Принцесса молчала, не зная, что возразить отцу, который был совершенно во всем прав. От стыда она опустила голову и, отчаянно надеясь пробудить в нем сострадание, заплакала. Король, всегда жалевший свою дочь, жалел ее и сейчас, однако снова пойти у нее на поводу на этот раз означало бы поставить свою политику в зависимость от ее капризов.

Изабелла отчаянно искала способ хоть как-то спасти ситуацию. Не привыкшая к отцовским отказам, она пыталась что-нибудь придумать, чтобы добиться себе послабления, какое сделало бы ее изгнание менее оскорбительным. Но она была глиной в руках отца и сама не желала препятствовать его планам. Потому они проговорили почти час, обсуждая планы ее отъезда, а придворные тем временем ждали, гадая, чем закончится их разговор. Эдуард, радуясь неожиданной перемене в настроении дочери, решил, что, коли твердость дала такие восхитительные плоды, давно следовало бы ее проявить.

Когда их беседа наконец подошла к концу, Изабелла поднялась, поцеловала отца в лоб и поблагодарила за терпение к своим ребяческим выходкам. Но перед самым уходом сказала:

— Есть еще одна вещь, которая бесконечно облегчила мне бы боль разлуки с семьей.

— Скажи только, какая, и ты ее получишь.

— Пожалуйста, отпусти со мной в Богемию леди Троксвуд.

Король заколебался.

— Я думал и ей подыскать подходящего жениха и знаю немало желающих заключить этот союз, который пошел бы во благо всем нам в нашем противостоянии с Францией. В конце концов, ты уже не дитя, можешь обойтись и без подруги.

— Пожалуйста, отец, — взмолилась Изабелла. — Как же я смогу научиться любить мужа, если буду совершенно несчастна? Она будет для меня утешением. К тому же она еще слишком молода, чтобы тревожиться о ее замужестве.

— Ей уже девятнадцать. Моя Филиппа к этому времени успела трижды стать матерью. Матушку мою отдали замуж, когда ей было тринадцать. Как это не «тревожиться»? Она могла бы родить ребенка, а время уходит.

— Отец, умоляю, не разлучай меня со всеми, кого я люблю, не бросай меня в объятия к незнакомому человеку одну, когда некому даже пожаловаться…

Сердце у него дрогнуло, и он сдался.

— Хорошо, — сказал он. — Но она уедет с тобой на год. Через год она вернется и выйдет замуж, как подобает. Мне нужны союзники, а ее состояние — лакомый кусочек.

— О, благодарю тебя! — Изабелла снова бросилась к отцу и поцеловала его. — Но, пожалуйста, не говори ей, что это была моя просьба. Боюсь, она и так уже чувствует себя в слишком большом долгу передо мной за мою щедрость. Пусть считает, что это ты сам почтил ее таким решением. Я боюсь, что чрезмерная благодарность омрачит нашу дружбу.

Он заколебался, не понимая, чем на самом деле могла быть вызвана столь странная просьба.

— Хорошо, — наконец согласился он, отмахнувшись от вертевшихся на уме вопросов. — Я скажу, что это лишь мое решение. Вернешься к себе и сразу пришли ее ко мне. Я хочу объявить в Кентербери о вашей помолвке.

Двадцать два

Брюс и Джейни сидели на скамейке в небольшом сквере возле гостиницы, где жила Джейни, приходя в себя после бегства из лабораторной морозилки. Сюда они добрались пешком, отказавшись от мысли взять такси. Ходьба помогла справиться с избытком адреналина, а заодно и восстановить кровообращение после лютого холода в лаборатории. Но Джейни все равно до сих пор не могла согреться. Она сидела, прижавшись к Брюсу, и ее била дрожь.

— Единственное, чего мне сейчас хочется, это забраться в постель и закрыть глаза. А когда я их снова открою, оказаться в Массачусетсе.

Брюс обнял ее за плечи. Голос у него был тревожный:

— Неплохо бы, конечно. Однако лично мне не хотелось бы слишком откладывать встречу с полицией.

