добрался до задних колес.

Мейтланд лежал в нескольких ярдах за машиной: темная недвижная фигура в обнимку с раздавленной коляской. Впрочем, что о нем думать? У меня нет на это времени. После нескольких попыток ключ попал в замок, я открыл заднюю дверь и полез в салон, к Дженни.

Она даже не шелохнулась, когда я неловкими, нескоординированными движениями стянул с нее одеяло. «Пожалуйста, прошу тебя, будь живой!» Кожа холодная и бледная, однако Дженни все еще дышит: звук хриплый, с присвистом, а в воздухе разносится характерный, предательски сладкий запах ацетона. «Ну слава Богу…» Захотелось обнять ее, хоть немножко согреть своим теплом, однако ей срочно нужно нечто большее.

Я съехал на животе из салона и встал. На сей раз все прошло легче. Должно быть, адреналин и отчаяние помогли побороть слабеющее действие наркотика. Парадная дверь по-прежнему открыта. Пошатываясь, я добрел до этого яркого прямоугольника и очутился в прихожей. Так, где ближайший телефон? Ага, вот он, на столике! По стеночке, по стеночке, осторожно… Я едва не шлепнулся на тот самый стул, где раньше сидел Генри, но сумел-таки остаться на ногах. Нельзя садиться, иначе я просто не смогу встать. Непослушной рукой я ухватился за трубку и… Проклятие, не могу вспомнить, какой у Маккензи телефон! Деревянными корявыми пальцами я набрал номер «Скорой» и чуть не свалился в обморок, услышав голос диспетчера. Зажмурив глаза, чтобы не поддаться спазму головокружения, я начал говорить. Надо сосредоточиться, дать нужные подробности, потому что от этого зависит жизнь Дженни. Мне удалось вполне разборчиво выдавить слова «срочно» и «диабетическая кома», затем в голове все спуталось и речь превратилась в бессвязный лепет. Когда диспетчер принялся задавать какие-то вопросы, я просто разжал пальцы и уронил трубку на аппарат. А ведь я-то еще собирался дойти до холодильника с инсулином… Увы, сейчас я понимал, что ничего не выйдет. Цепляясь за телефонный столик, я пытался удержаться на ногах, а свет в глазах то мерк, то вспыхивал вновь. Даже если удастся добраться до инсулина, я не осмелюсь сделать инъекцию в таком состоянии…

Ковыляя пьяным шагом, я выбрался на улицу. У самого «лендровера» навалилась такая усталость, что чуть не подкосились ноги. Дженни лежала на боку, как я ее и оставил. До ужаса белое и неподвижное лицо. Даже с расстояния в несколько шагов было ясно, что дыхание сильно ухудшилось. Сплошные хрипы, неровный и быстрый, слишком быстрый, темп.

— Дэвид…

Голос Генри, точнее, едва различимый шепот. Я обернулся. Он не шевелился, хотя и повернул голову в мою сторону. Влажная от крови, блестит одежда. На бледном гравии вокруг тела расплываются темные пятна. В полумраке я видел, что глаза у него широко распахнуты.

— Я знал… что ты темная лошадка…

Я уже поворачивался к Дженни, когда он позвал еще раз:

— Пожалуйста…

Не хочу его видеть. Ненавижу его, и не за то, что он сделал, и даже не за то, кем оказался. Нет, я ненавижу его за то, кем он никогда не был. Впрочем, я все еще колебался в нерешительности. Даже сейчас, оглядываясь назад, я не знаю, как бы поступил в ту минуту, если бы…

Если бы Дженни не перестала дышать.

Словно выключили звук. Дыхание просто исчезло. Застыв на месте, пару секунд я смотрел ей в лицо: вот-вот она вздохнет, вот сейчас… еще немного подождать и… Стояла полная тишина. Я лихорадочно полез в машину.

— Дженни? Дженни!

Я обнял ее, приподнял за плечи, и голова девушки безвольно откинулась назад. Глаза — полумесяцы белизны, разлинованные до боли красивыми ресницами. Пульс, где пульс? Ничего…

— Нет!

