Она придвинула стул поближе к столу и извлекла из кармана пару латексных перчаток.

— Ты приехала во всеоружии, — заметил Бронсон.

— Предусмотрительность — основное достоинство исследователя, — ответила Анджела.

В течение некоторого времени она не прикасалась к бесценной реликвии, только смотрела на нее под разным углом, поворачивая подушку то в одну, то в другую сторону. Хотя основной специальностью Анджелы была керамика, Бронсон сразу понял, что и в древних рукописях она тоже разбирается совсем неплохо, ведь и это было частью ее работы. Через пару минут Анджела откинулась на спинку стула.

— Ну вот, теперь я могу совершенно определенно сказать, что он достаточно древний, так как мы действительно имеем дело не с чем-нибудь, а именно с папирусным свитком. На таких свитках, как правило, писали только на одной стороне, хотя на некоторых поздних образцах надписи находят и на обратной стороне. В данном случае текст — только на одной стороне, что также свидетельствует о древности документа. Одна из очевидных проблем, с которой столкнулись древние, — продолжала Анджела, внимательно рассматривая внутренность кувшина, — заклю-чалась в том, что единственным способом узнать содержание свитка было развернуть его и прочесть, поэтому кто-то изобрел «ситтибос». Специальную бирку, которая привешивалась к свитку, чтобы продавец или читатель мог сразу понять, о чем он. Они в те времена использовали его примерно для того же, для чего мы сейчас используем корешки книг. Я проверила сосуд — в нем ничего нет. Да и на самом свитке тоже никаких опознавательных знаков.

— И что это значит? — спросил Бронсон.

— Ничего существенного. Вероятно, на свитке не слишком большой текст, не коммерческий документ и не какое-то всем известное сочинение. В подобных случаях свиток имел бы «ситтибос». Скорее всего, перед нами текст приватного содержания. Я счастлива оказаться первооткрывательницей такой ценной реликвии, но должна признать, что она не относится к сфере моей научной специализации, и потому, что бы ты там ни говорил, его прежде всего должен осмотреть настоящий эксперт.

Анджела осторожно развернула свиток, взглянула на первую строку и так же осторожно свернула его.

— Текст на латыни, — прокомментировал она, — и буквы необычно большого размера. Полагаю, он сплошной, что свидетельствует о его раннем происхождении. В более поздних текстах обычно имеется «spatium», пропуск между строфами, и «paragraphus», горизонтальная линия под началом каждого нового предложения.

— Ну и сколько, по-твоему, ему лет? — спросил Бронсон.

Оба наклонились над обеденным столом, разглядывая реликвию, став спиной к входной двери.

— По моим прикидкам, он должен относиться ко второму или третьему веку нашей эры. Скорее всего…

Анджела вскрикнула, когда кто-то схватил ее за руку. Ее оттащили от стола и швырнули к стене рядом с дверью.

Бронсон повернулся. Он не слышал шагов и вообще никакого шума.

Мужчина крепкого сложения в светло-сером костюме схватил Анджелу и прижал ее к стене. Однако внимание Бронсона привлек другой человек, а точнее, не он сам, а полуавтоматический пистолет, который человек держал в правой руке, так как Бронсону почему-то показалось, что его владелец намерен им очень скоро воспользоваться.



Глава девятнадцатая

1

— Вы ошиблись, — заметил мужчина в сером костюме, обращаясь к Анджеле. Он говорил на хорошем английском практически без акцента. — Документ относится к первому веку.

— Кто, черт побери, вы такие? — воскликнул Бронсон, в душе проклиная себя за то, что не проверил двери и окна перед тем, как приступить к поискам.

Как ни странно, но человека, державшего Анджелу, судя по его внешности — дорогой костюм, идеально начищенные черные туфли, аккуратно подстриженные волосы, — можно было легко принять за банкира или бизнесмена. Правда, лишь до того момента, когда Бронсон взглянул ему в глаза. Они были черные, холодные и пустые, словно разверстая могила.

Как будто по контрасту на человеке с пистолетом были простая куртка и джинсы. Бронсон предположил, что перед ним те же самые бандиты, которые несколько дней назад пытались проникнуть на виллу. Потом они убили Марка Хэмптона, как немного ранее и его жену, а теперь еще и Джереми Голдмена. Тяжелой волной на Криса накатилась ненависть, но он понимал, что нужно держать себя в руках.

— Кто мы такие, не имеет принципиального значения, — ответил ему человек в сером костюме. — Мы очень долго искали вот это. — Он сделал жест в сторону лежащего на столе свитка.

Не отпуская Анджелу, он подошел к столу и взял свиток, пока его помощник держал под прицелом Бронсона.

— Что такого важного содержится в свитке, если из — за него должны были умереть оба моих друга? Ведь вы убили их?

Бронсон сжал кулаки и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Он не мог позволить себе потерять контроль над эмоциями.

Человек в сером костюме наклонил голову в знак утвердительного ответа.

— Лично я в том, о чем вы говорите, не участвовал, — ответил он, — но все совершалось в соответствии с моими указаниями.

— Почему этот свиток так важен? — повторил вопрос Бронсон.

Его собеседник не сразу ответил на вопрос Бронсона, вначале он отодвинул стул и толкнул на него Анджелу.

— Садитесь! — прикрикнул он и удостоверился, что она выполнила требование.

Мужчина приоткрыл свиток, взглянул на первые несколько строк, удовлетворенно кивнул и положил его в карман пиджака.

— Я отвечу на ваш вопрос, Бронсон. Видите, мне известно, кто вы такой. Я объясню вам, почему ради этого свитка можно, не задумываясь, убивать. И надеюсь, вы прекрасно понимаете, что вас ожидает?

Бронсон кивнул. Он понимал, на что намекает итальянец: бандиты намеревались поступить с ним и Анджелой так же, как они поступали со всеми прежними жертвами.