— Зато мы получили небольшую фору, — с надеждой сказала Джейни. — К тому же позвонят, может быть, и не сразу. Может, и вообще до завтра не позвонят. Вряд ли кто-нибудь так сразу тебя заподозрит. Единственным человеком, который знал, что ты приходил в институт, когда началась тревога, был охранник, но они сами его убили, а следов твоих в лаборатории в любом случае должно быть полно, независимо от того, был ты там сегодня или нет. Ты ведь там работаешь. Было бы странно, если бы их не оказалось. Все знают, что ты уехал в Лидс. Охрана на складе и служащие в гостинице подтвердят, что нас там видели. Если ты сам не будешь лезть на глаза, то тебя, может быть, вовсе никто не заподозрит.

— Тем не менее поговорить-то со мной они все равно захотят, — обреченно сказал Брюс, и голос у него прозвучал устало. — Эти люди хорошо знают свою работу и проверяют всех, не заботясь, кому наступают на мозоль. Впрочем, это меня не слишком беспокоит. Я понятия не имею, что делать сейчас. Домой ко мне идти нельзя, к тебе в гостиницу — и подавно.

Джейни, выпрямившись, взглянула на него с изумлением:

— Тогда что мы здесь делаем? Зачем мы вообще сюда шли?

— Не знаю. — Брюс страшно смутился. — Я вдруг стал вроде бездомного. Когда мы выбрались из института, мне показалось, что лучше всего пойти к тебе. Но теперь я в этом совсем не уверен.

— Но это почти единственное место, где Кэролайн может попытаться меня найти. Институт второе такое место. Мы просто обязаны туда пойти. Могу тебе напомнить, если ты забыл, что у нее в номере лежит труп.

— Ты права, — отозвался Брюс холодно. В разговоре у них зазвучали раздраженные нотки. — Мне ничего не нужно напоминать. Однако при одной мысли, что сейчас мы опять будем этим заниматься, мне не по себе.

— Мы должны что-то сделать. Если его там найдут, она останется в Англии на всю жизнь, — настаивала Джейни, проклиная себя за резкость, с какой прозвучал ее голос.

Брюс поставил локти себе на колени, оперся лицом на ладони и тяжело вздохнул.

— Теперь речь идет уже не только о Кэролайн, — сказал он. — Мы теперь должны не просто спасти Кэролайн, но сделать это, не привлекая внимания. Кто знает, что они там у нас раскопают. Но уж что-нибудь наверняка найдут, можешь быть уверена, и уж точно не побоятся открыть дело. Нам-то с тобой известно, что мы совершенно не виноваты в том, что произошло, а зеленым парням об этом неведомо. И если мы дадим себя поймать, прежде чем найдем Кэролайн, тогда один Бог знает, куда ее занесет и что она сделает. Она сейчас носитель инфекции. Она может перезаразить половину Лондона, прежде чем кто-нибудь поймет, что происходит.

Он выпрямился и посмотрел прямо в глаза Кэролайн:

— Мы должны думать не только о себе. В этом городе и его окрестностях живет пятнадцать миллионов человек. А единственное, что я помню про чуму, так это то, что без лечения уровень смертности составляет около девяноста процентов.

Джейни знала, что он абсолютно прав. Рассудок подсказывал: сдайся, надежды нет. Иди к ним сейчас, пока тебе еще могут поверить. Она вспомнила слова Джона Сэндхауза: «Делай то, что должна, Джейни». Представила себе, как было бы хорошо избавиться от невыносимого бремени, свалившегося им на плечи без всякого предупреждения. Счастливое ощущение легкости, тотчас поманившее ее покоем, которого она отчаянно жаждала.

Она видела: Брюс ждет, что она скажет. «Он хороший человек, — подумала она, — и я могла бы его полюбить, когда все закончится». Она знала, что от ее теперешнего решения зависит их с Брюсом будущее. «Возможно, уже поздно, но все равно придется, ничего не поделаешь».

Ночное небо потихоньку начинало сереть. До рассвета оставалось около двух часов. «Возможно, день прольет свет на то, что нам делать», — с надеждой подумала Джейни.

— Дай мне времени до рассвета, — попросила она. — Если она не объявится до тех пор, я сама позвоню.

