— Ваше сиятельство! — воскликнул барон, обрадовавшись, что может решить все проблемы зараз. — Позвольте поблагодарить вас за снисходительность к шевалье Александру. Я понимаю ваше неудовольствие, мальчишка совершенно отбился от рук, но я уже принял необходимые меры, и он более не будет вам досаждать. Сейчас шевалье находится под арестом, а через неделю отправится в армию.

— Ну зачем же в армию? — процедил граф, подозревая, что над ним издеваются. — Отправьте лучше стервеца в монастырь — там ему самое место.

— В монастырь? — в недоумении переспросил Нанси, и Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул. От него не укрылось замешательство родственника, так что на душе полегчало.

— Да, в монастырь, — уже более твердо повторил шевалье. — В какую-нибудь тихую обитель, к четкам, молебнам и медоречивым аббатам. Ей-Богу, вы окажете стервецу большую услугу. Здесь его непременно прирежут, а там через год другой будет у нас очередной надушенный аббатик, а если повезет — так дело и до епископской митры дойдет. Блестящая карьера! Как раз для таких красавчиков.

Нанси задумался. Прежде он не планировал столь резких изменений в судьбе мальчишки, но сейчас вынужден был признать, что в словах родственника был смысл. Пустой кошелек и отсутствие покровителей вряд ли могли способствовать карьере шевалье Александра в армии или при дворе, но церковь открывала перед молодым человеком такие блестящие возможности, что ими грех было не воспользоваться. Барон представил, как хорошо было бы иметь во всем обязанного ему епископа, епископа, который всегда был бы к нему снисходителен и мог бы отпустить любой грех. Конечно, многолетняя служба при дворе излечила капитана от излишней доверчивости, и он давно не верил в человеческую благодарность, но мечты о будущей выгоде казались барону столь блистательными, что отказаться от них было выше его сил.

— Нет, в самом деле, — продолжал граф де Лош, заметив задумчивость капитана и желая оттеснить его на самый дальний рубеж обороны. — Ну что шевалье Александр будет делать в армии?! Я видел его в деле. Ему не то, что шпагу, веретено в руки нельзя дать — еще уколется! Вы уверены, что он дворянин?

— Господь с вами, Жорж! — Нанси недоуменно воззрился на собеседника. — Шевалье Александр очень хорошего рода.

— Да, видно, только с одного бока, — фыркнул граф. — В его годы и не владеть шпагой! Интересно, кто из наших придворных осчастливил смазливую горожанку?

Капитан очнулся от размышлений.

— Вы ошибаетесь, граф, — сухо заметил он. — Возможно, шевалье Александр и не отличается мастерством во владении клинком, но лишь потому, что никто не желает его учить…

— Правильно! — подхватил Жорж-Мишель. — Учить бездаря — напрасный труд!

— Шевалье Александр не бездарь, — с растущим раздражением возразил Нанси. Капитан в очередной раз понял, что у дальнего родственника отвратительный характер и он способен вывести из равновесия даже святого. Чувство благодарности, неизменная осторожность и благоразумие Нанси испарялись с поразительной быстротой, и капитану захотелось уколоть графа. — Во-всяком случае вчерашний урок он усвоил много лучше ваших пажей и если бы…

— Так вы что же — пари предлагаете? — перебил капитана граф де Лош. — По рукам! Если через три месяца шевалье Александр сможет выдержать хотя бы одну схватку со мной, я отдам вам Аретино[14].

— Но… — Нанси покраснел от необходимости делать неприятное признание: — Это слишком дорогой залог. Я не смогу выставить равноценный.

— Значит, вы поставите свой патент, — твердо заявил шевалье Жорж-Мишель. — Или вы боитесь?!

Барон вскинул голову.

— Я ничего не боюсь. Через три месяца вы сами увидите, на что способен победитель Буасе и Ле Нуази.

— А я не так смешлив, как они, — немедленно парировал его сиятельство. — Так что, не волнуйтесь, от смеха не умру.

Жорж-Мишель отвесил барону почти что шутовской поклон и пошел прочь. Шевалье сам не знал, зачем ему понадобились пари и капитанский патент в придачу, однако через некоторое время убедил себя, будто Нанси необходимо дать урок. Пусть усвоит, что с принцами не спорят. Жорж-Мишель представлял, как после неизбежного выигрыша великодушно вернет родственнику утраченный им патент, присовокупив приличествующую случаю фразу, и ощущал полнейшее довольство собой и жизнью. Лишь вмешательство Гиза, решившего вторично попытать счастья и избавиться от наглеца-пажа, чуть было не испортило настроение графа.

— Ты с ума сошел! — возмутился Лош, даже не дослушав кузена. — Не хватало еще, чтобы из-за тебя я проиграл пари. Подождешь три месяца…

Совершенно сбитый с толку подобным напором, Гиз только согласно кивнул, и успокоенный Жорж-Мишель вновь отдался сладостным мечтам. Лишь Нанси был недоволен исходом дела. Зря он связался с шевалье Александром, в сотый раз за день повторил барон. Перспектива потери должности при дворе казалась Нанси столь ужасной, что он решил не рисковать и лично преподать королевскому пажу благородное искусство фехтования. Конечно, утешал себя барон, в случае проигрыша его величество никогда не утвердит передачу одному из Лорренов капитанской должности при собственной особе, но даже заступничество короля не спасет проигравшего от насмешек придворных и необходимости подать в отставку или, в лучшем случае, отправиться на войну. Нанси представил себе размытую дорогу, покрытые грязью сапоги, тяжелые доспехи, сырые палатки, бескормицу, безденежье, нескончаемую тоску вдали от Парижа и поморщился. Должно быть, Жорж был прав — он всегда был больше придворным, чем военным и, следовательно, не должен был проиграть. К счастью, шевалье Александр не был бездарем, а он сам был одним из лучших фехтовальщиков Франции.

Лишь одна мысль изрядно беспокоила капитана. Он никак не мог решить, стоило ли ему припугнуть мальчишку, посулить ему награду, или же сделать то и другое одновременно, дабы заставить юнца как можно серьезнее отнестись к пари. В конце концов капитан остановился на последнем варианте и это доказывало, что он очень плохо знает шевалье Александра.

Глава 44

О пользе пари

Что бы ни воображал Жорж де Лош, через три месяца он проиграл пари. Как обнаружил капитан де Нанси, шевалье де Бретея не требовалось поощрять или наказывать, дабы заставить учиться. Стоило барону сообщить пажу, что целых три месяца он будет заниматься с ним фехтованием, как мальчишка пришел в такой восторг и с таким рвением взялся за дело, что Нанси не мог найти ни малейшего основания для неудовольствия. Более того, очень скоро капитан понял, что Александра следовало не поощрять, а сдерживать, иначе мальчишка рисковал довести себя до полного изнеможения.

Граф де Лош и де Бар также не мог прийти в себя от изумления. Возможно, окажись на его месте другой человек, он бы без зазрения совести объявил, будто умения пажа недостаточны для признания победы Нанси, однако Жорж-Мишель был человеком чести и не мог отрицать, что стервец выдержал испытание. Барон с нескрываемым удовольствием принял книгу Аретино, и этого удовольствия оказалось достаточным, чтобы вывести графа из себя. Жорж-Мишель выпрямился и заговорил с капитаном тоном, обычно являвшимся прелюдией к поединку.

Перво-наперво лотарингский вельможа заявил, что хотя шевалье Александр и оказался небесталанным, от капитана королевской стражи он ожидал большего. Придворный офицер нахмурился, но это не остановило шевалье. Раздосадованного проигрышем графа несло как корабль без руля и без ветрил. Тоном, становящимся все более и более язвительным, Жорж-Мишель сообщил, что если бы с королевским пажом занимался лично он, капитан никогда бы не смог выбить у него из рук шпагу, и уж трех месяцев на обучение ему бы не понадобилось — он с успехом управился бы и за один.

Усилия, с которыми барон подавил приступ ярости, можно было счесть почти героическими — во всяком случае Нанси побагровел так, что Александр испугался, как бы капитана не хватил удар. Однако придя в себя и решив не швырять перчатку графу в лицо, барон все же не смог отказать себе в удовольствии бросить Жоржу-Мишелю перчатку в переносном смысле этого слова.

— Так вы что же — пари предлагаете? — почти тем же тоном, что и граф де Лош за три месяца до того произнес Нанси. — Что ж, по рукам. Кто я, чтобы не дать вам возможности отыграться?

На этот раз побагровел Жорж-Мишель, но отступать было поздно. Весьма недовольные друг другом родственники расстались, даже не взглянув на королевского пажа. Раздражение и неудовольствие вельмож было столь велики, что они попросту забыли о мальчишке. Даже капитан де Нанси, каких-нибудь три месяца назад суливший Александру пусть и не золотые горы, но чудесный испанский кинжал — предмет зависти многих придворных, — позабыл о своем обещании, а королевский паж, растерявшийся из-за внезапной ссоры родственников, не решился об этом напомнить.

Зато о шевалье Александре не забыл герцог де Гиз. Прослышав о нежданном проигрыше кузена и обрадовавшись, что одним махом сможет отплатить стервецу и за шутку на балу, и за неудачу Жоржа, Генрих поспешил порадовать двоюродного брата сообщением, что почти нашел браво, которым не составит труда перерезать королевскому любимчику горло. К удивлению герцога кузен не обрадовался, а еще больше рассвирепел:

— Хочешь, чтобы я проиграл и это пари?! — возмутился Жорж-Мишель. — Ждал три месяца — подождешь и еще один! И вообще, оставь юнца в покое!

Гиз чуть не до крови закусил губу и взглянул на родственника с непривычной задумчивостью.

— Сначала одно пари, теперь другое, что ты придумаешь через месяц, Жорж? — проговорил, наконец, герцог. — Скажешь, будто дал ему поручение в Релингене, да? Знаешь, я не люблю, когда из меня делают дурака. Если этот стервец так тебе приглянулся, мог бы и сказать.