— Кто эти люди, Крис? — спросила Анджела, и Бронсон заметил, что в ее голосе нет страха, а только гнев и возмущение, словно она спрашивала о парочке незваных подвыпивших гостей, внезапно явившихся на светский раут.

Крис не мог не восхититься ее самообладанием. Он перевел глаза на человека в сером костюме.

— Ну так ответьте на мой вопрос, — настойчиво произнес он.

Итальянец зловеще улыбнулся.

— Этот свиток был написан в шестьдесят седьмом году нашей эры по специальному приказанию императора Нерона человеком, обычно подписывавшимся «SQVET». Люди, на которых мы работаем, ищут свиток вот уже пятнадцать столетий.

Крис бросил взгляд на Анджелу.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, явно потрясенная его словами.

Итальянец отрицательно покачал головой.

— Того, что вы слышали, с вас достаточно. Могу только добавить, что в свитке содержится некая тайна, которую церковь предпочла бы скрыть. Тайна, которая способна пошатнуть фундаментальные основания религии. И вы понимаете, что произойдет, если это станет известно.

— Из чего я заключаю, что вы — или ваш наниматель, каковым, насколько я понимаю, является Ватикан, — уничтожите его как можно скорее? — заключил Бронсон.

— Не мне решать, но думаю, что они действительно либо уничтожат его, либо отправят на вечное хранение в самые недоступные архивы.

Бронсон внимательно следил за итальянцами. Он пытался разговорить их, затягивая время и обдумывая следующий ход.

Итальянец в сером костюме сделал шаг к двери и, глянув на помощника, прошипел по-итальянски:

— Убей обоих. Первым Бронсона.

Именно этого мгновения Бронсон и ждал. Второй итальянец повернул голову к шефу, слушая его приказания, кивнул, снова повернулся к Бронсону и прицелился.

Но Бронсон уже начал действовать. С того момента как он покинул Британию, Крис ни на минуту не расставался с браунингом. Он сунул руку под куртку, вытащил пистолет из-за пояса, снял с предохранителя и взял на прицел итальянца.

— Опустите оружие! — крикнул он на хорошем итальянском. — Если вы хоть немного пошевелите пистолетом, я стреляю.

В течение нескольких мгновений никто не сдвинулся с места.

— Выбирайте, — кричал Бронсон, не сводя глаз с оружия в руках у итальянца. — Вы забираете чертов свиток и убираетесь отсюда, и мы все остаемся живы. В противном случае один из вас умрет.

2

В тот момент, когда Бронсон взял на прицел итальянца с оружием, стоявшего на расстоянии пятнадцати футов от него, другой, в сером костюме, ловким кошачьим движением схватил Анджелу за волосы, стащил со стула и прикрылся ею, как щитом.

— Крис! — крикнула Анджела, но он ничего не мог сделать, чтобы помешать итальянцу.

Если тот выстрелит, то, несомненно, заденет ее.

В считанные секунды итальянец вытащил сопротивляющуюся Анджелу из комнаты.

Бронсон остался один на один с вооруженным бандитом. Пару секунд они просто смотрели друг на друга, потом итальянец что-то пробормотал и поднял пистолет. У Бронсона не оставалось выхода. Он прицелился и нажал на спуск. Браунинг вздрогнул в руке, в закрытом пространстве комнаты звук выстрела показался оглушительным, гильза отлетела в сторону.

Итальянец вскрикнул и отпрянул назад, его левое плечо вдруг стало красным. Он схватился за рану, выронив пистолет.

Бронсон рванулся вперед и подобрал пистолет, в котором мгновенно узнал девятимиллиметровую «беретту». Раненый больше не занимал его. Теперь Бронсона интересовали только судьба Анджелы и то, что происходило за закрытой дверью в гостиную.

Тут сказалась военная подготовка Бронсона — если бы он сейчас распахнул дверь и вышел в соседнюю комнату, то стал бы легкой мишенью для второго итальянца, при том условии, конечно, если бандит вооружен. Что Анджеле, конечно, никак не помогло бы.

Поэтому Бронсон начал действовать с крайней осторожностью: сделал несколько шагов, прислонился к каменной стене рядом с дверью, медленно повернул ручку и через щель заглянул в гостиную. Итальянец не собирался его дожидаться, он находился уже почти у противоположной двери, которая вела в коридор. Обхватив толстой рукой шею Анджелы, он тащил ее по полу.

Бронсон распахнул дверь, вошел в гостиную, быстро прицелился и выстрелил в каменную стену рядом с дверью в коридор. Итальянец повернулся, на лице у него читались изумление и почти страх, и в это мгновение начала действовать Анджела.

Когда итальянец остановился, она подняла правую ногу и резким движением провела туфлей по его левой голени, а затем изо всей силы ударила каблуком по верхней части ступни.

Он взвыл от боли, отпрянул и выпустил Анджелу. Она откатилась в сторону, оказавшись вне зоны возможной перестрелки, а итальянец, хромая, бросился к двери.

Бронсон направил на него оружие, но тот уже скрылся где-то в коридоре, и через несколько мгновений Бронсон услышал стук захлопнувшейся входной двери. Бронсон подбежал к окну и увидел, как человек в сером костюме, слегка прихрамывая, поспешно удаляется от дома.

Бронсон повернулся к Анджеле.

— Ты в порядке? — спросил он.

Анджела кивнула. Волосы у нее были спутаны, лицо раскраснелось от напряжения.

— Спасибо аэробике и туфлям, — сказала она. — Мне они всегда нравились. А что со вторым?

— Я его ранил, — ответил Бронсон. — Он в столовой, кровью залил весь пол.

— Они хотели нас убить! Ты всего лишь оборонялся.

— Конечно, но мы отнюдь не в безопасности. Нужно как можно скорее убираться отсюда, ведь итальянец в сером костюме в любую минуту может вернуться с подкреплением.