Что это? Как такое возможно? Почему сейчас?! Паника будто парализовала меня. «Думай. Думай!» Под волной адреналина стали проясняться мысли. Я перевернул Дженни обратно на спину, схватил одеяло и, свернув его жгутом, подложил ей под шею. Мне доводилось делать искусственное дыхание, но как бы понарошку, еще во время учебы в институте. «Давай же!» Чертыхаясь на собственную неуклюжесть, я запрокинул ей голову, сжал пальцами нос и неловкими пальцами принялся вытягивать язык из гортани. Когда я прижался губами к ее рту, перед глазами все поплыло. Сделав один прямой выдох, затем второй, я крест-накрест уперся ладонями ей в грудину и начал ритмично выжимать, считая секунды.

«Давай, давай!» — беззвучно молился я. Еще раз прямое дыхание рот в рот, опять прокачка легких… Нет? Делай снова, делай!.. Под руками обмякшая, безразличная Дженни. Из моих глаз катятся слезы, кругом все размыто, стерто, неясно… Но я упрямо продолжаю работать, хочу своей волей включить ее сердце… Вдохнуть жизнь…

Бесполезно.

Я прогнал эту мысль из головы, сделал еще один выдох и досчитал до пятнадцати, нажимая ей на грудь. А потом то же самое — еще раз. И еще…

Она мертва.

Нет! Не верю! Ослепленный слезами, я продолжаю работать. Окружающий мир сузился до бездумного повторения: «Выдох. Нажим. Раз. Выдох. Нажим. Два…»

Я потерял всякое чувство времени. Не услышал даже завывания сирен, не заметил света фар, хлынувших в салон. Нет ничего… Ничего, кроме неподвижного, холодного тела и моего отчаянного ритма. У меня на плечах чьи-то руки, и тем не менее я отказываюсь сдаться.

— Нет! Прочь! — пытаюсь я бороться. Кто-то тянет меня назад, от «лендровера» и моей Дженни. Дворик запружен машинами, залит вспышками, шумом, суетой… Поддерживая под руки, санитары тащат меня к карете «скорой помощи». Исчезают последние силы, подгибаются ноги, я падаю на гравий… Перед глазами — лицо Маккензи. Он что-то говорит? Я ничего не слышу, мне все равно… Возле внедорожника снуют какие-то люди…

И здесь, прорезавшись над сумятицей, до меня долетают слова, от которых едва не останавливается сердце:

— Без толку. Опоздали.

Эпилог

Трава похрустывает под ногами стеклянной крошкой. Раннее утро заиндевелым ртом высосало краски из пейзажа, превратив его в унылую монохромную пустыню. Одинокая ворона закладывает вираж в белесом небе; неподвижные крылья наискось режут ледяной воздух. Взмах, второй — и птица исчезает среди костлявых веток. Еще один черный комок в паутине голых сучьев…

Руки в перчатках, но мне все-таки холодно. Запихнув их поглубже в карманы, я притопываю на месте: стужа пробирает даже сквозь толстые подошвы. Вдалеке видна машина, крошечное цветное пятнышко, ползущее по извилистой ниточке дороги. Я смотрю ей вслед и завидую водителю, чье путешествие ведет к теплу жизни, теплу человеческого дома.

Рука сама собой тянется к белой полоске над бровью. Опять чешется. Из-за холода, наверное. Памятный знак о той ночи, когда я рассек себе лоб о дверцу «лендровера». За прошедшие месяцы все зажило, остался лишь узенький шрам. Куда сильнее напоминают о себе другие, невидимые глазу раны. Впрочем, я знал, что даже они когда-нибудь покроются струпьями и затянутся.

Когда-нибудь…

Эх, столько времени минуло, а ведь до сих пор не получается окинуть манхэмские события непредвзятым взглядом. С другой стороны, все реже и реже вспыхивают мимолетные воспоминания о ночной буре и спуске в погреб, о том, как я вез Дженни сквозь ливень, о том, что случилось дальше… Но все равно, пусть уже и не столь часто, эти картинки били по сознанию так, что становилось трудно дышать.

Полиция застала Мейсона живым. Вообще говоря, он еще трое суток протянул и даже иногда приходил в сознание. Ненадолго, впрочем: только чтобы успеть улыбнуться женщине-полицейскому, сторожившей его палату. Одно время я волновался, что меня самого потянут к ответу. Уж такие у нас в Англии законы. По счастью, очевидных обстоятельств самообороны на пару с жуткими свидетельствами из погреба хватило, чтобы не завязнуть в абсурдных аспектах уголовного кодекса.