— Ты о чем? — в недоумении проговорил граф де Лош.

— О том! — вспылил Гиз. — Я не себялюбец и не собираюсь мешать твоей интрижке. Только вот, что я тебе скажу, Жорж, если ты воображаешь, будто мерзавец спит только с тобой, так ты дурак.

Жорж-Мишель остолбенело уставился на кузена. Предположения двоюродного брата были столь абсурдны, что шевалье не знал, что и сказать. Лишь когда Генрих пожал плечами и собрался уходить, граф схватил его за руку.

— Подожди, Анри, подожди! — потребовал Жорж-Мишель. — Ты сказал слишком много или слишком мало, чтобы так просто уйти. Объяснимся.

— Отстань, Жорж, я не Нанси! — герцог вырвал руку. — Хочешь развлекаться со стервецом — развлекайся. Только не забудь сообщить, когда он тебе надоест.

Несколько мгновений граф де Лош смотрел вслед кузену, чуть ли не разинув рот, затем огляделся, словно надеялся, что вид привычных вещей вернет ему душевное равновесие. Юный Можирон ковырял носком башмака каменный пол, делая вид, будто ничего не видит и не слышит, и Жорж-Мишель, наконец, опомнился.

Отправить пажа к шевалье Александру с приказом явиться наутро для занятий в отель Лошей. Передать слугам, чтобы приготовили к уроку внушительный пучок розог, на случай, если стервец вздумает лениться. И, наконец, закатить роскошный обед, дабы залить горечь поражения вином. Жорж-Мишель поклялся, что как следует проучит стервеца, из-за которого в последнее время на него так и сыплются неприятности, и спустит с наглеца шкуру, коль скоро он посмеет проиграть пари.

* * *

— Вы его убьете, Жорж, — в очередной раз капитан королевской стражи пытался увещевать родственника. Шевалье Александр явно хромал. И хотя его величество, увлеченный необычным пари, дал шевалье де Бретею месячный отпуск, юноша неизменно приходил к утреннему выходу короля. Двор нельзя было оставлять без присмотра. Правда теперь шевалье Александр появлялся в Лувре то с рукой на перевязи, то с замазанным синяком в пол-лица — и вот, на тебе — хромой.

Граф де Лош оглядел безупречно одетого юношу с ног до головы.

— Я никого не принуждаю. Шевалье волен отказаться. Ну… проиграю пари. Ладно. В конце концов — выкуплю у вас Аретино, только и всего.

— Я не отказываюсь, я буду заниматься, я хочу заниматься, господин де Нанси, — голос юноши слегка дрогнул, но он твердо решил отказаться от помощи.

Шевалье Александр вполне понимал, что занятия с ним для графа не более чем очередное развлечение, вроде военной кампании или любовной интриги. Просто его сиятельство хочет выиграть пари. Просто его сиятельство не любит проигрывать. Так что с королевским пажом он обращался не лучше, чем если бы натаскивал пса или объезжал лошадь. В общем-то разницы не было никакой. И когда Александр падал в изнеможении, граф просто поднимал его ударом шпаги плашмя или брал за шиворот как котенка. Правда, больше ни разу шевалье Жорж-Мишель не ударил его рукой. Но Александру было все равно. Даже если бы граф велел его высечь… или … «спустить шкуру». Главное, его сиятельство объяснял каждый жест, каждый шаг, каждый поворот. И это был один из сильнейших фехтовальщиков Франции. Паж терпел боль, пренебрежение и даже капризы Анриетты. После занятий у молодого человека оставалось не очень уж много сил.

Шевалье Жорж-Мишель еще раз внимательно посмотрел на юношу:

— Сегодня и завтра не приходите. Я пришлю своего врача. А то еще сляжет и я пари проиграю, — обернулся он к Нанси.

Капитан нахмурился. Но что он мог сделать? Похоже, граф де Лош и шевалье Александр стоили друг друга.

Прошла еще неделя, и шевалье Жорж-Мишель с удивлением заметил, что начинает получать удовольствие от уроков для шевалье Александра. Два занятия — пари и сюрприз для Анриетты — настолько увлекли графа, что он понял, что в очередной раз счастлив. Уроки не стали более легкими, однако теперь для того чтобы поднять юношу с пола, шевалье Жорж-Мишель перекладывал шпагу. Или просто, если фехтовал левой, протягивал правую.

Как-то, оставив молодого человека в очередной раз без штанов, обошел его со всех сторон и задумчиво сообщил, что тот не красавец — одна кожа да кости, и он не понимает, отчего двор так сходит с ума по «шевалье Александру». В результате, шевалье де Бретей начал регулярно обедать и ужинать в обществе его сиятельства, старательно копируя непринужденные манеры графа. Александр никогда не упускал возможности научиться чему-нибудь полезному.

Потом в фехтовальном зале появился лед, потом цирюльник каждый день растирал израненную руку шевалье Александра разными мазями и прикладывал компрессы на ночь. Анриетта фыркала — компрессы воняли и мешали. Но прощала. Все же она была влюблена — так все вокруг говорили, а герцогиня пока еще прислушивалась к мнению света.

Поединок между бароном де Нанси и шевалье Александром собрал почти весь двор. Даже его величество, отмахнувшись от мудрых советов, «случайно» появился в фехтовальном зале. Его величество попал в двусмысленное положение. Его любимчик оказывался учеником этого мерзкого кузена. «Надо будет, пожалуй, тоже поучить мальчика чему-нибудь, а хотя бы и стихосложению». К счастью для себя паж не знал о кошмарных планах его величества.

Как и предсказывал шевалье Жорж-Мишель, капитану де Нанси так и не удалось выбить шпагу из руки юноши. Мальчишка вцепился в нее так, как будто жизнь его сосредоточилась в этом куске стали. Строго говоря так оно и было. «Жизнь дворянина — его шпага», — всякий раз повторял граф де Лош, выбивая клинок из руки мальчишки. Иногда подкрепляя слова ударом шпаги. Хорошо ли, дурно ли поступал шевалье Жорж-Мишель, паж не думал. Главное — граф своего добился. Барону не удалось обезоружить юношу. Он «погиб», так и сжимая в руках шпагу. Согнулся, закашлялся, схватился рукой за грудь. Удар был силен. Не настолько, правда, чтобы сбить его с ног. Все же капитан щадил мальчика, в отличие от его сиятельства. Так что тут же схватил шевалье Александра за плечо.

— Вы что, были без нагрудника?

— А зачем? — совершенно искренне удивился Александр де Бретей, когда ему все-таки удалось откашляться.

Барон де Нанси укоризненно взглянул на графа де Лош.

Тот ничуть не смутился.

— Выигрыш — мой.

— Я уже принес книгу, — холодно отозвался барон. Граф де Лош небрежно сунул томик пажу.

— Идемте, шевалье, — Нанси протянул Александру де Бретей руку.

— Куда это вы собрались, капитан? Его величество здесь, — граф де Лош улыбался. — А шевалье фехтует со мной. Надо же посмотреть, чему он научился.

Нанси остановился.

— Ваше величество, мне необходимо проверить посты, — безукоризненный поклон.

— Конечно, идите, — король пребывал в благодушном настроении. Во-первых его любимец выиграл пари. Во-вторых — родственники опять поссорились.

Александр остановился. Впервые за долгие месяцы он не знал, как поступить. Кто-то взялся за эфес его шпаги. Юноша инстинктивно отпрянул, сжимая руку. Граф де Лош вновь улыбнулся.

— Сними защиту.

Шевалье Александр побледнел.

— Штаны я тебе оставлю, — шепнул шевалье Жорж-Мишель, предваряя волнения юноши.

И тут Александр де Бретей понял: он ненавидит этого человека. Не так как Буасе — по другому. И бросаться в бой очертя голову, размахивая шпагой как дубиной, он не будет.

Изысканное приветствие. Первое касание клинков. Юноша сосредоточился только на одном — как достать врага. Он не обращал внимания на треск ткани, мелкие царапины, ему было абсолютно все равно, останется ли он одетым или нет. «Достать» — стало смыслом его жизни.

И шевалье Александр «достал». Испуганно отшатнулся при виде алой полосы на рубашке его сиятельства. Граф резким движением выбил клинок из руки пажа. Усмехнулся: «Этого приема вы пока не знаете». Потребовал платок, прижал к ране. Тотчас отбросил. Александр де Бретей стоял в оцепенении. Как и во время первой дуэли он не знал, что делать. И хотя с тех пор не было ни дня, чтобы он не занимался, он до сих пор не мог поверить, что смог это сделать. Достать графа де Лош, сильнейшего фехтовальщика Франции, ну за исключением еще пары-тройки дворян. Зацепил не случайно, не благодаря улыбке фортуны. Нет. Удар был нанесен по всем правилам — как его учили. Оставалось ждать, что скажет его сиятельство.

Шевалье Жорж-Мишель еще раз провел рукой по царапине, еще раз убеждаясь, что все происходит наяву и у него на руке действительно кровь. Затем отдал шпагу пажу, шагнул к Александру, сжал его в объятиях и расцеловал от души. Юноша подумал было, что это очередная насмешка. Но шевалье Жорж-Мишель был искренен.

— Я же говорил, что лучше смогу натаскать мальчишку, чем Нанси.

Александр молчал. Одежда его была цела, хотя паж и понимал, что будь у его сиятельства желание выставить его на посмешище, он бы так и сделал. Граф отхлебнул из принесенной кем-то бутылки, осведомился, где барон де Нанси. Громогласно объявил, что тотчас пойдет искать кузена. Паж понял, что шевалье уже забыл о нем. Он только что ненавидел графа, но… Разве у него были шансы научиться чему-либо, кроме уроков его сиятельства?

— Ваше сиятельство, а вы еще будете фехтовать со мной? — обратился он к шевалье Жоржу-Мишелю.

— А на кой мне это сдалось? — с той же искренней непосредственностью, с какой он только что радовался победе юноши, отозвался его сиятельство. — Пари я выиграл. Так что все, шевалье. С чего это вы вдруг вообразили меня учителем фехтования?