— А что будем делать со вторым? — спросила Анджела, кивнув в сторону двери в столовую, из-за которой доносились стоны и вопли. — Мы должны отвезти его в больницу.

— Он хотел убить нас, Анджела. И меня не интересует, выживет он или умрет.

— Ты не можешь просто так бросить его. Это бесчеловечно. Мы обязаны как-то помочь.

Бронсон глянул на дверь в столовую.

— Ладно. Поднимайся наверх. Забирай вещи. А я что-нибудь придумаю.

Анджела пристально взглянула ему в глаза.

— Не убивай его, — сказала она.

— У меня такого и в мыслях не было.

Бронсон прошел в туалет, нашел там пару полотенец и вернулся в столовую, держа наготове браунинг. Впрочем, в пистолете не было никакой нужды. Итальянец лежал на полу в луже крови и стонал, пытаясь правой рукой остановить поток крови из раны в плече.

Бронсон положил оба пистолета на стол подальше от раненого, затем наклонился, приподнял его и усадил. Снял с него ветровку и кобуру, которая была под ветровкой. После чего сложил полотенце и поместил его на рану, затем уложил парня так, чтобы тяжесть тела помогла уменьшить кровотечение.

— Держи, — сказал Бронсон по-итальянски, прижимая другое полотенце к окровавленной правой руке парня над тем местом, куда вошла пуля.

— Спасибо, — пробормотал итальянец, тяжело и шумно дыша. — Мне нужен врач.

— Знаю, — ответил Бронсон. — И я вызову «скорую помощь», но прежде ты должен будешь ответить на несколько вопросов, и чем скорее ты на них ответишь, тем скорее приедут медики. Кто ты такой? На кого работаешь? И кто твой напарник в сером костюме?

Намек на улыбку скользнул по лицу парня.

— Его зовут Грегорио Мандино, и он глава римской коза ностры.

— Мафии?

— Название неправильное, но смысл верный. А я просто один из picciotti, солдат, один из телохранителей нашего шефа. Я делаю то, что мне говорят, иду туда, куда скажут. И я не знаю, зачем мы сюда приехали. — Он произнес это настолько убедительно, что Бронсон почти поверил. — Позволь мне дать тебе один совет, англичанин. Мандино беспощаден, а его люди еще страшнее. На твоем месте я бы бежал отсюда без оглядки и больше никогда и не думал возвращаться в Италию. Никогда! У коза ностры хорошая память.

— Зачем такому человеку, как Мандино, свиток двухтысячелетней давности? — спросил Бронсон.

— Я же сказал, что ничего не знаю.

Со времен службы в армии Бронсону был хорошо знаком закон «все знает только старший», и он предположил, что организации, подобные мафии, действуют по тому же самому принципу. Раненый парень, скорее всего, действительно ничего не знал. Его привлекли к этому делу только из-за умения обращаться с оружием — каковое было, как выяснилось, не столь уж и идеальным — и сообщили только то, что было абсолютно необходимо для выполнения задания.

— Ладно, — пробормотал Бронсон. — Сейчас я вызову тебе врача.

Он быстро обыскал куртку парня, нашел горсть девятимиллиметровых патронов, вынул их, после чего осмотрел пол, отыскал там гильзу от браунинга и подобрал ее. Пуля, попавшая в итальянца, прошла плечо насквозь и застряла в косяке двери, но Бронсон без труда извлек ее оттуда при помощи одной из отверток, которой он некоторое время назад поднимал половицу.

Это, пожалуй, было все, что он мог сделать, чтобы скрыть улики.

В завершение он взял кобуру, два пистолета — а подумав, также и скифос — и вышел из комнаты. Анджела ждала его в коридоре с обеими сумками.

— Я попытался остановить кровотечение с помощью пары полотенец, — объяснил ей Бронсон, — а сейчас собираюсь позвонить и вызвать «скорую помощь». А ты иди в машину.

Минут через пятнадцать они уже сидели в автомобиле, кузов которого был пуст, так как Бронсон без малейшего сожаления оставил все оборудование для ванны рядом с гаражом Хэмптонов.

Теперь они держали путь на запад, подальше от злосчастной виллы.

3

«Рено» мчался по шоссе, когда Бронсон глянул на Анджелу и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Я в ярости, — отозвалась она.

Бронсон понял, что то, что он поначалу принял за дрожь, вызванную страхом, было спровоцировано сильнейшим возмущением. Все мышцы в теле Анджелы напряглись от с трудом сдерживаемого гнева.

— Я понимаю, — начал Бронсон подчеркнуто спокойным голосом, — как обидно, что нам не удалось по-настоящему изучить свиток, но ведь взамен мы получили жизнь. А она, как известно, самое важное.

— Дело не только в этом, — возразила Анджела. — Я там страшно перепугалась. Я никогда не видела настоящего пистолета до того, как ты продемонстрировал мне его в Англии перед нашим отъездом, и вот проходит всего несколько часов — и рядом со мной уже самая настоящая перестрелка, а потом какой-то жирный негодяй итальянец тащит меня за шею по полу. Кошмар! А в довершение ужаса, когда мы после стольких усилий сумели расшифровать надпись и отыскать реликвию, появляются два каких-то подонка и отнимают ее у нас. После всего, через что нам пришлось пройти!

Бронсон усмехнулся про себя. Вот она, подумал он, настоящая Анджела, истинный боец!

— Послушай, Анджела, — сказал он, — мне на самом деле очень жаль. И большая часть вины лежит на мне. Это я должен был перед началом поиска тщательно проверить, заперты ли все двери и окна.

— Если бы ты запер двери, они все равно нашли бы способ проникнуть на виллу, а если бы мы услышали, что они пытаются влезть в дом, началась бы перестрелка, в которой мы, вероятнее всего, погибли бы. Мы живы благодаря тебе. А свитка все-таки очень жаль.