А если кому-то нужны еще доказательства, то пускай они берут их из дневника, что полиция нашла в запертом столе Генри. Отчет о неофициальном психологическом проекте, сиречь подробнейший журнал наблюдений за младшим садовником Манхэма, ставший, по сути дела, посмертным признанием. Генри оказался заворожен, пленен, очарован своим «подопытным кроликом». Это видно невооруженным глазом: начиная от раннего садизма Мейсона-подростка (те самые замученные кошки, о которых мне давным-давно говорил Маккензи) и кончая последними часами их извращенного партнерства.

Хотя дневник мне самому читать не приходилось (да и не было никакого желания, если честно), я побеседовал с одним из полицейских психопатологов, кому довелось с записями поработать. Он даже не скрывал своего восторга. Ну еще бы: уникальный шанс заглянуть не в одну, а сразу в две больные души!.. Плотоядно облизываясь, психопатолог поведал мне, что как раз на таком материале создают себе профессиональную репутацию.

Думаю, Генри, тщетно рвавшийся в психологи, сумел бы по достоинству оценить иронию.

Что же касается моих личных чувств в адрес бывшего партнера, то в них я до сих пор не могу разобраться толком. Гнев? Разумеется. Но и печаль тоже. Причем не по поводу его смерти, а скорее в связи с напрасной растратой всей его жизни и жизни тех людей, что сгинули по его милости. Мне и сейчас сложно примирить в сознании два этих образа: человека, которого я считал верным другом, и то ожесточенное создание, каким он оказался ближе к концу. Как теперь я могу понять, кто из них был подлинным Генри?

С фактами не поспоришь — мой друг действительно пытался меня убить. И все же временами я задаюсь вопросом: а что, если истина гораздо сложнее? Вскрытие показало, что умер он не от полученных травм, пусть даже они и впрямь выглядели смертельными. Нет, его убила передозировка диаморфина. Шприц, найденный у него в кармане, был пуст, а игла глубоко ушла в тело. Дикая случайность, произошедшая в тот миг, когда его переехал «лендровер»? А может, он сам сделал укол?

И кстати, чем можно объяснить, что он так и не воспользовался шприцем, чтобы утихомирить меня? Или почему не вколол смертельную дозу с самого начала? Ведь такой способ куда проще выдать за самоубийство, не говоря уже о его эффективности…

Да, и еще одно: в ходе расследования я узнал нечто такое, что заставило меня засомневаться в решимости Генри пойти на прямое убийство. Когда полиция осматривала «лендровер», то выяснилось, что второй конец шланга вообще не был подсоединен к выхлопной трубе. Шланг Мейтланд просто просунул в окно — и все.

Конечно, он мог соскочить, когда машина тронулась с места. Или, скажем, мог зацепиться за тело сбитого Генри.

И тем не менее эта мысль гложет меня по-прежнему: подключал он шланг или нет?

Трудно предположить, что Генри все спланировал заранее. Очень хочется верить, что он мог передумать. Если бы он и впрямь хотел меня прикончить, то шансов для этого имелось вдоволь. В голове постоянно вертится одна картинка: на Генри наезжает «лендровер», а он не сходит с места. Да, возможно, из-за физического переутомления его ноги отказались повиноваться. Или он просто не успел. А может, завидев надвигавшийся внедорожник, Генри принял окончательное решение? Ведь по его собственному признанию, у него недоставало смелости лишить себя жизни. Что, если он просто-напросто выбрал самый легкий путь и позволил мне доделать остальное?

Хм-м. А может, я слишком хитро все закрутил? Приписываю ему благородство, которым он вовсе не обладал? В отличие от Генри я не претендую на способность читать в душах людей. Да, человеческая психология — вещь куда более мутная, чем моя профессиональная область. Как бы страстно ни желал я, чтобы в Генри действительно тлела искупительная искорка, проверить это нет никакой возможности.

Как и многое другое.

После выписки из больницы меня навестила масса людей. Кое-кто заходил по долгу службы, кое-кто из любопытства; некоторыми двигало искреннее сопереживание. Одним из первых явился Бен Андерс, помахивая бутылкой отличного выдержанного солодового виски.

— Нет, я понимаю, конечно, что виноград — вещь традиционная. Но лично мне кажется, что зерно тебя поставит на ноги не в пример лучше, — заметил он, срывая пробку.