Александр выпрямился. На него в упор смотрел король. Придворные шушукались, переговаривались, посмеивались, разве что пальцем не показывали.

Что ж. Он забылся. Размечтался. И вот результат. Ничего. Придется напомнить этой мрази о себе.

— Благодарю ваше сиятельство за оказанную честь и возможность доставить вам удовольствие.

Граф де Лош опустил бутылку и внимательно посмотрел на пажа.

— Однако благодарю вас и за то, что вы напомнили мне о моей первейшей обязанности — служить его величеству, — с той же непоколебимой учтивостью продолжил шевалье. Обвел присутствующих взглядом и все поняли. «Стервец вернулся. Бог знает, что у него на уме и зачем он ввязался в это пари, но никому от этого лучше не станет. Шевалье Александр не меняется».

— На сегодня вы свободны, Александр, — великодушно распорядился король, обрадованный возвращением любимца. Снял с руки перстень и отдал молодому человеку. Его забавляла внезапная тревога приближенных и надменные манеры мальчишки.

— Мы разрешаем вам носить шпагу. Сегодня вы показали, что прекрасно владеете оружием. Однако мы видим существенные пробелы в вашем образовании и намерены заняться с вами охотой.

Паж склонился перед его величеством. Король махнул рукой, свистнул борзую и вышел. Граф де Лош, наблюдавший за этой сценой с некоторым интересом, вновь отпил из бутылки. Придворные начали расходиться, стараясь не привлекать внимания юного пакостника.

И тут его сиятельство, покидавший зал последним, с удивлением заметил, что шевалье Александр едва сдерживает слезы. Граф недоумевал. Только что обласканный королем, мальчишка должен был сиять от счастья. Однако юный шевалье, оглядевшись по сторонам и убедившись, что остался один, опустился, нет — рухнул на скамью и разрыдался. Шевалье Жорж-Мишель остановился. Что-то было не так. Но что? Кто довел мальчишку до слез? Он, кажется, не ранил щенка и даже пощадил его самолюбие. Нет, он все сделал правильно… И все же. Уже знакомое и не раз испытанное при общении с шевалье Александром чувство заставило его остановиться.

Второй раз в жизни его сиятельство наблюдал редкостное зрелище — рыдающего шевалье Александра.

— Меня учить не хотят, — паж забыл, что граф де Лош его враг, что еще вчера он просто издевался над «наглым щенком». И теперь в совершенно несвойственной для себя манере мальчишка поведал, что никто, ни один нормальный учитель в Париже не хочет с ним заниматься. Даже за баснословные гонорары.

Жорж-Мишель задумался. Отчего-то он испытывал расположение к разряженному и размалеванному щенку, занимающемуся делом для дворянина столь постыдным, что даже сидеть и разговаривать с ним для человека чести — уже подвиг. И все же что-то с этим пажом было не так. Что-то неправильно. Эта забота Гаспара… Эти слезы… Граф де Лош неожиданно подумал, что не знает даже имени мальчишки и никогда не слышал о родственниках шевалье Александра.

— Ну, перестань ныть! — Резкостью тона шевалье попытался скрыть смущение. — Будешь ты учиться. С моими пажами. Нет, право, что за самомнение! Мне что, заняться больше нечем, шевалье?!

Выражение лица юноши было таким горестным, что граф смутился еще больше. Что бы такого сказать, чтобы успокоить мальчишку?

— А когда-нибудь я еще, может, и в секунданты к вам пойду, если научитесь фехтовать прилично, — легкая насмешка в тоне говорила о том, что это обещание вряд ли стоит принимать всерьез. Однако королевский паж успокоился, перестал всхлипывать и даже достал небольшое зеркальце. Бесполезно. Краска смылась, местами размазалась. Да еще слезы. Шевалье Александр, сколь было возможно, вытер лицо, а когда вновь открыл глаза — граф уже исчез.

Глава 45

Ахилл и Гектор

Ни лакеи, ни придворные так ничего и не узнали о беседе графа де Лош с шевалье Александром. Вместе с ними в неведении остался и капитан де Нанси. Правда, барон и не желал ничего слышать о родственнике. Капитан не понимал, что привело его в исступление — проигранное пари, потеря Аретино или нечто иное, но Нанси чувствовал, что произошло непоправимое, и виноват в этом граф де Лош. К сожалению простому дворянину нечего было и думать о вражде с другом и родственником дофина, и барон принялся восстанавливать душевное равновесие привычным и давно испытанным способом — занимаясь служебными делами. За этим увлекательным занятием и застал капитана граф.

Жорж-Мишель пребывал в том великолепном расположении духа, когда человека так и подмывает поделиться радостью с окружающими. Смутно догадываясь, что Нанси на него обижен, шевалье хотел помириться с родственником, предложить ему парадный ужин или веселую холостяцкую пирушку, охоту, поход по злачным местам Парижа или партию игры в мяч. Но больше всего шевалье жаждал похвастать своим мастерством, рассказать капитану о поединке с шевалье Александром и даже побахвалиться полученной от королевского пажа царапиной.

— … Видели бы вы юнца! — взахлеб делился впечатлениями шевалье Жорж-Мишель. — Щеки горят, глаза мечут молнии, шпага жалит как змея!.. Я даже засмотрелся… — простодушно признал граф.

— А вы бы меньше глазели, — съязвил Нанси, — были бы целей. А то смотрите, в следующий раз он вас и вовсе убьет.

— Вы скажете, Гаспар, — рассмеялся граф. — Я же его учитель! И потом мальчишка нанес мне удар вовсе не потому, что я зевал, а потому, что я хорошо его обучил. Ну, признайте, что мое мастерство выше вашего, а потом пойдемте и отпразднуем это событие бутылочкой другой вина.

— Ваше мастерство? — вскинулся Нанси. — И это вы называете мастерством?!

— А чем же еще? — пожал плечами Жорж-Мишель. — Вы ведь так и не смогли обезоружить юнца, верно? А все потому, что я хороший учитель…

— Вы не учитель, а дикарь. Варвар, которого близко нельзя подпускать к благородному искусству фехтования. Все ваше мастерство не стоит даже денье! — взорвался капитан.

— Смерть Христова, Нанси, вы забываетесь! — в свою очередь вспылил граф де Лош. — Благодарите Бога и мое долготерпение…

— Да плевать мне на вас и ваше терпение, — в раздражении бросил барон. — Если бы полковой учитель фехтования посмел заниматься с моими людьми подобным образом, я бы выгнал его ко всем чертям, пока он не перекалечил бы мне солдат, а до этого бы вздул шпагой плашмя…

— Довольно! — рявкнул шевалье Жорж-Мишель. — Я вобью вам эти слова в глотку!

— Буду с нетерпением ждать ваших секундантов, — издевательски раскланялся капитан.

— К черту секундантов! К черту правила! — почти прорычал граф. — Идемте сейчас же за рвы Лувра, и я выбью пыль из вашего вамса и преподам вам урок хороших манер.

— Я вам тоже кое-что преподам, — не остался в долгу барон. — Вам понравится.

Слух о том, что Жорж де Лош и Гаспар де Нанси схватились в поединке словно Ахилл с Гектором, в мгновение ока облетел Лувр, и придворные облепили выходящие на берег Сены окна. Александр также подошел к окну и беззвучно ахнул. За время своих занятий королевский паж ни разу не видел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего этот поединок и вообще не мог припомнить ни одну столь же ожесточенную дуэль. Каждое мгновение господа ухитрялись нарушить все, что внушали Александру в течении четырех месяцев обучения, пускали в ход приемы, вполне уместные между наемниками-браво, но никак не между благородными шевалье, и при этом проявляли такое мастерство, что пажу оставалось лишь оплакивать собственную немощь. Кошачья ловкость и изворотливость, точность и сила каждого удара, стремительность движений противников завораживали, казались почти откровением. Если бы дело касалось других людей, Александр бы не наблюдал — пожирал бой глазами; запоминал бы каждое движение, шаг и жест. Но сейчас, став свидетелем поединка наставников, шевалье де Бретей мог только судорожно вцепиться в ставню и от души молиться, чтобы противники не убили друг друга.

Ставки придворных на дуэлянтов были не менее безумными, чем сам поединок, но Александр не замечал ничего. Паж не видел ни довольного короля, ни взбешенного Гиза, не слышал предположений придворных о причинах дуэли и постоянных упоминаний собственного имени. Со смятением и ужасом мальчишка понял, что может потерять единственных людей при дворе, которые заботились о нем, учили его и испытывали к нему пусть и слабое, но все же сочувствие. Возможно, забота и сочувствие вельмож были непостоянными и более всего напоминали лихорадку, которая то захватит больного, то отпустит его, начисто забыв о его существовании. Возможно, временами обращение благородных господ заставляло Александра плакать от обиды, и все же паж готов был вытерпеть даже порку, лишь бы не лишаться этого редкого проявления человеческого участия.

Поединок затягивался. Придворные заскучали, и даже очередное обещание Гиза проучить щенка, если с кузеном что-нибудь случится, не могло вызвать оживления зевак. Наконец, дуэлянты начали спотыкаться и зрители обрадовались, предчувствуя скорое окончание схватки. Должно быть противники также ощутили усталость и потому из последних сил постарались завершить поединок каждый в свою пользу. Два выпада… два одинаково безупречно выполненных приема… В следующее мгновение шпаги вылетели из держащих их рук, а обезоруженные соперники обессилено опустились на землю.

— И… что вы так на меня набросились, Гаспар? — вопросил граф де Лош, когда ему удалось восстановить дыхание.

— Я? — так же утомленно удивился капитан. — А разве… разве не вы пытались меня убить?

Жорж-Мишель ошарашено покачал головой.

— Нет… я полагал… Какая муха вас укусила?

Родственники помолчали, не испытывая ни малейшего желания двигаться, разговаривать и даже думать.

