Извечный свет

Зачем я вернулся в институт? Нечего мне там делать. Но и домой… «С ним что-то случилось?.. Ну я тебя умоляю…» У нее и в самом деле в голосе в тот момент была такая мольба… Никогда как-то в голову не приходило… Такое чувство! И когда он ей сказал по телефону… «Только одно слово». — «Три». Что он ей сказал? Ведь она буквально окаменела, когда услышала его голос из гермокамеры. Три слова… «Я тебя люблю»? Не слышал ни звука, но почти уверен: именно эти слова. По движению губ… Подошла ко мне… Да и видела ли она в тот момент меня? Сняла халат, протянула, словно на вешалку повесила. Столько людей в зале, все ведь поняли — кто она, все следили за каждым ее жестом, словом, а она… Даже меня не видела. «И ты ведь друг ему, правда?» С таким отчаяньем она это выкрикнула…

Что привело меня в зал с гермокамерой? Как я вообще здесь очутился? Пульт, видеоканал… Пустой экран. Телефон… «Только одно слово…» — «Три»…

Из транса меня вывела Аллочка-красивые глазки: «Вас разыскивает Григорий Васильевич». Да? Придется идти.

Разнос от Хлебникова я принял как вполне заслуженный. Редкий случай, но мне этот нагоняй даже удовольствие доставил — все правильно: нельзя было Наташу пускать в зал в таком состоянии. Нельзя. Однако, если бы она была в другом состоянии, разве я бы стал добиваться пропуска? Так что все верно, все справедливо — разнос вполне заслуженный.

Но вот к другому разносу — от Таи — я не был готов совершенно. Впрочем, «разнос» в данном случае — совсем не то слово. И не ссора, а… некое подведение итогов, что ли. Но это я понял уже потом — задним числом.

Она, видимо, ждала меня. Я вообще не понимаю, почему она оказалась в институте. Домой ведь пошла — отдыхать. И вдруг открываю свою комнату, а она — там. Стоит в своей обычной позе у окна — сложив руки на груди, словно ей холодно.

— Тая? Ты здесь?

Подошел к ней, обнял за плечи. Она высвободилась из моих рук.

— Что с тобой, Таюша?

Молчит. Так многозначительно молчит! А, понял я: девицы ей уже доложили. А может, и сама все видела, когда я был с Наташей… Какая разница!

Я попробовал еще раз успокоить ее, приласкать. С прежним результатом — даже на шаг отошла, в глубь комнаты. Ну что ж: ничего, видно, не поделаешь — придется объясняться.

— Ты права, Тая. Между нами ничего не должно быть… лишнего. (Ну как повернулся язык сказать это слово? Это Наташа-то лишняя?..) С Наташей у меня… Ничего у меня с ней не было. Тая. Да и давно это было — четырнадцать лет назад. Четырнадцать, представляешь? Целая жизнь. Что тебе еще сказать?

— Теперь мы знаем, что неладно с твоей ногой, — сказал сенатор сыну. Джоан судорожно стиснула руку мальчика.

— Что же?

— А ты еще ничего не сказал, — откликнулась она с горечью.

— Это такой вид рака.

— Не надо выдумывать больше, чем есть на самом деле.

— Да, разумеется. — Она круто повернулась ко мне. — Я подозревала, что ты лицемер. Но чтобы до такой степени!..

Тедди много слышал о раке. Как и все Кеннеди он интересовался работой отца, в том числе и его слушаниями по раку.

— До какой? Ты хоть думаешь…

— Ты ее любишь? — быстрым шепотом перебила она меня. — Посмотри мне в глаза.

— Значит, я умру? — спросил Тедди.

Я посмотрел: бедная моя женушка, невеселое у нас с тобой начало семейной жизни…

Эдвард затряс головой.

— Ты хочешь сказать — любил? Возможно. Но четырнадцать лет, Тая… Она — жена моего друга, у них все хорошо… Видела бы ты, как она с ним разговаривала! Знаешь, что он ей сказал?

— Врачи остановят рак, сынок. — Он замолчал, а потом произнес самое трудное: — Но им придется отнять у тебя ногу.

— Знаю, — оборвала она меня. Подумала, нахмурившись, и спросила: — Ты был бы с ней счастлив?

Джоан с трудом сдерживала слезы, ее била нервная дрожь.

— Ну зачем об этом говорить, Таюша? Я бы хотел быть с тобой счастлив.

— Они дадут тебе другую ногу, — прошептала она.

Я сделал шаг к ней, но она опять отодвинулась. Не верит? Да, не верит…

— Это еще один вызов, — продолжал сенатор. — Каждый из нас сталкивается с ними, и все мы пытаемся преодалеть их.

— Ты хочешь знать все?

И тут Джоан разрыдалась. Как ни странно, это успокоило мальчика. Его приучали, что мужчины, даже если им двенадцать лет, должны заботиться о женщинах.

— Не плач, мамочка, — попросил он.

— Да, я хочу знать о тебе абсолютно все.

В ту ночь Тедди-младший спал под воздействием снотворного, а на следующий день в 8.30 утра должна была состояться операция.

Удивительно, но вновь, уже который раз, в клане Кеннеди горе и радость оказались перемешаны. В тот самый день, когда Тедди должен был лишиться ноги, его кузина Кэтлин, старшая дочь Роберта, выходила замуж за профессора Дэвида Ли Таунсенда, и именно Эдвард должен был передать невесту жениху.

Таким непререкаемым тоном!.. У меня вырвался непроизвольный вздох: вот так начало семейной жизни… Пожалуйста!

Кэтлин очень беспокоилась, что из-за болезни сына дядя Тед не сможет выполнить свою обязанность. Но Этель успокоила ее: уж если Эдвард что-либо обещает, сказала он, он обязательно выполняет обещание. Так и оказалось. Во время операции сенатор неотлучно находился в госпитале, затем поспешил на свадьбу племянницы, но выполнив свои обязательства, вернулся к сыну. Когда Тедди пришел в себя после операции, рядом с ним были отец и мать.

— Это, конечно, твое право.

Все те дни, пока мальчик находился в госпитале, обучаясь пользоваться протезом, Эдвард-старший появлялся в Сенате лишь на час-два, отдавая все остальное время Тедди. Позднее, когда Тедди-младший проходил химиотерапию, после которой требовалось делать болезненные инъекции антидота, сенатор сам выучился делать уколы, чтобы личным участием смягчить испытываемый мальчиком страх перед терапией.

И я ей рассказал все, что она еще не знала: как я познакомился с Наташей (банальная история — в «читалке» университета, помог подготовиться к коллоквиуму по химии), о Михаиле… Об их свадьбе… Что еще? Все, кажется.

Он не желал, чтобы кто-нибудь считал его сына инвалидом, и делал все, чтобы и сам Тедди не считал себя ущербным.

— Послушай-ка, Тедди, — обратился он как-то к сыну, когда тот был в особо печальном настроении, — я поговорил с лыжным тренером, который занимается с людьми, у которых одна нога. И я обещаю тебе, если ты пройдешь терапию и окрепнешь, ты станешь лучшим лыжником!

Тая молчала — никакой реакции. Я отошел к своему столу, выдвинул стул, сел. Я чувствовал себя опустошенным: ни чувств, ни желаний.

Подобная перспектива показалась мальчику очень привлекательной, и он с новой силой принялся за упражнения.