Бен налил нам по стакану, и, приподняв свою выпивку в ответ на его молчаливый тост, я чуть было не задал один любопытный вопросик. Та женщина, из-за которой на него взъелась полиция много лет назад… не была ли она, случаем, женой врача? Впрочем, я вовремя передумал. Не мое это дело. Да и знать-то по-настоящему не хочется…

Куда более неожиданным оказался визит преподобного Скарсдейла. Впечатление от него, признаться, осталось какое-то двойственное, вымученное. Старые разногласия никуда не пропали, и говорить нам в общем-то было не о чем. С другой стороны, меня все равно тронула попытка пастора к примирению. Собираясь на выход, он встал и взглянул мне в глаза мрачно-мрачно. «Ага, сейчас что-то скажет, — решил я. — Что-нибудь сентиментальное. Чтобы закрыть пропасть между нами». Увы, Скарсдейл в конечном итоге просто кивнул, пожелал выздоровления и удалился восвояси.

Единственным, кто навещал меня регулярно, была Дженис. Лишившись прежнего объекта для попечения и заботы, она слезливо переключила все свое внимание на меня. Если бы я съел те блюда, что она мне таскала изо дня в день, то за одни только первые полмесяца прибавил бы килограмма четыре. К счастью, аппетит не приходил. Я выражал Дженис свою благодарность, отщипывая по кусочку от полновесных образчиков английской кухни, а когда она уходила — выкидывал все в мусор.

Как-то раз, собравшись с духом, я спросил у нее про любовные интрижки Дианы Мейтланд. Дженис и раньше не делала тайны из своего неодобрительного отношения к покойной жене Генри, и теперь, после его смерти, ничего не изменилось. Неверность Дианы всегда была секретом Полишинеля, однако мое предположение, что ее мужа держали за всеобщее посмешище, вызвало бурю негодования.

— Да, все знали, но закрывали глаза, — колко заметила Дженис. — И не ради нее, а ради Генри. Мы его слишком уважали.

Нелепая трагикомедия, честное слово…

К работе в амбулатории я так и не вернулся. Даже после ухода полиции из «Банк-хауса» я не мог в нем оставаться: слишком больно. Пришлось договориться насчет временной подмены вплоть до назначения постоянного участкового врача или до тех пор, пока народ не прикрепится к другим клиникам. Как бы то ни было, я знал, что мои дни в роли манхэмского доктора подошли к концу. Бывшие пациенты заметно ко мне охладели. Для многих из них я по-прежнему выглядел малознакомым пришельцем, да еще и некоторое время находившимся под подозрением. В их глазах — даже сейчас! — мое участие в трагических событиях означало, что ухо со мной лучше держать востро. Прав был Генри. Чужой я здесь.

Чужим и останусь.

Проснувшись однажды утром, я вдруг понял, что пришла пора. Я выставил дом на продажу и принялся наводить порядок в делах. Как-то вечером, когда я паковал последние вещи, потому что утром должен был прийти грузовик, в дверь постучали. К моему удивлению, на пороге стоял Маккензи.

— Можно войти?

Я молча отступил в коридор, провел инспектора на кухню и принялся искать кружки. Под звук закипавшего чайника Маккензи спросил, как у меня дела.

— Нормально, спасибо.

— Без последствий… от наркотика?

— Вроде без.

— Спите хорошо?

Я усмехнулся:

— Иногда.

Налив чаю, я протянул ему кружку. Он принялся увлеченно дуть на воду, избегая поднимать взгляд.

— Знаете… Я ведь понимаю, что вы с самого начала не хотели с нами связываться. — Маккензи сконфуженно пожал плечами. — В общем, мне очень жаль, что я вас вынудил…

— Ничего. Я и так увяз в этом деле, просто до меня не доходило.

— Может быть… но ведь как все обернулось… Ну, понимаете…

— Вы не виноваты.

Маккензи неопределенно кивнул, как бы сожалея, что не сумел сделать большего. Впрочем, не он один это чувствовал.

— И чем же теперь собираетесь заняться? — спросил инспектор.

Я пожал плечами.

— Поищу что-нибудь в Лондоне. А там видно будет.

— Не хотите поработать судмедэкспертом?

Я чуть было не рассмеялся. Чуть было.

— Сомневаюсь.

Инспектор почесал шею.

— Что ж, вас понять можно. — Он взглянул мне в глаза. — Конечно, вам вряд ли приятно это услышать от меня, но все-таки… Может, не стоит торопиться? Есть и другие люди, кому пригодилась бы ваша помощь.

Я отвернулся к окну.

— Пускай поищут кого-нибудь другого.

— И все же подумайте, ладно? — сказал Маккензи, поднимаясь со стула.

Мы пожали друг другу руки. Он уже поворачивался к выходу, когда я кивнул на его родинку.