— Не понимаю, — вновь заговорил Нанси. — Я ведь просил вас не трогать мальчишку. И зачем вам все это понадобилось?!

— Вы же сами предложили пари, — напомнил Жорж-Мишель. — И в любом случае, что я такого сделал?

— Вы вызвали его ненависть… Сегодня он ранил вас, завтра — убьет…

— Бросьте, — его сиятельство пожал плечами и сразу же поморщился — все тело болело. — Во-первых, он еще щенок, во-вторых, меня все любят, а в третьих — хотите пари, что не пройдет и полугода, как стервец будет меня обожать?

— Не хочу…

— Боитесь?

— При чем тут страх? — утомленно вздохнул капитан. — Я только хочу знать, что случится потом, через полгода. Положим, вам удастся очаровать мальчишку, в конце концов он глуп, как и все юнцы. И что тогда? Вы скажете, что игра окончена и он может убираться ко всем чертям?

— За кого вы меня принимаете? — возмутился Жорж-Мишель. — Если я беру кого-то под свое покровительство, я его не бросаю. Мои люди служат мне с радостью…

— Он не д\'Англере… И не Ликур…

— Уж не хотите ли вы сказать, будто он лучше их?

— Я не знаю ваших людей, но уверен, что шевалье Александр никогда не смирится с местом в вашей передней. Да стоит вам произнести об этом хоть слово, и он всадит кинжал вам в сердце, а потом пойдет на эшафот и будет уверен, что отомстил!

— Полноте. Он показался мне вполне разумным молодым человеком. В его возрасте…

— Да в каком возрасте?! Ему и четырнадцати нет, — возразил капитан. Жорж-Мишель недоверчиво покачал головой. — Он мальчишка… такой же глупый, наивный и обидчивый как и все они… Оставьте его в покое, Жорж… Это будет лучше и для вас, и для него. Волчонка не превратить в болонку.

— Не могу, — упрямо произнес граф де Лош. — Я дал слово.

Барон непонимающе уставился на его сиятельство.

— Я дал слово стервецу, что он будет учиться с моими пажами.

— Но он не ваш человек — зачем вам это?

— Зачем-зачем? Чтобы развлечься! — заявил Жорж-Мишель, не желая признавать, что купился на слезы мальчишки.

Нанси с трудом поднялся, отыскал глазами шпагу, сморщившись, подобрал клинок и швырнул оружие в ножны.

— Между прочим, Гаспар, я все время хотел вас спросить, — Жорж-Мишель также поднялся, — вы не знаете, откуда у юнца такие шрамы?

— Спросите у его величества, — буркнул Нанси, разом потемнев лицом.

— Ну, если король так с ним обращается, меня он точно будет любить, — самодовольно изрек граф.

— Делайте, что хотите, развлекайтесь, как хотите — я умываю руки… — с досадой произнес капитан. — Только потом не спрашивайте, за что он вас убьет. Я вас предупредил…

С трудом накинув на плечи плащ, капитан побрел к Лувру.

— Подождите, Гаспар, — удивленно окликнул родственника шевалье Жорж-Мишель. — А как же пирушка? — Барон только махнул рукой.

В жесте Нанси не было ничего, что свидетельствовало бы о признании поражения. Если бы подобный жест сделал граф де Лош, наблюдатели непременно догадались бы, что его сиятельству надоели бесконечные пари с бароном, возомнившим себя вельможей и потому с редкой навязчивостью досаждавшим принцам. Однако коль скоро рукой махнул Гаспар де Нанси, придворные сделали иной вывод. Общие чувства выразил господин де Виллекье, громогласно объявивший, будто капитан королевской стражи капитулировал. Еще один, гораздо более важный вывод, был сделан дамами и господами втихомолку: их развлечениям с шевалье Александром не суждено было возобновиться — граф де Лош и де Бар не терпел соперников.

Глава 46

В которой шевалье Александр попадает в Чистилище и Рай

Утро веселит сердце человеческое. Даже удивительно, что никто из древних не сказал об этом ни слова. А еще утро просветляет голову и позволяет видеть вещи в их истинном свете, о чем шевалье Жорж-Мишель убедился, как только открыл глаза. Умывшись и со вкусом позавтракав, его сиятельство сообразил, что нечего и думать об учебе королевского любимчика вместе с его пажами. Прежде всего его пажи были отпрысками благородных семей и потому вряд ли заслуживали тесного общения с подобным… хм-хм… шевалье. К тому же дела службы и не позволяли мальчишкам учиться вместе. Однако в чем был смысл данного пажу обещания, спрашивал себя Жорж-Мишель — в обеспечении его изысканным обществом или же в возможности учиться? Рассеянно перелистав «Диалоги о воспитании» покойного шевалье де Броссара и вспомнив собственное обучение в колледже святого Людовика, граф де Лош составил план действий.

Господин де Ла Раме, более известный под именем Рамус, не знал, что и сказать, когда в сопровождении королевского пажа в его дом вихрем ворвался друг и родственник дофина. Наскоро поздоровавшись и не подумав даже извиниться за то, что оторвал почтенного профессора от научных трудов, Жорж-Мишель сообщил, что во-первых, хотел бы, чтобы мэтр Рамус занялся обучением шевалье Александра, во-вторых, учел бы, что королевский паж ленив и невежественен словно осленок, в третьих, не скупился бы на наказания, если щенок будет недостаточно усидчив, а в четвертых, нанял бы для пажа столько учителей, сколько потребуется. При этих словах на столе перед философом появился увесистый кошелек, а граф де Лош и де Бар принялся объяснять, что именно следует преподать мальчишке: логику, философию, математику, богословие, историю и право, латынь, древнегреческий, испанский, итальянский и немецкий языки, а также все то, что мэтр сочтет необходимым, дабы из осла сделать человека.

Королевский философ и логик даже глазом не успел моргнуть, как шевалье Жорж-Мишель покинул его обитель. Только юный паж и кошелек с золотом убеждали мэтра, что случившееся не сон и не видение, о которых так любил рассуждать Платон. Рамус сокрушенно покачал головой. Последний раз он виделся с его сиятельством лет шесть назад, когда заканчивал обучение тогда еще юного графа логике, но сейчас вынужден был признать, что молодой человек сильно изменился. Прежде мэтру и в голову не приходило, чтобы его сиятельство мог говорить о ком-либо с таким пренебрежением. Однако по зрелым размышлениям Рамус счел возможным оправдать бывшего ученика. По всей видимости, рассуждал философ, мальчишка изрядно напроказил, причем красота королевского пажа не оставляла сомнений, в чем именно проказы юнца заключались. А раз так, стоило ли удивляться, что граф де Лош и де Бар решил проучить сорванца, засадив красавчика за книжки, и тем самым спасти невинных девиц от соблазнителя?

Впрочем через час общения с юным шевалье Рамус вынужден был отказаться от первоначальной теории. Как показалось мэтру, мальчишка ничуть не страдал от необходимости оставить привычные забавы и даже мечтал приступить к занятиям как можно скорей. Более того, философ выяснил, что паж был не так невежественен, как пытался уверить его граф. Мальчишка довольно бегло разговаривал на древних и новых языках, имел некоторые представления о римской и французской истории, правах сеньоров и их вассалов, знал имена Платона и Аристотеля, а также умел складно и последовательно выражать мысли на родном языке. Эти познания, а также природная живость ума и рассудительность юноши приятно удивили философа и он нашел лишь один зияющий пробел в образовании пажа — математика. Впрочем придворные вовсе не увидели бы здесь какого-либо изъяна. Шевалье Александр умел складывать и вычитать, умножать и делить, причем делал это в уме и с такой скоростью, что мог порадовать любого счетовода. Рамус знал, что подавляющее большинство дворян не могли похвастаться подобными же познаниями в любимой им науке, но, очарованный умом мальчишки и его любознательностью, не мог допустить, чтобы в образовании юного шевалье оставался хотя бы малейший изъян. Если бы у мэтра было на то время, он бы лично занялся обучением пажа, однако верный долгу перед наукой и нанимателем Рамус обратился за помощью к другому математику — еще молодому, но уже знаменитому Франсуа Виету.

Шевалье Жорж-Мишель не вмешивался в труды мэтра. Утвердив список учителей королевского пажа и пообещав профессору дополнительную награду, если прежняя покажется философу недостаточной, граф небрежно сообщил мальчишке, что его библиотека находится в полном распоряжении юнца, после чего отдался новой забаве. Жорж-Мишель вспомнил, что уже давно обещал Анриетте де Невер посчитаться с шевалье де Рабоданжем, но увлекшись бесконечным соперничеством с капитаном де Нанси, об обещании забыл. С некоторым раскаянием его сиятельство вспомнил взгляды кузины, с каждым днем становящиеся все более и более недовольными, поведение Рабоданжа, преисполнявшегося все большим и большим самодовольством, и понял, что пора действовать. К счастью, уличная девчонка, выбранная графом на роль Немезиды, успела освоиться с предписанными этикетом платьями, затвердить принятые при дворе обычаи и запомнить свое новое имя. Большего Жорж-Мишель не требовал, справедливо возлагая надежды на внешность, сообразительность и мифическое богатство самозваной вдовы.

Таким образом шевалье Александр оказался предоставленным самому себе. Занятия и книги так увлекли пажа, что он позабыл обо всем на свете. Если бы не уроки и дежурства при короле Александр мог бы вовсе не вылезать из библиотеки. Юному шевалье казалось, будто перед ним открылась волшебная страна, даже и не страна, а целая Вселенная. Если бы это зависело только от него, Александр немедленно вскочил бы в седло или же поднялся на палубу первого попавшегося корабля и отправился куда глаза глядят открывать неизведанные земли. Пока же шевалье де Бретей с жадностью зарывался в книги, прячась от опостылевшей действительности в иллюзорном мире наук и искусств, и прерывался лишь на уроки, дежурства, сон или еду. Впрочем, о еде паж частенько забывал. Видя, как юный шевалье худеет и бледнеет, забывает краситься, завиваться и наряжаться, все больше теряя вид искушенного царедворца и все чаще напоминая обычного мальчишку, Нанси хмурился, но молчал. Если бы придворные, устрашенные дуэлью графа и капитана, не оставили юнца в покое, королевский паж мог бы оказаться в весьма затруднительном положении, говорил себе Нанси. И все-таки тучи над головой шевалье сгущались, ибо король все чаще раздражался, замечая рассеянность любимца, а надзиратель за пажами лишь из почтения к его сиятельству удерживался от наказания, заставая во время дежурств спящего в королевской прихожей Александра. Если же вспомнить еще и Анриетту де Невер, в отчаянии готовую по пятам бегать за возлюбленным, то необходимо было признать, что королевский паж рисковал вызвать гнев весьма важных персон.