— Так вот что тебя всю жизнь мучает: почему ты оказался лишним. — В ее голосе горечь; такое ощущение, словно все, что я ей сейчас рассказывал, ей было уже известно. — Почему… А ведь Андрей Михайлович тебя, пожалуй, правильно определил: пустое множество…

А вскоре после того, как Тед-младший покинул госпиталь, сенатор взял сына с собой в Сенат, чтобы показать горы писем и игрушек, которые со всех концов земли пришли на имя мальчика. Потрясенный Тедди пожелал ответить всем доброжелателем, но вряд ли было возможно написать 50 тысяч писем. Пришлось сделать несколько их вариантов, а потом долго размножать. Не мог Тедди забрать и все присланые ему игрушки. По совету отца он взял лишь несколько из них, а остальные были переданы в детские больницы Вашингтона.

— Что?!

— Да. Это было после того, как он раскритиковал твою статью. Я хорошо запомнила. Я его спросила: «Интересную статью написал Стишов?» А он с досадой: «Пустое множество».

Со стороны могло показаться, что жизнь сенатора Эдварда Кеннеди идет от одного потрясения к другому. Не успел он прийти в себя после болезни сына, как вся Америка была ошеломлена открытием заговора с целью похищения детей клана Кеннеди. Дети Эдварда, Джона и Роберта были взяты под охрану полиции. Секретная служба оцепила дом Эдварда. Перепуганная Джоан вновь попала в психиатрическую лечебницу, а сенатор публично заявил, что не станет баллотироваться в президенты в 1976 году.

Как громом… Что хоть это означает — «пустое множество»? И так отчетливо — на всю жизнь врезалось: машинописные листки рассыпались по щелястому грязному полу, отшвырнул даже… Вот он, значит, как меня: «Пустое множество».

И все же, что бы Эдвард ни говорил, люди не могли поверить, что он может отказаться от президентства. В Америке его сторонники планировали грандиозную манифестацию под лозунгом «Кеннеди в президенты». Где бы он ни находился, в Саудовской Аравии или Ирландии, в Израиле или Канаде, Франции или Советском Союзе самые разные люди спрашивали его, когда же он решится?.. Когда?

Однако Эдвард предпочитал пока выполнять непосредственные обязанности в Сенате. Он вел последовательную войну против Национальной Стрелковой Ассоциации, добиваясь запрета на свободную торговлю оружием. Способствовал принятию избирательной реформы, которая обеспечивала общественное финансирование федеральных выборов и ограничивала размер личных вкладов в ходе выборов в Конгресс. Был первооткрывателем, добившись отмены незаконно использованного президентом так называемого «карманного вето» в обычном апелляционном суде Вашингтона. Со спокойной властностью управлял находящимися в его распоряжении подкомитетами Сената, так что сенаторам-республиканцам оставалась лишь незавидная роль статистов.

— И тебя все еще удивляет, почему выбрали не тебя, а твоего друга Куницына? Да потому же, дорогой мой, почему Андрей Михайлович выбрал в свои ученики Хлебникова. А не тебя. Хлебников хоть и толстокож и черств, как ты любишь о нем выражаться, но ведь он болеет за дело, живет этим.

Но как бы многие обозреватели не отмечали его успехи, как законодателя, они утверждали, что Тед излишне человечен для политика, что у него отсутствует «инстинкт убийцы». Не означает ли это, что у последнего из братьев нет нужного упорства?

Помолчала. Усмехнулась горько, покачав головой.

Эдвард опроверг это мнение. Расовые волнения в Бостоне в 1974–1975 годах оказались серьезным испытанием для всех политиков Массачусетса. Борьба вокруг «басинга» — автобусной перевозки школьников для предотвращения в школах возникновения национального или расового большинства — взорвала общество. В отличие от Джона и Роберта, избегавших отождествлять себя с непопулярными мерами, Эдвард бескомпромиссно высказался в пользу «басинга» и против сегрегации.

— Какое ты себе красивое выбрал определение: бильярдный шар. Интеллигентный бильярдный шар. Красивый символ. А вот что за этой красивостью… Ты хоть знаешь, какое тебе прозвище дали лаборантки? «Товарищ, пожалуйста».

Последствия не заставили себя ждать. Кеннеди несколько раз подвергался нападениям расистов. Разъяренные белые родители из рабочих кварталов Бостона регулярно били окна в его офисе. В конце-концов неизвестные злоумышленники подожгли дом, в котором родился Джон Кеннеди и где находился музей президента, намалевав на стене злую надпись: «Автобус Тедди».

Ого — ничего себе… Лаборантки? Эти могут придумать прозвище и похлеще.

Тая скользнула по мне быстрым, изучающим взглядом. Снова усмехнулась:

Гнев ирландской общины Бостона был столь велик, что Эдвард опасался, что на выборах 1976 года может потерпеть поражение. Но, возможно, избиратели не могли не отдать должное мужеству сенатора, и он победил довольно легко. Однако благожелательность избирателей не всех приводила в восторг, и 1976 год стал годом еще одного заговора против Эдварда. На этот раз за его убийство была предложена рекордная сумма в 2 миллиона долларов. Как оказалось, ФБР еще за год до этого имело информацию о готовящемся покушении, но… так и не смогло собрать необходимые доказательства для суда. После недолгого содержания под стражей все заговорщики были отпущены восвояси.

— Даже прозвище тебя не затронуло. Все равно. Что хотите — то и говорите, что хотите — то и делайте… Оставьте меня в покое. Не желаете проводить испытания на ацидоз? Пожалуйста! Не желаете проводить тесты на психологическую совместимость? Пожалуйста! Все пожалуйста — только оставьте меня в покое. Да? Да, мой дорогой, да. И даже если в гермокамере случится отрицательный результат, как ты выражаешься, все равно… пожалуйста.

Возможно, именно заговор 1976 года стал той последней каплей, которая переполнила чашу терпения Джоан. А, может быть, эта честь принадлежала вышедшей в 1977 году детективно-фантастической книге английского писателя и политика Джеффри Арчера «Говорить ли президенту?», где Эдвард был выведен в качестве президента, избранного в 1980 году, и объекта покушения[35]. Новые посещения психиатров и психиатрических лечебниц больше не способны были помочь Джоан. В конце концов она вступила в общество Анонимных Алкоголиков, которое достигало успеха там, где врачи были бессильны. А в конце 1977 года по совету своих психиатров переехала в Бостон. Детям Джоан объяснила, что дом в Бостоне, это «апартаменты мамочки, но не папочки», а Эдварду — что смена обстановки необходима ей для выздоровления.

Покинув мужа и детей, Джоан посвятила свое время занятиям музыкой в колледже Бостонского университета. Что же касается сенатора, то он опасался, как бы его дети не оказались лишены женского влияния. Но тут на помощь Эдварду пришла Этель, которая постаралась заменить его детям, особенно младшему сыну Патрику, мать, так же как Эдвард заменил ее детям отца.

Странно: она говорила мне такие вещи… А я… как будто о ком-то третьем. Тупая усталость и даже что-то вроде удовлетворения: так тебя, «мой друг Стишов», так. Но опять же — словно о ком-то третьем. И Тая, видимо, это почувствовала.

Будучи очень привязан к своим детям, Эдвард старался обучить их всему, что знал сам. Он часто брал Патрика в Сенат, побуждая задавать вопросы своим помощникам по той или иной проблеме. Совершая деловые поездки за рубеж, брал с собой старших детей и племянников, чтобы они могли на месте познакомиться с хитросплетениями мировой политики и интересами людей разных стран.

— Почему, да? Я совсем не знаю Куницына, но что касается тебя… Андрей Михайлович как-то сказал: «Вот уж за что могу головой ручаться — мой «суворовец» поле брани не покинет…» А ты… Нет, ты науку тоже любишь — это я знаю. Да и что иначе тебя бы здесь держало? Но вот как ты ее любишь…



Договорились, нечего сказать.