Она видела, что ему это не понравилось, и ждала отказа. Но он ее удивил.

— Хорошо. До рассвета, — сказал он и кивнул в сторону гостиницы. — А пока что давай подумаем, что делать с Тедом.

Он поднялся со скамьи, потянулся, разминая затекшее тело, потом наклонился, предложил Джейни руку и помог встать. Она улыбнулась, благодарная за помощь. И, в миг краткого пожатия рук снова ощутив близость, они направились в сторону гостиницы.

* * *

Сарин начинал терять терпение. Он чувствовал себя как беременная женщина, чей срок уже подошел к концу и осталось только ждать близкого разрешения. И он приготовился ждать того самого тяжелого испытания, которое предстояло ему. Больше он не боялся, напротив, хотел бы скорее взяться за дело, но час проходил за часом, а ничего не происходило, и ему уже стало казаться, что ожидание тяжелее работы.

Настроение его передалось псу, и тот носился следом за ним. Хозяин был занят чем-то весь день, и весь их нормальный распорядок дня нарушился. Пес, живший в давно установленном ритме, был изрядно сбит с толку.

В сумерках Сарин снял наконец поводок и махнул рукой.

— Не пора ли? — сказал он псу, и это было первым признаком возвращения к привычной размеренной жизни.

Пес весело запрыгал, как щенок, виляя хвостом.

Небо было на удивление чистое, и Сарин посмотрел поверх деревьев, отыскивая глазами первую вечернюю звезду. Когда-то мать сказала, что это не настоящая звезда, а планета вроде Земли. Он искал ее каждый вечер, и, когда находил, сердце его радовалось. Она была знаком постоянства Вселенной, обещавшим, что тьма скоро рассеется, что в положенный час наступит новый день и все будет хорошо. Старик знал, что сейчас звезде положено быть точно над знакомым деревом, и там она и оказалась, и дружелюбно ему подмигивала. Он смотрел на нее не отрываясь, стараясь получше запечатлеть в памяти, чтобы не растерять эту радость и потом, когда вновь займется делами.

Они прошли под дубами. Свернув на привычную дорожку, которая шла в обход участка, Сарин позволил псу бежать куда хочется, а сам тащился на поводке сзади. Пес довольно быстро сделал свои дела, но вместо того, чтобы потом спокойной трусцой побежать дальше, вдруг замер и насторожился, явно к чему-то прислушиваясь. Потом натянул поводок и рванул вперед так, что старик едва устоял на месте. Пес метался и прыгал вокруг хозяина, чтобы вырвать из его рук поводок и освободиться.

— Фу! — крикнул Сарин. — Да погоди же ты!

Он подобрал поводок ближе к ошейнику и взялся покрепче. Но пес тянул его в сторону и не успокаивался. Сарин наконец выронил поводок, и едва он выскользнул у него из рук, как пес огромными прыжками понесся в глубь участка.

— Стой! — крикнул Сарин удаляющемуся от него псу. Он ни разу еще не видел, чтобы тот так мчался. — Подожди меня!

Он бежал на собачий лай что было сил, временами спотыкаясь о камни и корни. «Осторожнее, старый дурак, — бормотал он, — ты еще не закончил свою работу».

Ему всегда казалось, что в старости он сам собой поумнеет, но вот он постарел, а оказался так же не уверен в себе, как когда был мальчишкой, и боялся того, что ждало впереди. Он бежал за удравшей собакой, задыхаясь и морщась, потому что каждый шаг по каменистой земле отдавался болью в позвоночнике.

Пес вдруг выскочил из темноты, запрыгал вокруг него, припадая на лапы, а потом снова метнулся туда, откуда появился. Сарин, проследив за ним взглядом, увидел, что пес замер там на верху небольшого пригорка, неподалеку от места, раскисавшего каждой весной. Он знал, что там есть огромный, глубоко засевший в земле валун, и его круглая верхушка видна издалека. Когда он приблизился, ему показалось, будто рядом видно еще что-то такое же круглое. А когда был уже в нескольких метрах, вторая «верхушка» шевельнулась.