Граф де Лош был слишком занят подготовкой розыгрыша, чтобы замечать подобные мелочи. Лишь на исходе второй недели, когда Жорж-Мишель наткнулся на спящего в библиотеке пажа, ему пришлось спуститься с небес на землю и заняться делами невольного подопечного.

Шевалье Александр спал на полу в обнимку с томом «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха. Господин де Бретей не первый раз засыпал в подобном положении, однако слуги, помня приказ графа предоставить библиотеку в полное распоряжение юного шевалье, ни разу не пеняли на это пажу и не жаловались господину. Граф де Лош и де Бар в недоумении склонился над мальчишкой и неожиданно заметил темные круги под глазами юнца, его осунувшееся лицо и источившуюся фигуру. Прежде Жорж-Мишель не давал себе труда задуматься, где живет и чем питается шевалье Александр, искренне полагая, что в Париже достаточно спален, а получаемых пажом кошельков хватит на любую прихоть мальчишки. И вот теперь, глядя на спящего юнца, граф неожиданно догадался, что после дуэли с Нанси, а главное, после дурацких сплетен, распускаемых Гизом, все эти спальни закрылись для пажа, а кошельков не стало вовсе.

Неожиданно ярко его сиятельство представил, как юнец умирает от истощения в каком-нибудь жалком монастырском приюте, словно наяву услышал шушуканье придворных за спиной, представил ехидную ухмылку Нанси, и всех этих картин оказалось достаточно, чтобы Жорж-Мишель разозлился. Разозлился на пажа, в глупой гордыне не подумавшего обратиться к нему со своими нуждами. Весьма неласково растолкав мальчишку, граф де Лош раздражено сообщил юному шевалье, что его библиотека не предназначена для сна, и коль скоро шевалье Александр живет в его отеле, так ему надлежит спать там, где спят все нормальные люди — иными словами, в спальне. На робкую попытку пажа возразить, будто он вовсе не живет в отеле Лошей, его сиятельство не счел нужным отвечать. Он только схватил свисток и призвал лакеев, распорядившись немедленно позаботиться о юнце.

Первые дни проживания на новом месте Александр вздрагивал от любого шороха, однако дни шли за днями, а в жизни королевского пажа ничего не менялось. Наконец, шевалье уверился, будто графу вовсе не было до него дела. Подобный вывод успокоил пажа и он перестал путаться в самых простых задачах, вызывая тем самым недоумение и неудовольствие мэтра Виета.

Его сиятельство и паж одинаково заблуждались касательно намерений друг друга. Шевалье Жорж-Мишель напрасно сетовал, что не успевает заниматься двумя делами одновременно — просмеянием Рабоданжа и обаянием шевалье Александра. И уж совсем напрасно спрашивал себя, не означает ли это приближение старости. Предоставленный самому себе и учителям шевалье Александр преисполнился такой благодарности к графу, что его сиятельству уже не требовалось что-либо делать, дабы мальчишка согласился признать его даже Богом. В самом деле, видя, что граф де Лош не пытается ластиться к нему или просто касаться, видя, что он не дает себе труда даже разговаривать с ним, королевский паж уверился, будто его сиятельство заботится о нем совершенно бескорыстно и понял, что он — само совершенство. В этом шевалье де Бретей ошибался. Жорж-Мишель вовсе не забыл о заключенном пари, а похвалы Виета и других нанятых Рамусом учителей возбуждали любопытство графа, побуждая к действию. К несчастью его сиятельство не знал, с чего начать завоевательную компанию. Если бы ему требовалось обаять и сделать другом ровесника, шевалье Жорж-Мишель знал бы как взяться за дело. Не составляло для графа труда очаровать женщину и даже маленького ребенка — у Жоржа-Мишеля было четверо воспитанников и он успел понять, как дети любят подарки. Но что делать с юнцом в странном возрасте шестнадцати лет?

В ожидании того момента, когда его посетит дельная мысль, Жорж-Мишель решил внести некоторую систему в беспорядочное чтение пажа, запретил ему проводить все свободное время в библиотеке, ввел в распорядок дня мальчишки обязательные верховые прогулки, игры в мяч, уроки танцев и музыки, а также возобновившиеся уроки фехтования. Другу и родственнику дофина не составляло труда склонить любого фехтмейстера к тому, в чем они отказывали шевалье Александру — так что к услугам мальчишки вскоре оказался лучший в Париже учитель фехтования, а потом, к удивлению его сиятельства, уроки юнцу вызвался преподать даже верный Карл.

Впервые за последние два года Александр ощутил себя тем, кем и был по праву рождения — отпрыском древнего и знатного рода, защищенным богатым и влиятельным покровителем. Впервые осознал, что королевский двор может быть Раем, а не местом безжалостной войны всех против всех. Впервые являлся в Лувр не хищником, готовым зубами и когтями отстаивать место под солнцем, а веселым и беззаботным шевалье. Впервые смотрел на придворных дам так, как смотрят на них все прочие молодые люди; непринужденно, как с равными, раскланивался с придворными кавалерами; шутил и смеялся, и так трогательно ухаживал за Анриеттой де Невер, что в конце концов убедил завсегдатаев двора, что шевалье Александр — образцовый дворянин.

Надзиратель за пажами раньше всех понял, что означают подобные перемены, и потому постарался не загружать юного шевалье службой и уж вовсе перестал ставить на тяжкие часы ночных дежурств. Таким образом служба не изнуряла пажа, светские обязанности были легки и приятны, занятия не утомляли. Даже его величество Карл IX, первое время дувшийся из-за «измены» любимца, обнаружил немало положительных качеств в новом Александре. Юный шевалье более не веселил короля историями из жизни Шатле, зато с интересом слушал рассказы Карла об охоте, и его величество, придя в восторг от подобного внимания, принялся наставлять пажа в тонкостях травли, выращивании и обучении охотничьих собак и птиц, а потом, окончательно разоткровенничавшись, даже признался, что начал писать книгу о привычках оленей, в доказательство чего прочитал пажу несколько глав. Осчастливленный доверием короля Александр не мог не ответить Карлу подобным же доверием и в свою очередь поведал его величеству, что видел в библиотеке графа де Лош целую поэму о времяпровождении собак и птиц. Его сиятельство немедленно был призван в кабинет короля, и после полуторачасовой беседы о книгах, охоте, оленях, собаках и кабанах кузены с удивлением обнаружили, что их собеседник не так плох, как им казалось. А еще через пару дней после нежданно обнаружившегося понимания шевалье Александр поразил Карла IX и графа де Лош очаровательным сонетом собственного сочинения о достоинствах охотников.

Ее величество королева-мать была в восторге от этого тройственного союза. Занятия охотой и поэзией в компании с графом де Лош и шевалье Александром настолько умиротворили короля, что он перестал следить за дофином ненавидящим взглядом, перестал хмуриться и несколько раз сказал брату пару милостивых слов. Даже приступы ярости Карла, наводившие ужас на окружающих, почти исчезли. Радость Екатерины была столь велика, что придворные во все голоса принялись восхвалять государственную мудрость графа де Лош, так ловко сумевшего подобрать ключик к сердцу короля и тем самым внести мир в королевский дом.

Только три человека в Лувре были недовольны воцарившейся при дворе идиллией. Генрих де Валуа досадовал из-за внезапно вспыхнувшей дружбы кузена и старшего брата. Генрих де Гиз злился из-за того, как коварно шевалье Александр смог втереться в доверие к Жоржу. А барон де Нанси готов был рвать волосы от отчаяния, видя, с какой легкостью граф де Лош морочит голову глупому юнцу. Попытка капитана предупредить мальчишку закончилась неудачей. Со смущенном видом выслушав барона, шевалье Александр заявил, будто его милость заблуждается, а граф де Лош и де Бар человек добрый и великодушный. При этом взгляд пажа напоминал взгляд ребенка, на глазах которого взрослые делают что-то не то. Нанси побагровел.

— Да поймите же, шевалье, — принялся втолковывать он мальчишке, — граф де Лош просто развлекается за ваш счет!

— Что вы, господин капитан, — с еще большим смущением проговорил юный шевалье и покраснел. — О развлечениях я знаю все. Так не развлекаются…

Капитан на мгновение застыл, а затем молча пошел прочь. В голове барона промелькнула мысль, что он сделал все, что мог, и если теперь из-за глупой прихоти граф отправится на тот свет, а королевский паж на эшафот, он, капитан де Нанси, может только умыть руки.

Александр не думал о предостережении Нанси, он был слишком счастлив. Если бы граф де Лош видел, какими глазами смотрит на него мальчишка, возможно, даже он, привычный ко всеобщему преклонению и обожанию, был бы смущен этой безграничной преданностью. Королевского пажа не мучили ночные кошмары, но временами, проезжая вместе с графом по парижским улицам, юноша с ужасом вспоминал, какой образ жизни вел совсем недавно и кого считал своими друзьями. Александр надеялся, что у Жерома и Смиральды хватит ума не бросаться ему в объятия, если случай столкнет их на улице. Однако предосторожность никогда не помешает и юный шевалье не раз и не два репетировал перед зеркалом, что и как будет говорить при подобной встрече. И все же сколько бы паж не думал о пугающей возможности, к встрече со Смиральдой Александр оказался не готов.