— Я прихватил с собой скифос, или как ты там его назвала. У нас будет хотя бы сувенир. Он явно очень древний. Как думаешь, он обладает большой ценностью?

Анджела перегнулась через спинку сиденья и взяла сосуд. На вилле у нее не было возможности внимательно его осмотреть.

— Это подделка, — произнесла она через несколько минут, — но очень профессиональная. На первый взгляд она производит впечатление аутентичного римского скифоса. Однако если присмотреться, то можно увидеть, что его форма немного отличается от традиционной: пропорция высоты и ширины не соответствует обычной пропорции для подобных сосудов. Глазировка также явно не типичная… по всей вероятности, и состав глины не такой, какой использовался в первом веке. Можно, конечно, провести массу тестов, но, думаю, в них нет особой необходимости.

— Значит, мы прошли через все эти опасности ради обычной подделки? — воскликнул Бронсон. — И кстати, напомни-ка мне, что такое «скифос»?

— «Скифос» — слово греческое, не латинское. Разновидность сосуда, которую начали изготавливать на восточном побережье Средиземного моря примерно в первом веке нашей эры. Скифос — сосуд для питья, снабженный двумя ручками. Найденный нами находится в превосходном состоянии, и если бы он был подлинным, то стоил бы не меньше четырех или пяти тысяч долларов.

— А когда был изготовлен наш экземпляр?

Анджела окинула скифос критическим взглядом и ответила:

— Совершенно определенно во втором тысячелетии. По моим примерным прикидкам, где-то в тринадцатом или четырнадцатом веке. Возможно, тогда же, когда была построена вилла Хэмптонов.

— Интересно, — задумчиво произнес Бронсон.

— Странное совпадение, я уже подумала.

— Если ты права и они на самом деле современники, дом и сосуд, то я почти уверен, что это больше, чем простое совпадение, что сосуд четырнадцатого века — притом поддельный! — был намеренно спрятан в здании четырнадцатого века.

— Что ты имеешь в виду?

Бронсон помолчал немного, чтобы собраться с мыслями.

— След, по которому мы шли, крайне сложен и запутан, и у меня возникло подозрение, что прованский стих на самом деле еще более загадочен, чем мы предполагали, и что нечто важное в нем мы упустили.

— Я тебя не понимаю.

— Вспомни стихотворение, — продолжал Бронсон. — Оно написано по-провански за исключением одного слова — «calix», — на латыни означающего «потир». Следуя другим ключам в тексте, мы находим нечто похожее на римский сосуд, который римским сосудом не является. В стихотворении используется латинское слово, обозначающее разновидность сосуда, и мы находим копию римского сосуда. Тебя не удивляет подобная деталь? Не кажется ли тебе все каким-то уж слишком закрученным?

— Продолжай, — вместо ответа произнесла Анджела.

— Зачем им лишние проблемы с изготовлением поддельного скифоса при том, что они могли спрятать свиток в любом глиняном горшке? Создается впечатление, что они хотели привлечь наше внимание к римскому элементу во всем этом, вернуть нас к латинской надписи в гостиной.

— Мы десятки раз анализировали ее. В трех латинских словах нет никакого ключа. А если и есть, он слишком хорошо скрыт.

— Согласен. А если прованское стихотворение направляет нас совсем в другую сторону? Вовсе не к спрятанному в поддельном сосуде свитку? Возможно, к самому скифосу?

— В нем ничего нет, — возразила Анджела, переворачивая сосуд. — Я его проверила, когда искала «ситтибос».

Бронсон вопросительно взглянул на нее.

— Не помнишь? — удивилась Анджела. — Это что-то вроде бирки с описанием содержания папирусного свитка, которая к нему прикреплялась.

— Ах да, — вспомнил Бронсон. — Хорошо, внутри ничего нет, но, может быть, есть что-то снаружи? Взгляни на украшающий его узор. Ты полагаешь, он совершенно произволен?

Анджела поднесла к глазам покрытый зеленой глазурью старый сосуд и почти сразу что-то заметила. Прямо под ободком на скифосе были три маленькие буквы, разделенные точками: «H • V • L».

— Как странно, — пробормотала она. — Здесь три буквы: «HVL», которые явно означают «HIC VANIDICI LATITANT».

— «Здесь лежат лжецы», — выдохнул Бронсон. — Это явно неспроста. А что там за узор под буквами?

Прямо под буквами находилось нечто напоминающее синусоиду — волнообразная линия, подъемы и спады, которые повторялись через равные промежутки. Под ней справа налево проходили короткие диагональные линии. Еще ниже располагался геометрический узор — три прямые линии, пересекающиеся в центре, и с точкой на каждом конце. Вдоль линий шли латинские числа, за которыми следовали буквы «M • P», затем еще несколько чисел и буква «A». Рядом с каждой точкой были расположены другие числа, за каждым из которых следовала буква «P». В самом центре узора находились буквы «PO • LDA», а ниже их — буквы «M • A • M».

— Узор явно не случайный, — решительно заключила Анджела. — Что бы ни означали эти линии, они на что-то определенно указывают. Они напоминают карту.

Бронсон взглянул на скифос, который Анджела держала в руках.

— Но карту чего?



Глава двадцатая

1

Ближе к вечеру заходящее солнце золотило неровную линию крыш и старые стены древнего центра Вечного города. Два непрекращающихся потока у пьяцца ди Санта-Мария алле Форначи как будто боролись за власть над ним: поток пешеходов, постоянно снующих по улицам, и поток машин, непрерывно сигналящих и гудящих. Кардинал Иосиф Вертутти ничего этого не замечал.

Он сидел рядом с Мандино в том же кафе, где они когда-то впервые встретились. Так как операция наконец завершилась, и завершилась, кажется, успешно, он подумал, что будет весьма символично провести их последнюю встречу в том же месте, где они познакомились. Однако Мандино настоял, чтобы они встретились внутри кафе, в маленькой уединенной комнате.