Сарин подошел и встал, переводя дух и пытаясь унять одышку. Потом наклонился, оттолкнул собаку. В темноте видно было лишь, что у его ног лежит женщина. Он достал фонарь, включил и невольно отшатнулся.

— Господи! — ахнул он, потрясенный.

Потом наклонился снова и получше всмотрелся в лицо, чтобы определить, кто из двух приезжавших к нему гостий лежит перед ним. Он узнал ее по волосам, грязным, спутанным, однако не утратившим ярко-рыжий цвет.

Состояние ее оказалось много хуже, чем он ожидал.

— Нельзя терять время, — сказал он собаке. — Она очень плоха.

Женщина была прикрыта газетами, которые сейчас почти все сдул ветер. Он застегнул на ней драный пиджак и укутал ноги собственным свитером. Она застонала, неожиданно попыталась пошевелиться, и он отскочил, напуганный внезапным движением. Он даже захныкал от страха, но тут же выругал себя за трусость. Собравшись с духом, он приложил к губам палец и сказал:

— Ш-ш-ш! Лежите спокойно, вам нельзя двигаться. Он был уверен, что говорить с ней бессмысленно, но ему не хотелось, чтобы она волновалась и нервничала.

— Все будет хорошо, — продолжал он. — Вы скоро поправитесь. Вот увидите.

Пес заскулил, насторожил уши, нагнулся к пылавшему, липкому лицу Кэролайн и принялся вылизывать лоб и щеки, будто стараясь остудить жар. Сарин снова оттолкнул его в сторону и погрозил пальцем.

— Скверный пес! — сказал он. — Ну-ка поосторожнее с ней. Оставайся здесь! Я сейчас вернусь. А ты стой и будь хорошим мальчиком!

Он распрямился и неспешной трусцой двинулся к дому. Пес двинулся было за ним, но через несколько шагов остановился и вернулся к Кэролайн. Поскулив вслед хозяину, он улегся с ней рядом, согревая своим теплом. В ожидании хозяина, он то и дело поднимал голову и вылизывал ей лицо.

Сарин появился через несколько минут с шестами и одеялами. Два угла одного одеяла он привязал к шестам, соорудив таким образом самые простые носилки, уложил их на земле рядом с Кэролайн и разровнял одеяло. Осторожно, как только мог, он переложил на одеяло ноги девушки, потом нижнюю часть тела, потом плечи. Она снова шелохнулась было, будто хотела воспротивиться тому, что он делал, и он осторожно погладил ее по лбу и сказал:

— Лежите спокойно! Через несколько минут вы будете в безопасности.

Вторым одеялом он привязал ее к носилкам, чтобы она не соскользнула на неровную, каменистую землю, по которой нужно было ее протащить.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он, берясь за носилки. — Придется немного потерпеть.

Медленно он поволок ее к дому. Шесты скребли по камням, и продвижение вперед было удручающе медленным. До дома, казалось ему, не дойти никогда. Он прекрасно знал, что весь путь был длиной всего лишь в несколько десятков шагов, но с такой ношей ему приходилось без конца останавливаться, чтобы перевести дух и унять дрожь в руках. Он то и дело оглядывался, проверяя, не сползает ли она с носилок, всякий раз благодаря Бога за то, что та без сознания и не чувствует, как он ее тащит.

Поднялся ветер. Не тот легкий, привычный вечерний сквозняк, но настоящий резкий, холодный ветер. Сарин склонился ниже, сощурившись от вдруг полетевших в лицо пыли и сухих листьев. Встречный ветер мешал идти, и пару минут Сарин топтался на месте. Наконец, собравшись с силами, он снова зашагал вперед. В конце концов он все же дошел до дубов, и, когда прошел между ними, ветер переменился: стал нежнее, мягче, а вскоре опять потеплел.

* * *

Джейни и Брюс, которые как раз в это время вошли в вестибюль гостиницы, успели придумать план — весьма несовершенный, однако все-таки руководство к действию. Для начала им нужна была грузовая тележка, так что Брюс незаметно позаимствовал ее возле парковки у гостиничных носильщиков, и теперь они направлялись к лифту.