Как утверждал позднее один из его племянников, все они воспитывались так, словно готовились занять Белый Дом. Но что говорить о молодом поколении Кеннеди, проблема президентских выборов все чаще вставала и перед самим сенатором. Хотя первоначально Эдвард был одним из самых верных сторонников президента Картера, постепенно, недовольный резким сокращением расходов на социальные нужды и одновременным ростом военных расходов, он все чаще становился в оппозицию к президенту. Реформа системы зравоохранения, энергетическая программа, военная политика — это были лишь некоторые пункты, по которым Эдвард развернул широкомасштабное наступление на президента. Вызывала его недовольство и полная неспособность Картера защитить Договор по ограничению стратегических вооружений (ОСВ), поощрение военной истерии, охватившей США из-за общего ощущения сдачи американских позиций в разных частях света, и стремительное сползание президента вправо.

Она вздохнула, покачала головой.

Чем больше Кеннеди наблюдал за президентом Картером, тем больше он убеждался, что Америка нуждается в новом лидере, тем более что сам Эдвард наконец-то почувствовал себя готовым к президентскому посту.

Вопреки собственным советам одинадцатилетней давности и в полном соответствии с поступком Роберта в 1968 году, он решился бросить вызов президенту-демократу.

— Не знаю, может, ты Наташу и в самом деле любил… Но что касается меня… Не хочу. Один дым. Извини.

И выскочила из комнаты.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. В битве за Белый дом



Сколько я просидел в тупом оцепенении? Час? Два? Ни мыслей, ни чувств — одна лишь усталость. Спать хочется. И все это наше с ней объяснение… Вот уж действительно — вспыхнула, как порох, и понесло… Хорошо хоть у меня ума хватило — не наговорить ей гадостей. Конечно, и бессонные ночи тут сказались, и напряжение всех этих суток. Но от сути-то все равно не отмахнешься, не так ли, «мой друг Стишов»? Как говорится, нет дыма без огня. Услышал о себе некие истины. А в душе действительно… пустое множество.

И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их. Экклезиаст, гл. 9:11
Президент Джимми Картер не мог похвастать симпатией демократической партии и в силу этого никогда ей не доверял. Правда, во многом он сам был виновен в антипатиях демократов. Его помощники, будучи выходцами из южной глубинки, не обладали необходимой культурой и элементарным чувством такта, рассматривая всех обитателей Вашингтона как личных врагов. Да и сам президент мог очень много рассуждать о грехе, морали и человеколюбии, но прибыв в Вашингтон потрясал окружающих своей мизантропией.

Надо работать. Если и есть лекарство от хандры — так работа. Такой ворох бумаг на столе… Значит, «суворовец» поле брани не покинет? Да, пожалуй… «Товарищ, пожалуйста»? Ну и стервы!.. «Работа, — говорил Сварог, — главный отличительный признак ученого. Даже если он только носит большой портфель». Как он обожал двусмысленные шуточки!..

Еще в 1977 году Картер удивил вашингтонских политиков, громогласно заявив, как он рад, что ему не надо лизать зад Теда Кеннеди. Несколько озадаченный этим «изящным» выражением, Эдвард только пожал плечами. Но в преддверии президентских выборов Картер и вовсе разошелся. Многочисленные опросы общественного мнения показывали, что президент серьезно уступает в популярности Кеннеди. Озабоченные помощники посоветовали Картеру спровоцировать Эдварда объявить о вступлении в борьбу на самом раннем этапе кампании. Что Картер и постарался сделать. В июне 1979 года на встрече с большой группой конгрессменов президент неожиданно заявил потрясенным законодателям:

Часа два я работал — разбирал скопившиеся на столе бумаги, составил графики пульса, дыхания, кислотности крови. Хорошо поработал. Славно. Расчистил авгиевы конюшни. Но еще большее удовлетворение от самих графиков: симбиоз налицо, все идет «в норме». Отлично.

— Если Кеннеди решит баллотировать, я надеру ему задницу!

Около одиннадцати я расчистил стол окончательно и решил спуститься в зал — там сейчас должна идти подготовка к отбою. Обычно в эти минуты, когда включаются самописцы, рук у дежурных не хватает. Моя пара наверняка пригодится. Да и Таю повидать… Отошла уже? Сменила гнев на милость или все еще…

Как и рассчитывали помощники президента, многие из присутствующих поспешили передать слова Картера Эдварду, но тот не стал втягиваться в полемику с президентом. Как справедливо полагал сенатор, Картер и сам прекрасно справлялся с подрывом собственной репутации. По всем опросам его популярность упала до 25 %, ниже, чем в последние дни Никсона, раздавленного Уотергейтом. Обеспокоенный Картер поспешил запереться в Белом Доме, где спешно вырабатывалась предвыборная стратегия. Наконец 15 июля 1979 года президент выступил по телевидению с обращением к нации, полным пафоса и угрозы. Следуя советам помощников, Картер изо всех сил старался изобразить себя человеком решительным и сильным. Коль скоро американцы чувствовали разочарование в нем, он постарался обвинить в кризисе доверия их самих. А еще через несколько дней Картер потребовал подать в отставку членов своего кабинета, причем у трети из них он и впрямь отставку принял. Конечно, для управления государством никакой нужды в данной отставке не было, но как еще президент мог продемонстрировать решимость? К тому же среди отправленных на отдых было немало сторонников Кеннеди. Двойная выгода.

Тая встретила меня холодно и отчужденно. Сама неприступность.

Но и этот финт повысил популярность президента лишь ненадолго. Шансы Эдварда по прежнему были высокими и 7 ноября он планировал объявить о выдвижении своей кандидатуры на пост президента США, тем более, что Роуз Кеннеди и даже Джоан, бросившая наконец-то пить, обещали ему поддержку.

— Тая…

Окинула взглядом… Ну а злись.

В начале осени 1979 года к Эдварду от лица телекомпании Си-Би-Эс обратился один из известнейших американских журналистов Роджер Мадд с предложением снять о нем специальный телефильм под названием «Портрет Эдварда Кеннеди». При этом предполагалось, что фильм будет сдержанно восхвалять Кеннеди и покажет его деятельность, как законодателя. Согласию Эдварда и его сотрудников в немалой степени способствовало то обстоятельство, что Мадд доброжелательно относился к клану Кеннеди и даже был другом Роберта. При этом было оговорено, что фильм будет показан лишь после официального вступления Кеннеди в борьбу. До этого момента времени оставалось еще много, но Мадд уговорил Эдварда разрешить сопровождать его со съемочной группой в Хайаннис-Порт. Он пообещал сенатору, что никаких сложных вопросов задавать не будет, мол, основная беседа пройдет в Вашингтоне, а встреча на Кейп-Коде будет ни чем иным, как разминкой.

Я обошел приборы: все включены, вся телеметрия под током, только у второго кардиографа заело ленту. Через пять минут отбой. Ладно, пусть эти «красивые глазки» еще пару минут помучаются — надо же когда-нибудь научиться работать быстро и без ошибок.

Когда Мадд с операторами приехал к дому Кеннеди, Эдвард встретил их один, без помощников и пресс-секретаря. Собственно Мадд мог быть почти уверен, что сенатор поступит именно так. Многие репортеры отмечали, что Эдвард гораздо более открыт, чем все остальные политики, которые ни за что не позволят включить камеры, пока жестко не заявят, на какие темы они не будут говорить ни при каких обстоятельствах. И на этот раз сенатор поступил по своему обыкновению. Камеры были включены, и Мадд задал первый вопрос:

— Александр Валерьевич, — умоляюще глянула на меня Аллочка. — Рвет перфорацию, помогите, пожалуйста.