— Он у вас? — спросил Вертутти срывающимся от волнения голосом.

Мандино заметил, что у кардинала дрожат руки.

— Всему свое время, кардинал, всему свое время. — Официант кивнул и через минуту вернулся с двумя чашками кофе. Элегантным движением поставил их на стол и удалился, плотно закрыв за собой дверь. — Прежде чем я вам что-либо передам, мы должны прояснить один организационный вопрос. Вы перевели деньги?

— Перевел, — процедил сквозь зубы Вертутти. — Сто тысяч евро на счет, который вы указали.

— Вы, должно быть, полагаете, ваше высокопреосвященство, что вашего устного заверения будет достаточно, но мне по собственному опыту хорошо известна нечистоплотность Ватикана в бизнесе. Если вы немедленно не передадите мне документ, свидетельствующий о переводе названной суммы, мы закончим разговор.

Вертутти извлек из кармана куртки бумажник. Открыл его, вытащил оттуда квитанцию и передал Мандино.

Мандино взглянул на нее, улыбнулся и сунул в собственный бумажник. Сумма в точности соответствовала оговоренной, а в строке «Цель перевода» Вертутти вписал: «Приобретение религиозных святынь», что было абсолютно точной характеристикой производившейся операции.

— Великолепно! — воскликнул Мандино. — Ну а теперь я могу вас обрадовать — мы отыскали вашу реликвию. Человек по имени Бронсон, друг Марка Хэмптона, обнаружил свиток. И в тот момент, когда он извлекал его из тайника, мы вмешались. Ни Бронсон, ни его жена, также находившаяся в доме, не располагают сколько-нибудь значительными сведениями о содержании «Эксомологезиса», поэтому особой нужды в их ликвидации нет.

Мандино ничего не сообщил кардиналу о том, что сам рассказал Бронсону и Анджеле о свитке, и о том, как ему пришлось спасаться бегством от Бронсона, в придачу тяжело ранившего его телохранителя.

— Какое неожиданное великодушие с вашей стороны, — съязвил Вертутти. — И где они теперь?

— По-видимому, возвращаются в Англию. Теперь, когда мы заполучили реликвию, им здесь больше нечего делать.

Мандино вновь кое-что утаил от кардинала. Он попросил Антонио Карлотти связаться с их людьми в итальянской полиции и сообщить, что Бронсон, человек, которого разыскивают правоохранительные органы Британии, свободно разъезжает по Италии. Он даже передал ему подробные характеристики автомобиля «рено», который видел рядом с домом. Мандино не сомневался, что обоих задержат задолго до того, как они успеют пересечь итальянскую границу.

— Ну-с, и где реликвия? — нетерпеливо спросил кардинал.

Мандино открыл портфель, вытащил оттуда пластиковый сосуд, заполненный белой пушистой субстанцией, и передал кардиналу.

Вертутти осторожно снял несколько слоев ваты, прежде чем обнажился крошечный свиток. Дрожащими пальцами он бережно извлек древний папирус. На лице Вертутти отразились и восторг от осознания необычайной древности артефакта, и трепет от ощущения той разрушительной силы, которой тот обладал. Затем он положил свиток на стол перед собой и осторожно развернул. Кардинал мрачно, почти благоговейно кивал, читая короткий текст.

— Даже если бы я не был уверен в его подлинности, — сказал он, — характер текста с несомненностью свидетельствует о личности его автора.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мандино.

— Буквы довольно крупные, а линии толстые, — пояснил Вертутти. — Мало кто знает, но человек, написавший это, страдал от заболевания, известного под названием бленнорея новорожденных, каковое было довольно распространено в те времена. Названное заболевание приводило к быстрому ухудшению зрения, часто сопровождавшемуся сильной болью в глазах. В случае же с автором данного произведения оно со временем стало причиной почти полной слепоты. Писать ему всегда было трудно, и, возможно, он обычно прибегал к услугам личного секретаря, профессионального писца, которого явно не было в его распоряжении в Иудее, когда его вынудили написать данный документ.

Вертутти еще несколько мгновений продолжал внимательно изучать реликвию, затем поднял от нее глаза и взглянул на Мандино.

— Мне известна наша разница во взглядах, Мандино, — произнес он с несколько напряженной улыбкой, — но, несмотря на ваше отрицательное отношение к церкви и Ватикану, я хочу поздравить вас с отысканием документа такого значения и ценности. Его Святейшество будет очень рад, что нам удалось осуществить это.

Мандино наклонил голову в знак благодарности за комплимент.

— И как вы намерены поступить со свитком? Уничтожите его?

Вертутти отрицательно покачал головой.

— Надеюсь, что нет. Полагаю, он будет храниться в Апостольском пенитенциарии вместе с Виталианским кодексом. Я не думаю, что Ватикан может пойти на уничтожение столь древней и столь ценной реликвии, каким бы ни было ее содержание.

Вертутти развернул последние несколько дюймов свитка и наклонился, чтобы получше рассмотреть самый конец документа под буквами «SQVET».

— Вы это видели? — спросил он, в голосе зазвенело напряжение.

— Нет, — ответил Мандино. — Я проверил только начало документа, исключительно чтобы удостовериться, что мы заполучили то, что нам нужно.

— Документ тот самый, что нам нужен, здесь не может быть никаких сомнений. Но вот это… это все меняет, — заключил Вертутти и указал на самый конец свитка.

Мандино, прищурившись, взглянул на документ. Прямо над императорской печатью Нерона несколько строк было написано совсем другим, значительно более мелким почерком.

Вертутти перевел латинский текст и воззрился на Мандино.

— Полагаю, вы понимаете, что следует делать, — провозгласил он.

2

Бронсон с Анджелой отыскали небольшую семейную гостиницу на окраине Санта-Маринеллы, на побережье к северо-западу от Рима. Стоянка располагалась во дворе здания и с улицы была не видна, да и сама гостиница не привлекала излишнего внимания. Бронсон снял последний номер с двумя спальнями и занес туда вещи.