Глава 47

В которой шевалье Александр и шевалье Жорж-Мишель совершают открытия

Балы при дворе наихристианнейшего короля событие для придворных, хотя никто не мог бы сказать, будто эти события в их жизни редки. Возможность размять ноги в танце придворные получали каждый вечер, к тому же не менее раза в неделю в Лувре проходили большие балы, а по праздникам — они были просто грандиозны. Не только любовь к танцам и развлечениям притягивала на эти торжества толпы дворян. Возможность отыскать свою вторую половину и сделать хорошую партию привлекала благородных господ больше танцев. Если бы Александр не был так сильно занят математикой, книгами, охотой и Анриеттой, он бы непременно узнал, как много новых лиц появилось при дворе, как много надежд на выгодные браки было возбуждено, как много сердец разбито.

Далеко не все дамы и шевалье, посещавшие балы, были официально представлены ко двору, еще меньше счастливцев имели при дворе должности, и, однако же, все они с редким постоянством являлись в Лувр в расчете на богатство и почести, которые в один прекрасный день обрушит на них Судьба. Последние месяцы благородные шевалье с восторгом и надеждой твердили одно имя — имя Анжелики де Воброт, юной вдовы престарелого маркиза де Воброт. Дама была молода и хороша собой, но будь даже иначе, богатство старого маркиза, четыре раза налагавшего на себя узы брака, было столь велико, что способно было удовлетворить самого требовательного шевалье.

Когда в бело-черных одеждах траура прекрасная Анжелика появлялась в галереях и залах Лувра, вокруг нее немедленно собирался кружок поклонников, однако в последний месяц господа с сожалением заметили, что вдова явно отдала предпочтение господину де Рабоданжу. При виде шевалье взгляд дамы становился нежным, рука судорожно цеплялась за распятие, словно в надежде защитить сердце от внезапно подкравшегося чувства, а голос начинал дрожать. Подобные признаки несказанно радовали Рабоданжа, и он начинал мечтать о том дне, когда доберется до золота покойного маркиза. Увы! Склонить даму к повторному браку оказалось нелегко. Рабоданж из кожи вон лез, стараясь избавить красавицу от страха перед замужеством. Со стремительностью, крайне обидной для любой женщины, расстался со своей прежней любовницей — той самой, которую некогда предпочел Анриетте не Невер, ни на шаг не отходил от прекрасной вдовы и основательно влез в долги, надеясь дорогими подарками и роскошью нарядов внушить даме уверенность в своем благополучии. В общем, при дворе твердили, будто Рабоданж пал жертвой неодолимой страсти, и даже заключали пари на удачу или неудачу шевалье.

Александр де Бретей не обращал внимание на сплетни и уж тем более не пытался искать внимания прекрасной вдовы — с него и Анриетты было достаточно. Но что прикажете делать, если вас угораздит столкнуться нос к носу с дамой?! Только извиняться. Королевский паж склонился перед вдовствующей маркизой, а когда поднял голову, то остолбенел — перед ним стояла либо сама Смиральда, либо ее призрак.

Юноша побледнел и принялся часто креститься, но цыганка даже и не думала исчезать. Вскинув голову и насмешливо скривив губы, шлюха произнесла:

— Чего встал? Пропусти.

Александр вспыхнул. Смиральда в Лувре… Ну за что ему такая напасть и почему прошлое не желает оставлять его в покое?! Королевский паж быстро огляделся и нервно сжал кулаки.

— Что тебе от меня надо? — спросил он, лихорадочно соображая, где можно было бы раздобыть деньги.

Цыганка презрительно фыркнула.

— Много о себе мнишь! Или ты думаешь, в Лувр можно попасть просто так? У меня здесь дело, так что не путайся под ногами.

— Дело? — Александр остолбенел. — Какое еще дело?!

Только сейчас молодой человек со смятением вспомнил, что Смиральда одета как благородная дама: сдержанно, элегантно и очень-очень дорого. Ее вполне можно было принять за богатую титулованную вдову, да и держалась она уверено и даже высокомерно.

— Ты что, за дворянку себя выдаешь? — догадался, наконец, паж. — Дура, тебя же повесят!

— Скорее тебя в Шатле забудут, чем с меня упадет хотя бы волос, — не осталась в долгу Смиральда. — У меня покровитель не чета тебе.

— Да это кем надо быть, чтобы за такое от виселицы отмазать! — попытался возразить юный шевалье.

— Тебя не касается, — обозлилась Смиральда. — И смотри, если не хочешь сдохнуть в канаве, так не лезть, куда не просят — мой покровитель не имеет привычки прощать тех, кто стоит у него на пути.

Королевский паж чуть не задохнулся от возмущения. У него даже руки зачесались от желания схватит нахалку за плечи и как следует встряхнуть.

— Когда тебя отправят на виселицу, обязательно приду полюбоваться! — наконец то выпалил паж.

— Размечтался, — протянула цыганка. — Смотри сам голову сохрани.

Александр стиснул зубы и пошел прочь, но, не пройдя и пяти шагов, вернулся. Смиральда не двигалась, глядя вслед юноше.

— Послушай, Сми, — почти просительным тоном проговорил шевалье де Бретей, — уходи отсюда. Мало ли, что тебе обещали. Для этих людей ты никто, ты грязь под ногами и даже меньше. Да они прихлопнут тебя и не заметят. Уходи. Прямо сейчас.

Шлюха вырвала руку.

— Я всегда знала, что ты дурак, но не знала, что до такой степени, — процедила она. — Ты хоть понимаешь, что мне уже восемнадцать? А, — Смиральда махнула рукой, — что с тобой разговаривать! Такие как ты никогда не думают о будущем…

— Слава Богу, шевалье, я вас нашел, — человек графа де Лош, с недавних пор приставленный к Александру в качестве слуги и воспитателя, приблизился к беседующим. — Ради всего святого, мадам, простите, но я вынужден похитить у вас шевалье, — почтительно склонился перед переодетой цыганкой лакей.

— О чем вы думаете, сударь? — донесся до Смиральды укоризненный голос немолодого слуги. — Вам уже час как надлежит спать. Надеюсь, вы не забыли, что завтра занятия начинаются с утра?

Шлюха с немалым потрясением вслушивалась в удалявшиеся голоса и постепенно ее губы искривила презрительная усмешка. Быть лучшим в их ремесле и в результате превратиться в щенка, которого как маленького отправляют в постель. Глупо… Если бы Смиральда знала, что думал об этом Александр, она бы и вовсе решила, что паж спятил. Но мальчишка слишком натерпелся от той, прежней жизни, чтобы не ценить нынешнюю, так что презрительной усмешки бывшей подруги не заметил. И все-таки пребывание Смиральды при дворе было темным пятном на сияющем горизонте пажа, досаждающим камешком в туфле, но в конце концов Александр сообразил, что цыганка не заинтересована в раскрытии истины и, следовательно, с этой стороны опасаться ему нечего. Королевский паж успокоился и его жизнь продолжила движение по установленному графом де Лош порядку.

Жорж-Мишель был доволен — Рабоданж безнадежно запутался в расставленных сетях и шевалье не сомневался, что развязка близка. Переодетая шлюха получила приказ более не затягивать дело, и лотарингский вельможа решил заняться мальчишкой. Его сиятельство сам себя не узнавал, однако ему хотелось как можно дальше оттянуть окончание пари. Трогательные старания щенка, непонятная снисходительность верного Карла возбуждали в Жорже-Мишеле столь же непонятную симпатию к пажу. Шевалье чувствовал себя почти что Творцом, вылепившим из грубой глины человека, и это ощущение, это довольство собой заставили графа задуматься о том, о чем прежде он не собирался думать — его сиятельство принялся размышлять о будущем шевалье Александра.

Прежде всего Жорж-Мишель решил определить склонности мальчишки, но это оказалось не так-то просто. Нельзя сказать, будто королевский паж не умел поддерживать разговор — Александр умел говорить на любые темы и любым тоном — но разобраться, что в действительности было интересно для юнца, а что было данью светским условностям, не представлялось возможным. Только трижды его сиятельство замечал, что королевский паж начинает рассуждать с большим жаром, чем это позволяют приличия, но темы, поднятые шевалье, так далеко отстояли друг от друга, что граф так и не понял, было ли дело в неподдельном интересе мальчишки или же в обычной юношеской несдержанности. Наконец, граф де Лош решил заняться тем, с чего следовало начать — принялся выяснять происхождение юнца, имена его родителей и родственников. Однако за сведениями о шевалье Александре не к шевалье же Александру обращаться! Не было у Жоржа-Мишеля и желания разговаривать с капитаном де Нанси, лакеями или даже королем. К счастью, шевалье вовремя вспомнил, что необходимые сведения есть у надзирателя за пажами, а незавидное положение этого придворного при короле должно было удержать его от возможной нескромности.

— Шевалье де Бретей? — переспросил надзиратель, польщенный вниманием такого большого вельможи. — О, не беспокойтесь, ваше сиятельство, юноша круглый сирота и нищий, и, бесспорно, принадлежит тому, кто его подобрал.

— О каком шевалье де Бретее вы говорите? — недоуменно вопросил Жорж-Мишель, даже не заметив двусмысленности в словах придворного. — Надеюсь, эта безделица поможет вам освежить память?

Надзиратель за пажами торопливо подхватил графский кошелек и с таинственным видом приблизил губы к уху лотарингского вельможи.

— О шевалье Александре, ваше сиятельство, о ком же еще? Очаровательный мальчик, просто ангел…

— Я знавал одного Бретея, — проговорил Жорж-Мишель, отстранившись и смерив придворного ледяным взглядом. — Огюста де Бретея из Пикардии. Кто он ему — кузен, дядя?..

— Отец, — торопливо подсказал дворянин.