— Не думаете ли вы, что из-за вашего чрезмерного увлечения политикой ваш племянник Дэвид остался без должного надзора и увлекся наркотиками?

А не ты ли, дорогая, придумала это — «товарищ, пожалуйста»? Можешь, язычок у тебя подвешен…

От подобного начала интервью Эдвард просто опешил, а когда пришел в себя, то отвечал с раздражением и злостью. Но Мадд продолжал задавать и другие подобные вопросы: об алкоголизме Джоан, семейных проблемах Кеннеди и, конечно, опять о Чаппакуидикке.

— Ладно, иди на пульт. Сам сделаю. Сейчас связь начнется.

Я освободил валик с лентой, оборвал кусок с рваной перфорацией, вставил на место… Не идет. Где отвертка?

Как ни странно, но даже после такого многообещающего начала, ни Эдвард, ни его помощники не встревожились. Через несколько дней Кеннеди дал интервью Роджеру Мадду в Вашингтоне, которое прошло благополучно. Само собой лишь малая часть записанного должна была попасть на экран, все куски, где сенатор выглядел не самым лучшем образом, предполагалось вырезать. Но 2 ноября Си-Би-Эс организовала утечку части интервью в печать. При чем далеко не лучшей части. А 4 ноября, вопреки всем договоренностям, телекомпания представила зрителям и сам фильм, который был переименован в «Тедди». Уже само это название способно было создать образ человека несерьезного и легкомысленного, но в добавлении ко всем неприятностям за час до демонстрации фильма потрясенные американцы узнали, что в Иране захвачено американское посольство и его сотрудники стали заложниками.

— Аллочка!

В подобных условиях Эдварду вряд ли помог бы телефильм, будь он сделан даже в самых лучших тонах. Но во всяком случае он не смог бы повредить ему. К несчастью, фильм был так мастерски отредактирован, что из него было убрано все, что показывало бы Кеннеди уверенным и способным политиком, смелым и решительным законодателем. Зато те кадры, которые Мадд обещал убрать, заняли основное время фильма. Избирателям не было никакой возможности узнать сенатора, которого даже лидер республиканцев в верхней палате Конгресса Ховард Бейкер называл одним из самых эффективных законодателей. В целом, фильм нанес Эдварду такой ущерб, что журналисты вспоминали об этом еще несколько лет спустя.

Аллочка не откликнулась. Она же должна быть здесь, в зале! Обернулся к пульту… Красная лампа. Что такое? И Аллочка…

— Александр Валерьевич…

Зачем Си-Би-Эс и Роджер Мадд поступили подобным образом? Американские политологи не задавались подобным вопросом, гораздо больше рассуждая о «непростительной ошибке» сенатора. Если вас обманывают, писали они, то вы сами в этом виноваты. Джон Кеннеди использовал телевидение, но не позволял использовать себя. К тому же, по их мнению, главная ошибка Эдварда заключалась в самой попытке сенатора ответить на вопрос Мадда, почему он хочет стать президентом. Что ж, возможно Кеннеди и впрямь стоило сказать Мадду, что его вопрос нелеп и на него нельзя ответить. В 1986 году он так и сделает. Тогда Эдвард вновь будет приглашен в журналистский клуб Гридирон, посещение которого в 1971 году способствовало поднятию его репутации в глазах американских журналистов. В 1986 году он прекрасно знал, что больше всего волнует пиратов пера — его неудачное интервью Мадду. И выдал им по полной программе:

В руке у Аллочки телефонная трубка — связь с гермокамерой, и у нее такое выражение — у нашей Аллочки красивые глазки… Не успел перехватить трубку, как взревел тифон.

— Этот человек, — в нарочито преувеличенном и потому комичном негодовании говорил Кеннеди, — приходит в мой дом, на моем Кейп-Коде, сидит в одном из моих кресел, на моей лужайке, и задает мне идиотские вопросы типа «А почему это вы хотите быть президентом?»

Я никогда не слышал, как он ревет — вой по всему зданию. От истошного этого воя у меня совершенно вылетело из головы — как он, проклятый тифон, выключается.

Журналисты хохотали, но вряд ли слова Эдварда были такой уж шуткой. Впрочем, американский юмор нередко вызывает большое недоумение.

— Алло! Алло! — надрывался я в телефон. Бесполезно. Очевидно, тифон оглушил даже испытателей — не слышат. Или это я не слышу? — Алло!..

7 ноября Кеннеди официально объявил о своем решении добиваться поста президента. Его сторонники восторженно приветствовали его решение, но вскоре после этого на Эдварда было совершено покушение в здании американского Сената. Нападавшей оказалась некая Сюзен Осгуд, психически больная женщина. Агенты секретной службы, в соответствии с законом охранявшие Эдварда как кандидата в президенты, обезаружили несчастную, но у многих так и остались вопросы, каким образом она смогла совершенно беспрепятственно дойти до офиса Кеннеди при существующих в американском Конгрессе мерах безопасности?

Тифон выключил техник-связист — прибежал из зала культиватора. И тогда на весь зал:

— …вывести из камеры!

К тому моменту, когда Эдвард объявил о выдвижении своей кандидатуры, у избирателей уже сложился его образ как нерешительного и ненадежного политика. Американская пресса, которая еще недавно трубила о необходимости второго пришествия Кеннеди, начала в подробностях излагать все минусы его кандидатуры, и здесь опять главное место занимали Чаппакуидикк, история с испанским языком и сложные взаимоотношения Эдварда и Джоан.

Вот почему меня не слышали! Перепуганная Аллочка переключила связь на «громкую».

А знаете ли вы, вопрошали журналисты, что Джоан не намерена жить в Белом Доме вместе с мужем, если ему удастся победить на выборах? Знаете ли вы, что даже республиканцы хотели бы поддержать Картера, как например конгрессмен Джон Родс, заявивший, что не желает победы Кеннеди. «Вокруг него всегда какая-то мистика — имя, два убитых брата, деньги. Так и до беды недалеко». А журнал «Ньюсуик» и вовсе порадовал избирателей опросом «Почему люди не хотят голосовать за Кеннеди?» Чаппакуидикк был предложен им под номером первым (хотя по количеству голосов он стоял лишь на пятом месте), низкие моральные качества под вторым (соответственно шестое место), ну а такая мелочь, как взгляды сенатора, заняла только третье место.

— Аллочка!

Конечно, опросы общественного мнения самое обычное дело в ходе выборов, но в подавляющем большинстве полстеры спрашивают, почему люди хотят голосовать за кого-либо. Но не стоит забывать, что постановка вопроса сама по себе способна создать определенное настроение. Ведь опросы проводятся не только для того, чтобы узнать настроения избирателей, но и для того, чтобы воздействовать на них.

На Аллочке лица нет: очевидно, в гермокамере и в самом деле стряслось что-то неладное. Но что? Неужели ацидоз… Проклятье! Я наконец сообразил, что надо делать — нащупал нужный тумблер и переключил — связь на телефон.

А само положение на международной арене, в особенности кризис с заложниками и введение советских войск в Афганистан, позволял Картеру изображать себя умудренным государственным деятелем, уклоняться от всякого обсуждения внутренних американских проблем и обвинять любого несогласного с президентской позицией в раскачивании лодки.

— Алло! Что у вас там?