Окна номера выходили на юг, во внутренний дворик гостиницы. В комнатах было светло и просторно.

Анджела открыла сумку, извлекла оттуда кучу одежды и положила на кровать.

— Нам нужно хорошее освещение, — сказал Бронсон, подвигая один их прикроватных столиков к окну.

У него за спиной Анджела осторожно раскладывала одежду, пока наконец не извлекла из ее нагромождения скифос, который был надежно спрятан среди платьев. Она осторожно поставила его на стол у окна.

Бронсон вынул из сумки камеру и присел на корточки между столом и окном. Яркое полуденное солнце полностью освещало сосуд, и зеленоватая глазурь на нем завораживающе поблескивала. Крис сделал два десятка снимков скифоса со всех сторон и ракурсов, потом взял карандаш и бумагу и попытался возможно более точно скопировать с него все линии и фигуры.

— Значит, нам осталось только выяснить, — сказала Анджела, когда Бронсон перенес фотографии на ноутбук, — что означает эта странная диаграмма.

— Именно.

Они взглянули на линии, буквы и числа.

— Я все еще думаю, что мы имеем дело с разновидностью карты, — не без сомнения в голосе произнесла Анджела.

— Возможно, ты и права. Если перед нами действительно карта, я совершенно не представляю, как ее расшифровать. Ведь здесь всего лишь три линии и несколько цифр. Может быть, следует на время отставить скифос в сторону и вновь обратиться к Марку Азинию Марцеллу и Нерону. Мы узнали значение сокращений «MAM» и «POLDA», но так и не поняли, почему их написали на том камне. Если бы нам удалось решить загадку, я думаю, мы бы очень продвинулись в поисках.

— Значит, вернемся к книгам?

— Ты займешься книгами. А я воспользуюсь Интернетом. Теперь, когда итальянцы заполучили свиток, надеюсь, нас больше никто не станет искать.

Бронсон с ноутбука вошел в компьютерную сеть гостиницы, а Анджела тем временем листала книги, купленные в Кембридже.

Крис начал с поиска упоминаний о Марке Азинии Марцелле, так как, по их предположениям, он был инициатором латинской надписи на камне в доме Хэмптонов. Им было известно, что Марцелл был замешан в скандале с подделкой завещания и его спасло от казни только личное вмешательство Нерона.

— Это, — заключил Крис, — дало в руки Нерона рычаг, с помощью которого он мог в любой момент надавить на Марцелла и заставить его выполнить любое поручение. Что объясняет подпись «POLDA»: «Per ordo Lucius Domitius Ahenobarbus»[3]. Буквы на камне означали, что задание — в чем бы оно ни заключалось — было выполнено Марцеллом, но по приказу Нерона.

— Значит, нужно внимательнее присмотреться к императору, — сделала вывод Анджела.

Они занялись Нероном, обнаружив между прочим его непонятную, почти иррациональную ненависть к христианству.

— Если тот бандит-итальянец говорил правду, — заключил Бронсон, — в свитке содержалась какая-то тайна, разглашение которой противоречит интересам Ватикана, а то, что мы сейчас ищем, также имеет отношение к церкви.

— Если я права и обнаруженные нами линии — разновидность карты, значит, Марцелл что-то прятал по приказанию Нерона, — предположила Анджела. — Нечто, по мнению императора, настолько важное, что он не решился доверить исполнение такого задания ни рабочим, ни рабам, а обратился к родственнику, обязанному ему жизнью.

— Так что же, черт возьми, спрятал Марцелл?

— Не знаю, — ответила Анджела, — но чем больше я всматриваюсь в эти линии, тем все большей уверенностью проникаюсь, что было спрятано нечто чрезвычайно важное, а диаграмма из линий не что иное, как попытка намекнуть на место сокрытия.

3

Мандино совсем не удивило, что вилла «Роза» пуста. Будь он на месте Бронсона, то поспешил бы как можно скорее убраться оттуда. Мандино также было известно, что его раненый телохранитель находится в римской больнице и несколько офицеров полиции готовятся допросить его по поводу обстоятельств ранения. Все это парень сообщил в телефонном разговоре с Роганом.

Водитель остановил машину перед домом. Мандино приказал одному из своих людей проверить гараж — вдруг там все еще стоит «рено». Он не хотел во второй раз совершать ту же ошибку. Через несколько минут телохранитель возвратился.

— Двери закрыты, но я заглянул в окошко, там ничего нет, — отрапортовал он.

— Хорошо, — отозвался Мандино. — Роган, проведи нас в дом.

Задняя дверь была закрыта с помощью стула, что было хорошо видно сквозь стеклянную панель в самой двери, поэтому он прошел к окну гостиной, в котором они когда-то вместе с Альберти выбили стекло. Ставни были заперты, но они без труда уступили напору ломика. Стекло так и не вставили, поэтому минуты через две Роган уже открывал шефу входную дверь.

Мандино и телохранитель проследовали прямо в гостиную и остановились перед камином.

— Вы уверены, что он здесь, капо?

— Он может быть только здесь. Это единственное место, где его мог спрятать разумный человек. Приступайте к работе.

Роган придвинул стремянку к камину, извлек из сумки молоток и зубило, влез по лесенке до уровня камня с надписью и начал удалять цемент вокруг него. Загнал зубило в промежуток между камнями и надавил. Плита немного сдвинулась с места.

— Он не больше нескольких сантиметров толщиной, — сказал Роган, — и все-таки пусть кто-нибудь поможет мне его вынуть.

— Минуту.

Мандино сделал жест одному из телохранителей, который быстро снял куртку и кобуру и взялся за вторую стремянку.