— На вашем месте я показался бы доктору.

На следующее утро я навсегда оставил Манхэм.

Хотя и не сразу. Меня ждало еще одно прощание, совсем иного свойства.

В ночь перед отъездом мне вновь приснился сон, и я понял, что он — последний. Все оставалось мирным и знакомым, как всегда. За исключением одного важного обстоятельства.

Кара и Алиса покинули дом.

Я бродил по пустынным комнатам, понимая, что мне их уже не увидеть. Понимая, что все правильно, что так и должно быть. Линда Йейтс говорила, что сны так просто не приходят, для них есть причина, хотя вряд ли слово «сон» подходит к моим переживаниям. И теперь, какой бы ни была моя личная причина, ее больше нет.

Проснулся я с мокрыми щеками. Но разве за это меня кто осудит?

Кто осудит?..

Писк мобильника вернул меня к реальности. Выдохнув целое облако пара, я полез в карман. «А, вот кто мне звонит!» — улыбнулся я.

— Привет! — сказал я в трубку. — Ты в порядке?

— Все отлично. Я не помешала?

От голоса Дженни в груди расплылось знакомое тепло.

— Ну что ты, конечно, нет!

— Мне сказали, что ты уже на месте. Как добрался?

— Нормально. Даже согреться успел. Только из машины вылезать не хотелось.

Дженни рассмеялась.

— Ты там долго собираешься пробыть? — спросила она.

— Пока не знаю. Но и лишней секунды тоже не задержусь.

— Это хорошо. А то в квартире уже сейчас как-то пусто…

Я расплылся в улыбке от уха до уха. Надо же, а ведь до сих пор не верится, что нам выпал еще один шанс. Впрочем, я за него благодарен безмерно.

Дженни почти умерла. Точнее, умерла-то она по-настоящему, но те слова, что так меня перепугали, относились к Генри, а не к ней. Впрочем, еще пара минут — и все было бы кончено и для Дженни. Чистой воды случайность, что в суматохе неудачной облавы на мельницу никто не вспомнил про бригаду «скорой помощи» и не отослал ее в город. Когда я позвонил от Генри, медики только-только выехали в обратный путь, и их тут же направили к нам. Кабы не это счастливое обстоятельство, та искорка жизни, что я вдыхал в легкие Дженни, потухла бы еще до появления врачей. Потом выяснилось, что ее сердце все-таки остановилось, сразу по прибытии в больницу, а потом еще раз, час спустя. Только после каждой остановки его запускали снова. Через три дня к ней вернулось сознание, а по истечении недели Дженни перевели из отделения интенсивной терапии.

Врачи предупреждали, да я и сам знал, что есть опасность необратимого повреждения головного мозга, прочих органов, вероятность пожизненной слепоты… К счастью, страхи эти не оправдались. Пока ее организм восстанавливался, меня волновали другие, более глубокие и менее телесные, травмы Дженни. Впрочем, мало-помалу я начинал понимать, что беспокоиться не нужно. Она переехала в Манхэм с испуга. А сейчас испуг был побежден. Дженни лицом к лицу столкнулась с кошмаром и пережила его. Прямо как я, хотя и в несколько иной форме.

Словом, нас обоих вернули к жизни.

В кристальной тишине громко захлопали крылья. Это ворона выпорхнула из веток. Можно подумать, она специально дожидалась, пока я уберу мобильник. Я проводил ее задумчивым взглядом. Вот ведь тварь какая… И все ей нипочем: знай себе носится над ледяным болотом. Хотя нет, секундочку… Точно, так и есть: из блеклого, мерзлого торфяника уже пробиваются зеленые стрелки шотландского вереска. Весны грядущей провозвестник…

За спиной хрустнула заиндевевшая трава. Я обернулся и увидел женщину в полицейской форме. Совсем еще молоденькая. Темный опрятный плащ, все по уставу. И над воротником — белая маска лица.

— Доктор Хантер? Извините за задержку. Нам сюда.

Вслед за ней я проследовал к группе поджидавших меня полицейских; мы представились друг другу, обменялись рукопожатиями. Затем они расступились, давая мне пройти к тому, что вызвало нашу встречу.

Тело лежало в мелком овраге. Вновь нахлынуло знакомое чувство отчуждения. Сами собой глаза принялись фиксировать позу, текстуру кожных покровов, трепещущие на ветру волосы…

Я подошел ближе и занялся работой.