В 1980 году праймериз должны были пройти в 35 штатах, количество, которое многие признавали чрезмерным и способным скорее уморить кандидата, чем избрать его. Картер демонстративно не покидал Белого Дома, уверяя, что занят государственными делами, но на практике занимался обработкой нужных ему людей, пользуясь для этих целей американской казной. Конечно, это не значит, что деньги налогоплательщиков шли на оплату телевидения или специалистов в том или ином штате. Нет, действия президента были гораздо более беспардонными. Какими бы деньгами не обладала семья Кеннеди, они не способны были предоставить газетному магнату Руперту Мердоку заем в 290 1миллионов 0 долларов в обмен на поддержку в ходе выборов со стороны принадлежавших Мердоку газет. Или подбросить пару миллиончиков негритянской общине штата Флорида, или же напротив лишить город Чикаго доступа к причитающимся городу средствам из-за позиции его мэра на выборах. И все это не стоило Картеру ни цента, ведь расплачиваться приходилось избирателям.

— Плохо с Михаилом Ивановичем. Наверное, его надо вынести из гермокамеры.

«Вынести»?! Говорил кто-то из ребят — никак не могу научиться различать их по голосам. Только теперь я вспомнил про видеоконтроль: на экране какая-то неразбериха — мелькали руки, испуганные лица…

Первые же праймериз в штате Айова принесли Эдварду поражение. Президент получил голоса 30 делегатов предстоящего съезда, а Эдвард только 15. Затем последовали поражения в штате Мэн и Нью-Хэмпшире. В сообщениях прессы зазвучали высказывания, что избирательная кампания Кеннеди подошла к концу, и в результате поток пожертвований в фонд его кампании существенно сократился. Вряд ли еще недавно кто-нибудь мог представить подобную ситуацию, но факт оставался фактом — мультимиллионер Кеннеди не имел достаточно средств на ведение выборов. Эдварду пришлось отказаться от арендованного реактивного самолета и пересесть на небольшой одномоторный, и в результате команда дружественно настроенных журналистов потеряла возможность сопровождать его в перелетах из штата в штат.

— Что с ним?

И все-таки Кеннеди не сдавался. Он отмечал, что политика Картера заводит страну в тупик, что иранского кризиса никогда бы не было, если бы президент сам его не спровоцировал. На обвинения же президента, будто его выступления непатриотичны, Кеннеди ответил: «Американский народ был свидетелем того, что когда мы не обсуждали нашу внешнюю политику, мы совершали серьезные ошибки — и примером тому является Вьетнам».

А сам шарю взглядом по приборам: может, уже подключили телеметрию? Нет, приборы пишут «по нулям».

Некоторые советники Эдварда, опасаясь разыгравшейся в стране истерии, настоятельно советовали сенатору не затрагивать злободневные вопросы. Но Кеннеди только стукнул кулаком по столу:

— Не могу понять, Александр Валерьевич. — Теперь я узнал, кто говорит — Гена Старцев — Пульс слабый, холодный пот, а сам вроде горячий… Похоже, обморок.

— Подключите телеметрию. Быстро!

— Не надо говорить мне, чего я не могу сказать! Уж если мне придется проиграть, я проиграю сражаясь за то, во что я верю. — Немного помолчав, сенатор добавил: — Если через двадцать лет мои внуки спросят меня, почему я добивался поста президента в 1980 году, я смогу им ответить.

— Подключаем.

И, однако же, не смотря на все попытки, Кеннеди не мог заставить средства массовой информации обратить внимание на его конкретные предложения. На одной из пресс-конференций, которую он посвятил экономическим проблемам, Эдварду задали 56 вопросов, но ни один из них не имел отношения к теме, которую объявил сенатор. Опять Чаппакуидикк, личная жизнь Кеннеди, жизнь его детей и племянников. Эдвард язвил, что если он скажет какую-нибудь шутку или же обнимет кого-нибудь из членов своей семьи, газеты будут трезвонить об этом не меньше месяца, но ни за что не напечатают его предложений по вопросу здравохранения…

Теперь я уже разобрался, что они делают: уложили Михаила на диванчик, стаскивают с него майку… Почему он в майке, а не в костюме? В кофту ведь встроены датчики со штекером — специально на случай такого вот рода, чтобы не возиться. Всегда так: когда пожар, оказывается, огнетушители разряжены… А сейчас эти драгоценные минуты, которые они потратят на закрепление датчиков — не врачи ведь, — могут стоить… Не хочется думать, чем может обернуться эта дурацкая история с телеметрией. Может, посоветовать натянуть на него кофту с датчиками? Все быстрее… Нет, не надо сбивать их — запутаются. Почему он оказался без кофты. Загорал в фитотроне, что ли? Проклятье! Где же Тая?

Кеннеди был прав. Но чем тяжелее было положение в его кампании, тем лучше и лучше он выступал. После нескольких поражений он добился победы в таких важных штатах, как Нью-Йорк и Коннектикут. Политические профессионалы, удивленные тем, что Эдвард не только не выходит из борьбы, но и начинает набирать очки, постепенно начали чувствовать к нему неподдельное уважение. Возобновились денежные поступления в фонд избирательной кампании сенатора. Многие партийные боссы начали признавать, что проблемы, о которых говорит Кеннеди, вовсе не выдуманы им. К тому же, им, может быть, и удалось бы оказать давление на Эдварда и принудить его прекратить избирательную кампанию, но каким образом им бы удалось воздействовать на тех избирателей, что отдали сенатору свои голоса?

Тая уже здесь. Я включаю «громкую» — параллельного телефона нет, да и что скрывать теперь? От кого? Слышно, как Хотунков подсказывает Старцеву, куда крепить датчики: «Левей, левей, под соском… Нет, это пятый канал, дыхание…» Тоже странность? Хотунков командует, когда, казалось бы, все должно быть наоборот: Старцев этот пояс с датчиками не только сам на себе застегивал не менее полусотни раз — сам конструировал!

— Боря! Хотунков! — Тая схватила микрофон — все поняла: — Натяните кофту. Быстро все симптомы!

С другой стороны старые профессионалы отдавали себе отчет, что в успехах Картера значительную роль сыграли внешние обстоятельства и те рычаги, которые традиционно находятся в руках президента, и которыми Картер пользовался с большей беззастенчивостью, чем в свое время президент Форд или даже Ричард Никсон. И однако не смотря на все старания президент так и не смог остановить своего противника. Не значит ли это, что он не сможет одержать верх и над кандидатом республиканцев? А раз так, то не следует ли отказаться от вышедшего в тираж президента и поискать другого кандидата?

Хотунков перечисляет, не отрываясь от Михаила, — слышно плохо: «Пульс… Вялость… Сонливость…» Что он там делает — с Михаилом? Пульс считает? А, стаскивает с него майку… Сколько можно стаскивать эту проклятую майку? Секунды, секунды…

Эдварду были известны эти настроения, и они побудили его с прежней стойкостью продолжать борьбу. Накануне праймериз в Калифорнии он предложил Картеру встретиться в серии дебатов, пообещав рассматривать выборы в штате в качестве референдума и выйти из борьбы в случае своего поражения. Картер отказался от предложенных дебатов в самой грубой форме.

— На речь не реагирует?

Отказ президента вызвал смешанные чувства избирателей. Журналисты утверждали, что президенту нет никакой нужды соперничать с каким-то сенатором, но многие наблюдатели пришли к выводу, что Картер попросту испугался. Тогда Эдвард устроил потрясающее зрелище, проведя дебаты с… магнитофоном. Воистину, это была замечательная выдумка. Сенатор включал то или иное выступление Картера, а потом его комментировал, но иногда предоставлял делать комментарии самому президенту, включая одно за другим прямо противоположные высказывания Картера, относящиеся к одному и тому же вопросу. Выборы в Калифорнии Эдвард выиграл, нанеся президенту крайне обидное поражение в важном штате.