— Бросьте! — нахмурился граф. — Шевалье де Бретей богат…

— Возможно, — подтвердил придворный. — Но несколько лет назад ходили слухи о какой-то тяжбе и о том, что господин де Бретей разорился. А потом он вроде бы умер. Уж не знаю, что там стряслось, но ко двору мальчишку определял совсем другой человек.

— Кто?

Придворный пожал плечами:

— Это было до меня, ваше сиятельство, я купил должность уже после того, как шевалье Александра представили ко двору. Мой предшественник просил приглядывать за мальчишкой, но… — надзиратель за пажами заколебался, — поймите, ваше сиятельство, у меня слишком много обязанностей, чтобы тратить время на какого-то юнца! В конце концов с шевалье Александром не случилось ничего дурного. Ну, возможно, господа слегка помяли мальчишку, но ведь это происходит почти с каждым из них.

Под взглядом графа язык придворного начал понемногу заплетаться, а потом надзиратель окончательно замолчал, усиленно пытаясь сообразить, что он сказал не так. Жорж-Мишель мрачно наблюдал, как лоб придворного покрывается испариной.

— Кто был надзирателем за пажами до вас? — не глядя на придворного, поинтересовался шевалье.

— Господин де Транкур, но он умер вскоре после отставки, — пролепетал надзиратель.

— Знаете, сударь, мне кажется, вы лжете, — прежним ледяным тоном проговорил Жорж-Мишель. — Господин де Бретей был уроженцем Пикардии, а у шевалье Александра чистейшая речь уроженца Турени…

— Клянусь, ваше сиятельство, он и вправду сын Бретея! — чуть не завопил надзиратель за пажами. — Я видел его пажеский патент! А что до речи, так возможно, после разорения и смерти отца он жил у какого-нибудь бедного родственника в Турени и только потом попал ко двору. И поверьте, ваше сиятельство, я всегда испытывал искреннее расположение к шевалье Александру. Я даже…

— Через два часа, — безразличным тоном перебил придворного граф де Лош, — вы продадите вашу должность и покинете Париж…

— Но… — надзиратель за пажами растеряно прижал руки к груди, — два часа слишком малый срок.

— Или ваша должность вам более не понадобится, — договорил Жорж-Мишель.

Придворный побледнел и молча поклонился.

— И кстати, — произнес его сиятельство через плечо, останавливаясь уже у дверей, — кошелек можете оставить себе.

Бывший надзиратель за пажами покинул Париж не через два часа, а через час, проявив редкую расторопность и предусмотрительность, и этот отъезд внес умиротворение в душу графа де Лош. Он более не повторял слова «мерзавец» и «мразь», более не ругал нищих провинциальных дворянчиков, не нашедших ничего лучшего, как отправить ребенка ко двору без протекции, денег и рекомендательного письма. В самом деле, много ли провинциалы понимают в придворной жизни, пожимал плечами Жорж-Мишель. И можно ли ждать разумных поступков от дворян, которые сами недалеко ушли от провонявших навозом крестьян?

Теперь его сиятельство понимал, что тянуло его к шевалье Александру. Инстинкт и Судьба, что же еще? В глубине души он всегда чувствовал, что мальчишка ему не чужой, и даже шарлатан-астролог не смог его в этом разубедить. За какие-то пару мгновений Жорж-Мишель уверился, будто покойный шевалье Огюст был его лучшим другом, и даже смог «припомнить» среди роскоши замка Бретей белокурого малыша. «Воспоминания» настроили графа сначала на лирический, а затем на деловой лад, и его сиятельство пообещал себе получить права опеки над Александром, забрать его от двора, дабы мальчик мог прийти в себя от пережитого, навести справки о давней тяжбе его отца и, конечно, покарать виновников разорения семейства, поскольку граф не мог поверить, что такой богатый человек, как господин де Бретей, мог утратить состояние без участия чьей-либо злой воли.

Неизвестным злоумышленникам Жорж-Мишель заранее не завидовал, но поскольку в их участи не было никакой загадки, не собирался тратить на размышления о врагах много времени. Шевалье думал, как удачно все складывается. Через пару, ну самое большее через пять дней он завершит шутку, а потом отправится с мальчиком в Наварру договариваться о свадьбе кузена. Жорж-Мишель полагал, что за время путешествия при дворе утихнут все сплетни об Александре, а он сам непременно придумает, каким образом вернуть воспитаннику состояние. Теперь, когда все загадки благополучно разрешились, исправить прошлые ошибки не представляло труда.

Нужно было только выждать пять дней.

Глава 48

Помолвка шевалье де Рабоданжа

Известие о согласии Анжелики де Воброт на брак с шевалье де Рабоданжем повергло в траур всех искателей счастья и приданного. Анриетта де Невер тоже приуныла. Хотя за последние месяцы красавица-герцогиня основательно подзабыла неверного любовника, слух, что обидевший ее шевалье может разбогатеть, не на шутку расстроил бедняжку. Переживания принцессы усугублялись тем, что кузен Жорж собирался отнять у нее и оставшегося возлюбленного, увезя шевалье Александра в далекую Наварру.

Вообще-то последний месяц Анриетта находила, что ее отношения с Александром приобрели излишне добродетельный характер, и даже стала подумывать, не стоит ли подыскать шевалье замену. Но одно дело, когда ты сама решаешь покинуть возлюбленного, и совсем другое, когда его у тебя хотят отобрать. Напрасно Жорж-Мишель уверял красавицу, что вскоре она будет отомщена, напрасно твердил, что шевалье Александру негоже вечно сидеть у ее юбки и ему пора повидать свет — герцогиня продолжала дуться. Наварра и тетушка Альбре вызывали у принцессы не самые приятные воспоминания и Анриетта заранее негодовала, представляя, что может наговорить на нее Александру королева Наваррская.

Так уж получилось, но герцогиня не любила тетю и знала, что это чувство взаимно. По мнению Анриетты Жанна д\'Альбре была скучна, занудлива и несносна, как все Лукреции, Порции, Корнелии и прочие добродетельные римские матроны вместе взятые, а королева Наваррская считала племянницу гадкой испорченной девчонкой. Никогда не забывая о чувствах тетушки, Анриетта согласна была отпустить королевского пажа куда угодно, но только не в Наварру, и в своей обиде за один день успела произнести перед Александром столько обличительных речей, что шевалье де Бретей не знал, какому святому молиться.

Впрочем весть о предстоящей помолвке Смиральды сразила пажа больше жалоб герцогини. Временами Александру казалось, что цыганка обнаглела настолько, что решила обманом втереться в благородную дворянскую семью, а уже через мгновение королевский паж тешил себя предположениями, будто обезумивший от любви Рабоданж разыграл комедию, дабы обмануть короля, двор и семью и жениться на понравившейся ему уличной девке. Последнее предположение было не таким уж и безумным, и после некоторых колебаний Александр решил посетить праздник. Да и мог ли любимый паж короля и подопечный графа де Лош пропустить главное событие двора?

Подписание необходимых документов проходило с должной торжественностью и благопристойностью, а в поздравлениях гостей сквозила неприкрытая зависть — к Смиральде, если поздравительницей была дама, и к Рабоданжу, если поздравителем был шевалье. Впервые сняв траурное платье, цыганка была чудо как хороша, и ни один шевалье с вожделением пожирал красавицу взглядом, недоумевая, почему счастье досталось не ему, а другому. Пожалуй, невесту можно было упрекнуть лишь в одном, и Анриетта не поленилась громким шепотом сообщить Александру, что у «этой Воброт» слишком смуглая кожа. Удовлетворив таким образом свое самолюбие, герцогиня уже собиралась поздравить чету, когда граф де Лош остановил кузину.

С неопределенной улыбкой окинув взглядом самозванку, Жорж-Мишель сердечно поздравил шевалье, а затем посочувствовал жениху, так и не успевшему познакомиться с будущей тещей и падчерицей. Александр побледнел, неожиданно угадав, что должно последовать дальше. По лицу Рабоданжа скользнула тень, но через пару мгновений морщины на лбу жениха разгладились, а лицо просветлело. Рабоданж сообразил, что иметь падчерицу много лучше, чем пасынка, и в любом случае именно он будет распоряжаться рукой и приданым девчонки. Лицо шевалье расплылось в улыбке и с простодушием, вполне способным поспорить с сердечностью графа де Лош, Рабоданж сообщил присутствующим, что с нетерпением ожидает того момента, когда сможет прижать к груди будущую матушку и дочь. Жорж-Мишель кивнул.

— Я угадал ваше желание и счастлив, что могу преподнести вам подарок, — любезно сообщил граф. — Столь дорогие для вашего сердца особы здесь. Впустите, — возвысил голос шевалье. И что-то такое было в его тоне, что головы всех гостей разом повернулись к дверям.

В гостиную вошла… назвать эту особу «дамой» ни у кого не повернулся бы язык. Размалеванная, увешанная поверх рваного платья побрякушками, убогость и вульгарность которых была ясна даже провинциалам, стриженная чуть ли не под корень, между гостей вихляющей походкой уличной шлюхи двигалась какая-то мегера. Рабоданж ошалело смотрел на приближавшуюся «матушку», на улыбавшегося графа и тщетно силился понять, что это значит. Потрясение бедняги было столь велико, что шевалье даже не заметил девчушку лет трех, пугливо цеплявшуюся за грязную юбку старухи. Зато малышку жадно рассматривали гости, выискивая в личике крохи черты сходства со «вдовствующей маркизой». Наконец, взгляды всех гостей сосредоточились на довольном лице графа де Лош, а Рабоданж смог хрипло пробормотать:

— Кто… что?

— Вижу, сударь, вы вне себя от счастья, — произнес шевалье Жорж-Мишель. — Понимаю. Вам досталось сокровище — лучшая шлюха Латинского квартала. Скоро вы узнаете, как вам повезло…

— Вы говорите… о маркизе де Воброт… — хрипло проговорил шевалье.