Загнав инструмент в зазор над плитой, Роган надавил на него вверх, и верхняя часть плиты подалась вперед. Он переместил зубило и вновь надавил, затем повторил операцию справа и слева от плиты и повторял до тех пор, пока не убедился, что камень достаточно высвободился, чтобы его можно было извлечь из стены.

— Приготовься, будет тяжело, — предупредил он телохранителя.

Вдвоем Роган и телохранитель начали раскачивать плиту, пока полностью ее не высвободили. Она оказалась совсем не такой тяжелой, как первоначально предполагал Роган.

— Она всего в дюйм толщиной, — провозгласил он.

Он извлек ее из стены в одиночку, спустился с ней по стремянке и положил ее на маленький, но вполне надежный столик, за которым устроился Мандино. Роган поставил плиту на основание. Мандино тем временем нетерпеливо счищал с нее пыль и известь, пытаясь найти какие-нибудь буквы или числа.

— Ничего, — пробормотал он. На оборотной стороне камня не было никаких отметин, кроме тех, что появились во время извлечения его из стены. — Осмотри углубление.

Роган снова взобрался по стремянке и уставился в большую дыру, что образовалась над камином.

— Здесь что-то есть, — сказал он.

— Что?

— Еще один камень. Лежит свободно. Такое впечатление, будто первый камень служил в качестве двери.

— Достаньте его оттуда, — скомандовал Мандино.

Роган извлек второй камень из углубления и положил на стол рядом с первым.

— Нет, не так. Положи его под другим камнем. Вот так. Теперь видно, что перед нами нижняя часть верхнего камня. Кто-то много столетий назад отделил ее.

Все трое уставились на отметины на камне.

— Это карта? — спросил Роган, сметая пыль и грязь с поверхности, на которой явно имелись какие-то знаки.

— Возможно, — ответил Мандино. — Однако для ее расшифровки потребуется определенное время. Она не похожа на другие карты, которые мне приходилось раньше видеть.

Религия не интересовала Мандино. Он верил только в то, что отчетливо видел или чувствовал, как, например, деньги или страх. Но у него невольно возникло уважение к находчивости и изобретательности катаров. В тот момент, когда вокруг них сжималось кольцо преследователей, когда оставалось все меньше времени, они решили не рисковать ни камнем, ни «Эксомологезисом» и спрятать их от крестоносцев. Они скрыли свиток под полом сельского дома, а камень раскололи на две части и нижнюю его часть запечатали внутри стены, где он был надежно защищен от человеческих глаз и от естественного изнашивания. Завершив работу, они оставили две метки. Два камня с надписью, сообщавшей, где скрыты обе реликвии. Однако найти их смог бы только тот, кто в точности знал, что он ищет.



Глава двадцать первая

1

Поиск в Интернете помог, но не очень. Бронсон с Анджелой очень много узнали о Римской империи вообще и об императоре Нероне в частности, однако о Марке Азинии Марцелле никаких новых сведений найти так и не удалось, он оставался неопределенной загадочной фигурой, о которой в исторических документах не было практически никаких упоминаний. И уж полной загадкой было то, что Марцелл спрятал по повелению Нерона.

Они сидели в гостиничном номере в Санта-Маринелле. Крис внимательно рассматривал скифос, а Анджела читала одну из книг о Нероне.

— Единственное, что мы еще по-настоящему не изучили, так это наш скифос, — медленно произнес Бронсон.

— Ошибаешься, мы его очень хорошо изучили, — возразила Анджела. — Он пуст, так как свиток из него извлекли, а карту, начертанную снаружи, мы скопировали. Больше ничего он нам сообщить не может.

— Я о другом. Я попытался восстановить последовательность событий. Данный сосуд — копия четырнадцатого века римского скифоса первого века. Почему катары, чтобы спрятать свиток, не воспользовались современным им сосудом? Они могли бы взять любой старый горшок и начертить на нем соответствующие диаграммы. Зачем им нужны были дополнительные сложности с изготовлением копии римского скифоса? Значит, для этого существовала какая-то очень важная причина. В обнаруженном нами стихотворении на прованском языке есть одно слово на латыни «calix» — «потир». Я совершенно убежден, что имеется в виду именно наш «потир». Но тот факт, что сосуд — римский, возвращает нас к латинской надписи. Возможно, сосуд и оба камня не что иное, как части единого послания, оставленного кому-то последними катарами.

— Мы что-то подобное уже обсуждали, Крис.

— Да-да, но одним вопросом мы все-таки не задались, — Бронсон кивнул на скифос. — Откуда это?

— Сосуд?

— Нет. Карта или диаграмма на его поверхности. Возможно, мы неправильно поняли все то, что касается «сокровища катаров», или, по крайней мере, отчасти неправильно. Да, конечно, они имели в виду свиток. Ключи, которым мы следовали, слишком определенны, чтобы все оказалось простым совпадением. Ведь не исключено, что свиток был только частью сокровища.

— А что еще у них могло быть?

— Я задаюсь вопросом: а не нашли ли катары, а может, унаследовали от кого-то не только свиток, но и камень с латинской надписью?

Анджела озадаченно взглянула на него.

— Не понимаю, чем это может нам помочь. На камне только три латинских слова.

— Нет, — возразил Бронсон, — на нем явно было что-то еще. Помнишь, что говорил мне Джереми Голдмен. Камень был расколот на две части, и в стене дома Хэмптонов находится верхняя часть. Именно благодаря словам Джереми мы с Марком и начали поиски на вилле. Мы искали отсутствующую вторую часть камня.

— Мы ведь его так и не нашли.

— Да, не нашли. И меня сейчас занимает вопрос: что на нем могло быть написано? Подумай. Как бы ты могла охарактеризовать буквы в латинской надписи?

— Все заглавные, без всяких украшательств. Типичная латинская надпись первого века. До нас дошли сотни подобных надписей.

— А стихи на прованском?

Анджела на мгновение задумалась.

— Надпись совершенно другого типа. Напоминает современный курсив.