— Нет. Кажется, уснул.

Тая прикрывает микрофон ладонью — про кнопку забыла:

И все-таки набранных в ходе праймериз голосов хватило бы президенту для победы на съезде при первом же голосовании. Тем не менее Кеннеди и после этого не вышел из борьбы, утверждая, что продолжит ее на съезде. Картер был раздражен, не понимая, на что, собственно, может надеяться сенатор, но вскоре сообразил, что его собственное положение в демократической партии не так уж и крепко.

— Кома. Выводить надо.

Действительно, среди побед Кеннеди числились такие важные, как победы в штатах Нью-Йорк, Коннектикут, Пенсильвания, Калифорния, Нью-Мексико, не считая штатов поменьше. Все это были штаты с многомиллионным населением, которые недвусмысленно поддержали мятеж массачусетского сенатора. Картер вдруг обнаружил, что не сможет гарантировать, чтобы все эти люди отдали ему свои голоса на ноябрьских выборах. Что еще хуже, среди политических профессионалов все сильнее раздавались голоса в пользу проведения так называемого «открытого съезда», что означало бы, что делегаты получат право голосовать на съезде свободно, а не так, как им было предписано партийными боссами и руководителями делегаций. Картер бурно протестовал против подобной возможности, чувствуя, что демократическая партия может выкинуть его за ненадобностью. А тут еще удар по президенту нанес конгрессмен Дж. Андерсон, независимый кандидат в президенты, заявивший, что если на своем съезде демократы выдвинут кандидатом не Картера, а кого-нибудь другого, например сенатора Эдварда Кеннеди, то он снимет свою кандидатуру.

Значит, ацидоз. Вот тебе и обнадеживающие графики… Вот тебе и симбиоз. И надо же — у самого врача! Впрочем, этого и следовало ожидать: как-никак, а остальные двое — Старцев и Хотунков — в углекислой атмосфере уже жили, проверены. А вот Михаил… Чего теперь волосы рвать! Спасать надо.

Заявление Андерсона вызвало настоящую бурю в политических кругах США. Там всегда с большим опасением смотрели на так называемых «третьих» кандидатов, расценивая их выступления, как угрозу двухпартийной системе. И вот теперь, когда у Эдварда появлялась возможность стяжать лавры человека, который выведет из борьбы независимого кандидата и вернет выборы в рамки двухпартийной системы, его кандидатура становилась весьма привлекательной, как политика, который мог стать гарантом сохранения статус-кво.

Скрипя сердцем, президент Джимми Картер был вынужден признать, что ему срочно необходимо договориться с Кеннеди. К собственному несчастью, в ходе первичных выборов он столь часто позволял себе оскорбительные выпады в адрес сенатора и скатывался до такого хамства, что практически полностью отрезал себе путь к примирению.

Огляделся: вся смена на месте, у приборов и пультов. Все четверо. И все, конечно, уже поняли: произошло несчастье. Хорошо хоть не знают, что эксперимент должен был начаться с испытаний членов экипажа на ацидоз — под масками. Времени не хватило… Все этот «директивный график» Хлебникова.

— Тая… — Впилась взглядом в экран видеоконтроля — следит, что делают ребята. — Тая… Это же три часа! Может…

Первые два звонка президента в штаб-квартиру Кеннеди остались вовсе без ответа. На третий ему сообщили, что сенатор отдыхает. Лишь на четвертый раз президенту удалось договориться о встрече с Эдвардом в Белом Доме.

Тая одарила меня таким взглядом… Ясно.

5 июня, когда Кеннеди направился на встречу с президентом, у Белого Дома его встретила внушительная толпа.

— Приготовиться к разгерметизации!

— Не выходи из борьбы, Тед! — кричали люди. — Не выходи из борьбы!

Техники бросаются к пультам управления насосами и газовыми магистралями. Разгерметизация расписана до мелочей: что за чем, кто контролирует состав атмосферы, кто на телеметрии, кто на вентилях… Все расписано и отработано на тренировках до мелочей. И никто, конечно, на этих тренировках не думал, что разгерметизацию придется делать по-аварийному.

Беседа с сенатором не принесла Картеру никакой выгоды. Он крайне неудачно начал с жалоб, обиженно вопрошая, почему Эдвард все время нападал на него?

Наконец заработала телеметрия. Оглядываю один самописец, другой… Заработал и второй кардиограф, кто-то из техников «уговорил» его все-таки; этот кардиограф как раз и попал на канал датчиков Михаила… Все скверно. Все ниже нормы. Гораздо ниже…

Кеннеди с некоторым недоумением посмотрел на президента, словно хотел спросить, неужели же тот с таким упорством звонил ему только ради того, чтобы пожаловаться?

— Я никогда не нападал на вас лично, — наконец ответил он. — Я критиковал только вашу политику.

А ребята ждут команды — пора делать «первую ступеньку», снижать концентрацию углекислоты в гермокамере на полпроцента. Им осталось переключить последние шланги — с баллонов углекислоты на азот. Торопятся, а когда торопишься — все не так, сорвали, кажется, резьбу на гайке.

Это была правда. Эдвард даже не воспользовался возможностью распять Картера, демонстративно устранившись от слушаний по Биллигейту, скандалу, связанному с незаконными финансовыми махинациями и сотрудничеством с М.Каддафи младшего брата президента. Когда же его жена Джоан позволила себе заявить, что она лучше подходит на роль Первой Леди, чем Розалин Картер, которая даже не получила высшего образования, Эдвард строжайше запретил ей дальнейшие нападки на Розалин.

— Гена, — говорит Тая, — разыщи ампулу с кофеином. Шприц надо прокипятить.

Картер попытался было спорить, но Эдвард остановил его, предложив перейти к делу. Он предложил обсудить некоторые пункты партийной программы, но об этом не желал говорить уже Картер. Тогда сенатор прервал встречу, предупредив президента, что он по прежнему продолжает борьбу. Довольные манифестанты у стен Белого Дома привествовали Эдварда громкими криками:

На экране мелькает растерянное лицо Старцева: не умеет он делать инъекции, не учили мы его этому искусству. Да и кому могло прийти в голову, что несчастье случится с врачом? Обязательно что-нибудь не предусмотришь.

— Кеннеди в президенты!

— Оба они не умеют обращаться со шприцем, — говорит Тая. Мне говорит — с отчаяньем.

— Хотунков же биолог! Учился же он формалинить животных… Дай-ка микрофон.

Обстановка на съезде демократической партии в Нью-Йорке больше всего напоминала раскаленную сковородку. Советники и сторонники Эдварда усиленно обрабатывали делегатов съезда, убеждая их высказаться за «открытое» голосование. При чем среди сторонников подобного шага были не только доброжелатели Кеннеди. Они указывали, что до сих пор Картеру удавалось избежать дебатов, но при столкновении с республиканцами это станет невозможным. Неужели делегаты полагают, что президент, основательно запутавшийся в своей политике, и больше всего напоминающий уснувшую рыбу, способен одержать верх над Рональдом Рейганом, который, возможно, и может нести полную чушь, но зато говорит ее самым проникновенным голосом, отличающим профессионального артиста.

Передала.

Другим аргументом в пользу «открытого съезда» было то обстоятельство, что принцип формирования делегаций не отражал реального количества голосов, поданных за того или иного кандидата. Так, в штате Иллинойс Картер получил 65 % голосов, а Кеннеди 30 %, но вот разница в количестве полученных ими делегатов была разительной — 14 человек у Эдварда и 165 у Картера. Формирование же делегаций в штатах, где вместо праймериз проходили партийные собрания, так называемые кокусы, и вовсе не имело ничего общего в принципами демократии.