— Судя по всему, кузина была права, — с притворным сожалением покачал головой его сиятельство и сделал еле заметный знак своим людям, дабы они быстренько выставили странную пару за дверь, пока малышка не разревелась и не испортила представление. — Видите ли, сударь, когда несколько месяцев назад до меня дошли слухи о вашей неотесанности, я решил провести небольшой эксперимент. Я подобрал на улице эту красотку, велел ее приодеть и представил вам. И что же? Она прекрасно справилась с поручением… Кстати, чуть не забыл, вот и плата за труд…

Жорж-Мишель демонстративно взвесил в руке кошелек и уронил его на пол у ног «маркизы». Глаза Рабоданжа округлились, ибо прекрасная Анжелика не стала возмущаться или падать в обморок, а, вульгарно подобрав юбки, радостно принялась собирать рассыпавшиеся монеты. Граф де Лош умильно наблюдал за цыганкой, а затем с насмешкой повернулся к жениху.

— Но вы, сударь, вы меня разочаровали, — сообщил он. — Принять девку за знатную даму? Откуда вы явились? Должно быть от антиподов?

Среди гостей послышались смешки. Они становились все громче и громче, пока стены не задрожали от хохота.

— Вы хотя бы успели воспользоваться случаем? — среди общего веселья продолжал допытываться шевалье Жорж-Мишель. — А то в постели с вашей невестой не сравнятся даже фрейлины мадам Екатерины!

Веселье гостей грозило перейти все границы. Особенно веселились неудачливые соперники Рабоданжа, а также те дамы, что еще недавно завидовали красоте и богатству «маркизы де Воброт».

— А он, ваше сиятельство, все стишками меня донимал, — с самым грубым базарным выговором сообщила Смиральда. — Если бы не это, — шлюха выразительно звякнула кошельком, — я бы точно удавилась!

Придворные грохнули от хохота. Рабоданж схватился за кинжал. Александр зажмурился. Если бы не ужас, если бы не смятение, мальчишка непременно заметил бы и напряжение двух дворян графа де Лош, будто случайно оказавшихся между женихом и невестой, и вопросительный взгляд Смиральды, и ответный взгляд шевалье Жоржа-Мишеля, заметил бы и задумался. К несчастью, Александр был не в том состоянии, чтобы что-либо понимать. Только следующие слова графа заставили мальчишку открыть глаза.

— Нет-нет, сударь, оставьте ваш кинжал в покое, вы пока не муж. Вот женитесь, тогда и будете распоряжаться женой, как вам заблагорассудится. Между нами, с такой супругой вы быстро поправите дела, главное — не мешайте госпоже де Рабоданж промышлять ее ремеслом…

Анриетта звонко рассмеялась. Вид бывшего любовника был таким глупым, а шутка кузена такой забавной, что герцогиня готова была как ребенок хлопать в ладоши и прыгать на одной ножке.

— Я… требую… — Рабоданж задыхался, — я требую правосудия! Пусть ее вздернут, эту девку… На Гревской площади… Прямо сейчас!..

— Фи, вешать такую красотку, — с насмешливым пренебрежением протянул Жорж-Мишель. — Нет, сударь, вы лучше женитесь, тогда никакое правосудие вам не понадобится. Вы сможете все сделать сами. Может, позвать священника?

— Пусть ее повесят! — заорал обманутый жених. — Пусть позовут судей!

Жорж-Мишель пожал плечами.

— Ну зачем же кого-то звать? Судья и стража ждут на улице, достаточно дать им знак. И если вам непременно хочется завершить это дело на Гревской площади, не могу отказать вам в этом маленьком удовольствии. Кто я, чтобы мешать вам выяснять отношения с невестой?

* * *

Следующий день после помолвки, окончившийся водворением «маркизы де Воброт» в Шатле, начался для Жоржа-Мишеля триумфом. Его величество раз двадцать выспрашивал у шевалье подробности замечательной шутки, от души хохотал над рассказом, продекламировал в честь графа двустишие, а по окончании беседы пообещал кузену выполнить любое его желание. «Если только матушка не будет против», — с некоторым смущением добавил король. Граф кивнул.

— Не думаю, чтобы ее величество стала возражать, — проговорил шевалье. — И разве вам, сир, не хотелось бы сыграть с Рабоданжем еще одну шутку?

Карл IX с интересом воззрился на родственника.

— Как вы знаете, сир, девчонку приговорят к повешению, — начал Жорж-Мишель, — но ведь Рабоданжу только это и надо. Он избавится от невесты, найдет какую-нибудь богатую провинциальную дурочку, заживет в свое удовольствие и опять начнет болтать, будто ваша Геба грязная надоедливая псина.

— Он так говорил?! — вскинулся король.

— Именно так, — подтвердил Жорж-Мишель. Так уж получилось, что придворных, пажей и слуг периодически посещала мысль, что королевские собаки совершенно несносные существа, но именно Рабоданжу предстояло пострадать за всех. — А раз так, зачем выполнять прихоти этого субъекта?

— Но что же вы предлагаете, кузен? — озадачился Карл.

— Я прошу вас, сир, помиловать девчонку и ограничить правосудие поркой у позорного столба, — проговорил Жорж-Мишель. — А еще я предлагаю отправиться на Гревскую площадь всем двором и господину де Рабоданжу также предписать быть там. Представляете, сир, каким глупцом будет выглядеть этот субъект и как трудно ему будет доказать, что помолвка недействительна?

Король расхохотался. С каждым днем, с каждым часом он находил все больше и больше приятного в дружбе с родственником. Порешив до поры до времени сохранять помилование в тайне, кузены расстались. Жоржу-Мишелю надо было готовиться к скорой дороге, а его величество жаждал выразить соболезнования господину де Рабоданжу, которому вскоре предстояло овдоветь. Двор был в восторге и от шутки Жоржа-Мишеля, и от притворного сочувствия короля, и лишь Александр не разделял общего веселья.

Всю ночь после знаменитой помолвки мальчишка не сомкнул глаз. На пажа навалилось странное оцепенение, и он мог лишь тупо пялиться в темноту, вновь и вновь вспоминая сказанные в запальчивости слова «Когда тебя отправят на виселицу, обязательно приду полюбоваться!» Александру казалось, будто именно он накликал на Смиральду беду, и от этих мыслей мальчишка кусал губы и пальцы, стараясь сдержать слезы. Разум шевалье кипел и он проклинал себя, графа де Лош, Анриетту, Смиральду и законы французского королевства. Александр не знал, куда идти и что делать, и вновь ощутил ту беспомощность, от которой за последнее время успел отвыкнуть.

В отличие от королевского пажа Смиральда ни о чем не волновалась. Хотя нет. Кое-что в ее нынешнем положении вызывало неподдельную досаду шлюхи. За последние месяцы цыганка так привыкла к удобству отеля на улице Бетези, что не смогла сдержать презрительной гримасы при виде любимой камеры Александра. Особенно раздражала Смиральду узкая и жесткая постель и неуклюжее кресло. Жером подметил недовольство подруги и решился.

— Выходи за меня замуж, — просительно проговорил он, — тогда тебе ничего не будет.

— Дурень, — цыганка пожала плечами. — Хуже Александра, право. Думаешь, меня его сиятельство для чего нанимал, чтобы я его обманула? И потом я помолвлена.

— Но тебя же вздернут, Сми! — попытался вразумить подругу сын палача. — И мне же тебя вешать придется! Не дури, а? Я для тебя все сделаю — и дочку твою возьму, и о матушке заботиться буду.

— Так ты что, и правда поверил, будто старуха Като с малявкой мне родные? — развеселилась Смиральда. — Да их господин граф нанял, чтобы смешнее было! Чем чепуху молоть, лучше платье мне расстегни, заодно и поупражняешься, а то смотри, господа разозлятся, если ты и на площади медлить будешь!

Как всегда бывало прежде, Жером склонился перед волей подруги, а через пару дней убедился, что Смиральда опять оказалась права. Может быть, господин де Рабоданж и был счастлив, выслушав смертный приговор самозванке, но его величество Карл IX не собирался потакать шевалье, посмевшему обидеть его любимую борзую. Жером только рот разинул, когда из Лувра пришло помилование, а потом и вовсе онемел, когда неизвестный дворянин в маске передал туго набитый кошелек, дабы он не слишком сильно бил красотку.

В день экзекуции Гревская площадь шумела так, словно на ней собрался весь Париж, однако на самом деле вокруг помоста с позорным столбом собралось лишь избранное общество Парижа, иными словами придворные наихристианнейшего монарха во главе с королем. Должно быть, только старые и больные обитатели Лувра вынуждены были отказаться от поездки на Гревскую площадь, а также несчастные стражники, прикованные к королевской резиденции долгом службы. Последние проклинали свою несчастливую звезду и от души завидовали везунчикам, кого та же служба призвала на Гревскую площадь охранять короля.

Среди смеха и славословий граф де Лош и де Бар чувствовал себя как рыба в воде, а шевалье де Рабоданж мечтал провалиться сквозь землю. С того момента, когда он узнал о помиловании самозванки и получил предписание короля отправиться на площадь вместе со всем двором, Рабоданж понял, что его положение при дворе окончательно рухнуло, а долги ничем нельзя покрыть. Шевалье не успевал огрызаться на бесчисленные насмешки придворных, а Жорж-Мишель расцветал от каждой новой шутки приятелей.

— Нет-нет, господа, — говорил граф, пока помощники палача привязывали красотку к столбу, а Жером распускал шнуровку платья, дабы обнажить спину, — малышка — лучший цветок Латинского квартала, можете мне поверить, и господину де Рабоданжу не на что жаловаться — он мог вдоволь насладиться прелестями девки. Кто же виноват, что он не догадался этого сделать?

Придворные кавалеры расхохотались. Нет, это был не хохот, а ржание лучших жеребцов королевской конюшни, увидевших кобылу. Мэтр Кабош кивнул сыну и Жером взялся за плеть. Александр судорожно сжал кулаки.

— Я понял, — произнес вдруг дофин, радостно хлопнув себя по лбу. — Это и правда забавно! Но знаешь, выдать шлюху замуж за дворянина будет еще забавнее.