— Именно! Итак, ты считаешь, что надпись на прованском языке была сделана примерно в то же время, когда был изготовлен скифос, то есть, вероятнее всего, в четырнадцатом веке?

— По-видимому, так.

— А теперь взгляни на диаграмму на сосуде, на буквы и числа. Все числа — римские, а буквы все заглавные. Другими словами, несмотря на то что скифос и прованская надпись, вероятно, создавались в одно и то же время, понять это при беглом сравнении двух текстов невозможно. Они производят впечатление совершенно разных.

— Ты спрашиваешь, почему скифос расписан в римском стиле, если он был изготовлен катарами? Самым логичным ответом на твой вопрос будет — потому что он является копией какого-то римского сосуда.

— Да, и я думаю, что это сделано намеренно. Катары изготовили точную копию римского сосуда для свитка и оформили его также в римском стиле. Более того, диаграмме на нем предшествуют буквы «HVL» — «HIC VANIDICI LATITANT» — сокращение латинской надписи на камне в доме Хэмптонов.

— Верно, — отозвалась Анджела, в ее голосе звучало волнение. — Хочешь сказать, то, на что мы сейчас смотрим, — точная копия карты на отсутствующей части камня?

Бронсон кивнул.

— Предположим, у катаров этот камень находился в течение многих лет, но им так и не удалось расшифровать смысл. Возможно, сам свиток указывал на камень или на то, что было спрятано. Подобные соображения могли убедить их, что карта или диаграмма очень важна. Когда последние из катаров бежали из Франции и прибыли в Италию, они прекрасно понимали, что их вера обречена, но во что бы то ни стало хотели сохранить сокровище, которое им удалось вывезти из Монсегюра. Поэтому они раскололи камень на две части, верхнюю часть оставили там, где ее легко можно было найти, а нижнюю, самую главную, с картой или диаграммой, спрятали в каком-то другом месте. А чтобы помочь потомкам, узнавшим об их вере, расшифровать ее, сделали еще и надпись на прованском языке. Ключи, имеющиеся в тексте, приведут искателей к свитку, спрятанному в скифосе, а на самом сосуде катары оставили точную копию диаграммы, которую им так и не удалось понять. Мне представляется, что, руководствуясь той схемой, можно отыскать место, где сокрыты «лжецы».

— То, что мы называем картой, на самом деле ничуть на нее не похоже. Она состоит из каких-то линий, букв и чисел. Они могут означать все, что угодно.

Бронсон снова кивнул.

— Будь все так просто, катары расшифровали бы ее семь столетий назад. Конечно, я могу только строить догадки, но мне кажется, Нерон настаивал, чтобы место сокрытия было невозможно отыскать случайно, а это значит, что оно должно было располагаться где-то за пределами тогдашнего Рима. Поэтому император — или сам Марцелл — решил сделать карту с указанием данного места, чтобы его впоследствии при необходимости можно было найти. А чтобы еще больше гарантировать сохранность спрятанного, они зашифровали и саму карту.

— Я поняла, к чему ты клонишь. Однако кувшин намного меньше камня. Могли возникнуть проблемы с масштабом.

— Я думал над твоим вопросом, и мне он не кажется таким уж сложным. Я немного разбираюсь в картах, и поверь, если тебе известен масштаб, размер карты не имеет принципиального значения. Мне представляется, здесь мы столкнулись совсем с другой трудностью. Диаграмма на скифосе не обычная карта, так как к ней в принципе не применима категория масштаба, по крайней мере насколько я могу судить. На ней ведь явно нет того, что всегда изображается на картах: береговой линии, рек, городов, других населенных пунктов. Я пытался поставить себя на место человека, создававшего ее, и пытался понять, что он должен был сделать, чтобы она при необходимости сохранилась в течение многих столетий. Если место сокрытия находилось за пределами Рима, то использовать в качестве сколько-нибудь надежных вех здания было невозможно, так как вряд ли какие-либо сельские сооружения могли быть рассчитаны на столетия. Если бы он прятал что-то в Риме, то, конечно, мог предположить, к примеру, что Колизей переживет века, и воспользоваться им в качестве точки отсчета. Но в сельской местности даже обширную виллу могли бросить или разрушить уже при жизни следующего поколения. Поэтому у него оставался единственный реалистичный выбор — воспользоваться достаточно устойчивыми особенностями рельефа, чем-то, что независимо от любых политических перемен в империи сохранится и будет существовать спустя много столетий. Я не думаю, что для этой диаграммы особенно важен масштаб, так как, скорее всего, на ней изображена какая-то вполне конкретная гряда холмов неподалеку от Рима. Я полагаю, линии указывают на расстояние между ними и на их высоту.

Несколько мгновений Анджела смотрела на диаграмму на скифосе, затем перевела взгляд на рисунок, сделанный Бронсоном, провела пальцами по буквам и цифрам, которые он скопировал с сосуда, схватила книгу о Римской империи, отыскала в ней индекс и нужную страницу. Там находилась таблица с буквами и числами; по отношению к Бронсону она, правда, лежала вверх ногами, поэтому он вряд ли что-то мог в ней разобрать.

— Возможно, ты и прав, — тихо пробормотала она, переводя взгляд с диаграммы на таблицу и обратно. — Если твое предположение верно, значит, линии означают совершенно конкретные расстояния. «P» будет означать «passus» — расстояние, примерно равное шагу римского легионера, то есть 1,62 ярда. А «MP» будет значить «mille passus» — тысячу таких шагов, римскую милю в 1618 ярдов. Отметки «P» рядом с точками, по-видимому, указывают высоту холмов, измерявшуюся в «pes», множественное число «pedes» — римском футе, равном 11,6 дюйма, а «A» — это «actus», 120 «pedes», или примерно 116 футов.

— А римляне умели с такой точностью рассчитывать расстояния? — спросил Бронсон.