— Хотунков, вы тоже не умеете обращаться со шприцем?

Но Картеру в очередной раз удалось взять верх. В результате закулисных сделок и всевозможных обещаний президент перетащил на свою сторону сенатора А.Рибикоффа, которые еще недавно рьяно выступал за «открытый съезд».

— Я сделал однажды — у меня игла сломалась.

— Этот год не для либералов, — оправдывался сенатор. — Время Теда еще не пришло.

— Ну и что? Вытащим!

Эдвард хорошо понимал, что на этот раз его кампания и впрямь завершилась. О чем и заявил на пресс-конференции:

— С ума сошел, — шепчет Тая. — Попадет в вену, дойдет до сердца… Это же смерть!

— Я реалист и понимаю, что означают результаты голосования. Мои усилия добиться выдвижения кандидатом в президенты от демократической партии закончились.

Я вернул ей микрофон:

— Нет! Нет! Нет! — закричали сторонники и многочисленные добровольцы, работавшие на сенатора. — Не выходи из борьбы!

— Командуй.

Эдвард улыбнулся и поблагодарил всех за поддержку. И в это время печальное настроение собравшихся изменилось:

Что можно предпринять? И камеру не откроешь — это как с водолазами: вытаскивать их из глубины, из этой углекислой атмосферы, надо осторожно и с паузами. С «площадками». Часа три — не меньше. Иначе… Инвалид. Эх ты, «мой друг Стишов»: сдался, не настоял на испытаниях на ацидоз — там бы кома выплыла обязательно, но выплыла бы не в гермокамере, а под масками! Вот твое «пожалуйста»… Да что теперь жалеть о невозможном…

— 1984! 1984! 1984! — кричали они. — Кеннеди в президенты в 1984!

Для самого сенатора поражение еще не означало уход от борьбы на съезде (предстояло еще обсуждение партийной программы), хотя, конечно, он был расстроен.

— Может, дать ему кислород? — говорит Тая, и не столько со мной советуется, сколько с самой собой — по тону вижу.

— Не огорчайся, — сказал ему один из близких друзей. — Когда человек неправ и терпит поражение, он должен чувствовать себя ужасно. Но ведь ты-то прав! Разве этого не достаточно?

— Я уже сам думал об этом. Но что при этом произойдет? В его крови и тканях сейчас столько углекислоты… Если бы хоть к утру произошло — насколько бы риск был меньше! А сейчас… Как он прореагирует на кислород? И так кома…

— Да, конечно, — отозвался Эдвард. — Но все же надо быть правым и при этом побеждать.

Тая морщит лоб: что у них там в аптечке? Есть ли сердечно-стимулирующие?

И сенатор стал готовиться к большой речи на съезде, в которой хотел обратить внимание на некоторые аспекты партийной программы демократов.

А парни все никак не могут закрутить на баллоне с азотом проклятую гайку — конечно, сорвали резьбу. Вспотели даже… А секунды идут, идут… И вдруг я вспоминаю примечание к инструкции по разгерметизации: в случае аварийного вскрытия гермокамеры о случившемся немедленно, в любое время суток доложить руководителю программы. Хлебникову.

На свою беду президент Картер и его люди совершенно забыли о предполагаемом выступлении Эдварда, а возможно, опьянев от победы, просто потеряли ощущение меры. Накануне своего выступления сенатор прочел в газетах заявление одного из помощников президента, что Картер совершенно не нуждается в поддержке Кеннеди, что он без труда победит без всякой помощи со стороны. Эдвард не стал возмущаться. Он просто взял свою речь и убрал из нее чуть ли не все упоминания о президенте, видимо, решив преподать Джимми Картеру наглядный урок политологии и элементарной вежливости.

Городской телефон в углу — на столике. Номер хлебниковского телефона я, кажется, не забыл: 52-73-08.

— Алло!

Речь Эдварда Кеннеди была его звездным часом и самым запоминающимся событием на съезде демократов. 45 минут перед выступлением Эдвард провел в небольшом помещении за кулисами, с беспокойством наблюдая, с каким равнодушием делегаты относились к выступлениям ораторов. Они болтали, ходили по залу и даже не удосуживались повернуться лицом к трибуне.

Ответила жена.

— Не один из них не обращает ни малейшего внимания… — расстроено произнес Кеннеди. Беспокойство не только политика, но и прирожденного артиста.

— Григория Васильевича. Побыстрее, будьте добры.

— Не волнуйся, — ответил ему кто-то из близких друзей. — Как только ты выйдешь, они сразу же начнут обращать внимание.

Здороваться, а тем более объясняться — нет времени.

Так и оказалось. С появлением Эдварда на трибуне в огромном зале съезда установилась тишина, и среди этой тишины раздался звучный голос сенатора от Массачусетса:

— Сейчас, Александр Валерьевич.

— …Я совершаю необычный шаг и лично выношу дело и руководящие принципы моей предвыборной кампании на наш национальный съезд. Я выступаю, испытывая чувство настоятельной неотложности, порожденное тревогой и острыми проблемами, свидетелями которых я был во время поездок по всей Америке…

Значит, узнала. Ладно, потом принесу извинения.

— Что случилось?

Речь Эдварда длилась 32 минуты и все это время делегаты как завороженные слушали голос Кеннеди. Первоначально люди Картера, которых в это время не было в зале, не испытывали тревоги, но постепенно, видя, как даже самые верные их сторонники в потрясении уставились в телеэкран, не в силах оторвать взгляд от лица Кеннеди, начали паниковать.

— Кома у Куницына. Некомпенсированный ацидоз. Эксперимент прекращаем.

— Что вы об этом думаете, Джесси? — поинтересовался у негритянского священника Дж. Джексона один из помощников президента.

— Остальные?

— Это чертовски здорово, — даже не обернувшись, ответил Джексон.

— Пока в норме. Но…

— Ну, это все на пользу президенту… — неуверенно пробормотал его собеседник.

— Что решили делать?

Тем временем Кеннеди говорил о том, какой должна быть демократическая партия. Многие делегаты могли не соглашаться с его «либеральным манифестом», как выразились репортеры, но не в силах были побороть магию его красноречия. В абсолютной тишине зала звучали прекрасные строки английского поэта А. Теннисона, те самые, которые любой из нас знает с самого детства, хотя и не догадывается, откуда они. Помните? «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»

О проклятье! Я же сказал…

— Разгерметизируем камеру.

— Очень часто в эту кампанию нам приходилось идти против ветра, — говорил сенатор, — но мы всегда твердо держали руль. Очень многие из вас делили с нами цели и надежды. Вы подарили мне свою помощь, но, что гораздо важнее, вы подарили свои сердца. Благодаря вам эта кампания была счастливой!..

— Ни в коем случае!

В самом конце речи Эдвард пригласил на сцену Джоан и своих детей, а затем завершил выступление:

— Да ты что… Что?!

— Для меня несколько часов назад это кампания подошла к концу. Но для всех тех, чьи заботы были нашими заботами, работа продолжается, надежды по прежнему живы, а мечты никогда не умрут.

— Выводите Куницына через аварийный шлюз. Я выезжаю.

Несколько мгновений после окончания речи сенатора в зале стояла тишина, а потом она взорвалась бурным восторгом. Делегаты съезда, забыв о своих пристрастиях, вскочили на ноги и разразились овациями. Это продолжалось 10 минут, 20, 30, 40! Репортеры бегали между рядами и спрашивали у делегатов их мнение:

Бросил трубку — короткие гудки.

— Проклятье! — вытирая слезы, говорил один из делегатов от штата Огайо. — Он может перевернуть всю эту чертову страну! Если бы он так выступал в течении всей кампании, это был бы его съезд!

Аварийный шлюз? Где он, этот полиэтиленовый мешок? Да пробовали ли его хоть раз пристегивать к люку?

Он был неправ. В условиях, когда средства массовой информации всячески игнорировали выступления Эдварда, все его красноречие, все то, что американцы обожают называть магией, не способны были изменить ситуацию. Но на съезде демократов, которое транслировалось на всю страну, замолчать речь сенатора было невозможно. Он наконец-то получил трибуну.

— Александр Валерьевич, азот готов.

Парни справились-таки с гайкой. Справились…

В зале творилось нечто невообразимое. Сидя в своем номере, президент чуть не плакал от злости, видя эти восторги. Так не должно было быть. Все это совершенно не соответствовало американским политическим традициям, по которым американцы не любят проигравших. Но кто был проигравшим, и кто победителем? Люди президента в отчаянии звонили председателю съезда, требуя любым способом прервать неуместные восторги. Неужели нельзя включить мелодию «Снова пришли счастливые деньки» или что-либо подобное? Неужели же это никак нельзя заглушить?

— Отворачивайте баллоны с кислородом. К люку! Азот тоже.

Заглушать было бесполезно. Как отмечали репортеры, Кеннеди украл у президента все шоу. Позднее, когда Картер был официально выдвинут кандидатом в президенты США, ему достались лишь вежливые аплодисменты, а появившегося рядом с ним Кеннеди делегаты встретили бурными восторгами.

На лицах ребят недоумение. Да, я понимаю… Где же аварийный шлюз?

— Он подстроил все это нарочно! — твердил своим помощникам Картер. — Он хочет побольнее ранить нас напоследок, даже если для этого ему придется испытать боль самому.

Тая вцепилась в мой халат:

«Кеннеди морально доминировал на съезде», — утверждали журналисты, и президент так и не смог простить этого[36]. Ему пришлось публично признать заслуги сенатора. Ему пришлось просить о поддержке:

— Тед, ваша партия нуждается, я нуждаюсь, в вас и вашем идеализме, в вашей преданной работе… Я благодарю вас за вашу поддержку. Вместе мы будем замечательными партнерами и этой осенью надерем задницу республиканцам!

— Ты с ума сошел!

Нет, что это за нездоровый интерес к чужим задницам? И что за слог!

Не смотря на задиристость Джимми Картера ему не удалось одержать верх над республиканцами. Вместе с ним безжалостный вихрь унес и многих сенаторов-демократов: Джорджа Макговерна, Фрэнка Черча, Берча Бая, Джона Калвера, Джона Танни…

— Будем выводить через аварийный шлюз.

Но удивительное дело. Даже после этого поражения, даже после того, как называться либералом стало не принято, в американский журнал «Тайм» шли и шли письма читателей, предлагавших назвать Эдварда человеком года. За то, что он дал надежду миллионам обездоленных.

Отпустила. Сообразила. Слава богу, вот он, шлюз, сложен в ящике.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Король Капитолийского холма

— Ребята!

…Вперед, друзья Открытиям еще не вышел срок. Покинем брег и, к веслам сев своим, Ударим ими, ибо я стремлюсь Уплыть за край заката и достичь Вечерних звезд, пока еще я жив. Альфред Теннисон «Улисс»
На помощь бросаются все трое — только Тая у самописцев.

Избирательная кампания 1980 года, казалось, воссоединила семью Эдварда. Джоан Кеннеди, гордая вновь обретенной способностью вести трезвую жизнь, активно участвовала в кампании мужа. Тем не менее, три года проведенные ею вдали от родных, возвели между ней и остальной семьей настоящую стену. К величайшему удивлению Джоан ее старшие дети, двадцатилетняя Кара и девятнадцатилетний Тедди, были уже взрослыми и совсем самостоятельными. Они разъезжали по стране, ведя агитацию за отца и не догадываясь ставить ее в известность о своих шагах. Даже тринадцатилетний Патрик стал излишне независимым. В подобных обстоятельствах для Джоан особое значение имели чувства мужа, однако репортеры замечали, что Эдвард и Джоан больше напоминают союзников, чем супругов.

— Быстрей, быстрей!

— Почему мистер Кеннеди никогда не целует и не обнимает вас? — спросил как-то Джоан один из репортеров.

Шлюз к гермокамере крепится липкой лентой. Дурацкая конструкция, не мог Боданцев придумать что-нибудь умнее… Конечно, если бы не спешка, ленту можно было бы клеить ровно…

— А вы видели, чтобы Джек или Бобби целовали своих жен на людях? — нашлась с ответом Джоан.

Техники подтащили баллоны с азотом, кислородом и углекислым газом. Смеситель встроен в шлюз, нужно только шланги привернуть и подключить капнограф и газоанализаторы по кислороду и азоту.

Джоан задавалась тем же вопросом. Она жаловалось своему административному помощнику и подруге Марции Челлис, что Эдвард не обращает на нее внимания как на женщину. Правда, о возможности подобной ситуации ее предупреждала еще Жаклин Кеннеди. Нельзя оставлять мужчину в одиночестве на три года, уверяла она Джоан, Эдвард попросту отвык от нее.

В последний момент я вспомнил, что камера опечатана, засунул руку под пленку и фанерку с пластилиновой печатью сорвал.

Вскоре после своего поражения на съезде демократов Кеннеди попытался преодолеть разделяющий его и Джоан барьер, пригласив жену посетить вместе с ним маленький французский ресторанчик в Нью-Йорке как «в добрые старые времена». Однако надежды, что толпы американских и иностранных журналистов, освещающих съезд демократов, не узнают об этом и не превратят это обыденное событие в Новость N 1, были совершенно напрасны. Джоан винила во всем помощников Эдварда, которые, как она полагала, специально организовали для журналистов впечатляющий спектакль, который должен был представить всему миру галантного мужа и его преданную жену. Возрождения «добрых старых времен» не получилось. Но, как ни странно, репортеры не поняли этого.

— Как дела, Тая?

— Пульс падает.

Возвращение Джоан в покинутый ею дом семьи в Маклине, под Вашингтоном, первоначально тоже не предвещало каких-либо осложнений. Правда, Кара и Тедди-младший уехали в Хайаннис-Порт, забыв предупредить об этом мать. Патрик перед отъездом все же зашел попрощаться, однако решение о поездке принял сам. Впрочем проблему детей Джоан рассчитывала решить после. Там, в Маклине, Эдвард организовал прощальную вечеринку для агентов секретной службы, желая отблагодарить их за самоотверженную охрану во время избирательной кампании. Джоан во всю веселилась, танцуя то с одним агентом, то с другим. Она называла агентов «куклами», но вряд ли кто-нибудь мог догадаться о столь пренебрежительном к ним отношении. Ни они сами, ни, что гораздо хуже, Эдвард Кеннеди.

Пульс падает… А еще нужно приборы подстыковать.

Есть интересная фотография с той вечеринки. Веселая Джоан стоит среди гостей, на ее лице сияет улыбка, одна рука воздета к небу, другая указывает на зрителей. Стоящие вокруг агенты секретной службы взирают не нее с неподдельным восторгом и обожанием. А сбоку, почти заслоненный спинами других людей, стоит Эдвард и внимательно, без тени улыбки наблюдает за женой.

— Быстрей, парни, быстрей!