Труп разложился сильнее, но окно оставалось открытым, так что запах в номере стал терпимее, чем в прошлый раз. Соблюдая, чтобы не заразиться, все доступные при таких обстоятельствах предосторожности, Джейни и Брюс переложили его и завернули в одеяло. Потом, стараясь не думать о том, что внутри, сложили пополам и без всяких церемоний затолкали в пластиковый пакет, в котором Джейни привезла свое платье.

Взвалив наконец несчастного Теда на грузовую тележку, они отправились в ванную, где едва не до дыр терли руки, смывая заразу. Потом Брюс сел на постель и некоторое время сидел, мрачно уставившись на тележку со страшным грузом. Наконец закрыл лицо руками, потер глаза и сдавленным голосом проговорил:

— Поверить не могу, что я это сделал. И понятия не имею, на что еще готов.

— Нужно сжечь тело, — сказала Джейни.

— Тогда придется вывезти его из Лондона.

Она посмотрела на часы. Было почти четыре утра, осталось полчаса до рассвета. В голову пришла идея.

— Можно положить его в твой багажник и вывезти попозже. По крайней мере там его никто не найдет.

Он тяжело вздохнул, поднялся:

— Так или иначе, здесь его оставлять нельзя.

Еще раз оглядев комнату, они вывезли тележку из номера и вызвали лифт.

* * *

В вестибюле они разделились. Брюс с тележкой направился к автомобилю, припаркованному через дорогу напротив гостиницы. Джейни же задержалась поговорить с ночным дежурным. Когда он вышел на звонок из своей комнатушки, у него был вид только что разбуженного человека. Тем не менее говорил он вежливо:

— Чем могу быть полезен, мадам?

— Прошу прощения, что разбудила, — смущенно извинилась она.

— Ничего страшного, мадам, — отозвался он, глядя на нее еще слипающимися со сна глазами, и Джейни усомнилась в том, что правильно сделала, решив его разбудить.

Она постаралась изобразить самую что ни на есть дружелюбную улыбку.

— Мне придется на несколько дней выехать за город, — сказала она. И, чтобы объяснить свое появление в столь ранний час, добавила: — Ехать нужно сейчас. Я хочу сохранить за собой номер, и у меня там остались важные для моей работы бумаги. Они разложены по всей комнате, так что я попросила бы не убирать, пока меня нет. Насколько я знаю, мисс Портер просила о том же, и горничная пошла ей навстречу.

— Разумеется, мадам. Я непременно предупрежу вашу горничную. Какой у вас номер?

— Семьсот десятый.

Он записал, а она тем временем оглянулась через плечо и увидела, как Брюс закрывает багажник. Грузовая тележка была пуста.

— Спасибо, — сказала она и повернулась к выходу.

— Одну минуту, мадам. Вы сказали, семьсот десятый?

Она оглянулась, еле сдерживая страх:

— Совершенно верно.

— Вам записка. Недавно звонил один человек. Оставить сообщение на автоответчике не захотел.

«Наверное, Сэндхауз, вот же странный человек, — подумала она, и страх ее сменился раздражением. — Вы, Джон, всегда так удачно выбираете момент…»

Дежурный протянул ей листок.

— Я сам отвечал на звонок. Прошу прощения, мадам, но, кажется, джентльмен был очень огорчен, не застав вас.

Она развернула сложенный листок. Там было написано:

* * *

«Роберт Сарин. Приезжайте скорее. Это очень важно».

* * *

Он едва не повредил поясницу, перекладывая Кэролайн на узкую постель, и теперь, снимая с нее промокшее рванье, которое тотчас швырял в камин, старался приседать, а не наклоняться. Он подождал, пока разгорелся огонь и язычки пламени заплясали нехотя, словно страшась неведомой злой силы, желавшей вновь подчинить все и вся своей власти. Потом обтер тело Кэролайн тряпкой, смоченной в настое ароматных трав, из скромности не снимая целиком одеяла и лишь откидывая по частям. На какие-то места смотреть ему было неловко. Ни разу в жизни он не видел обнаженной женщины, даже матери, но теперь был слишком стар, чтобы это его взволновало. Грязь постепенно смывалась, и наконец показалась кожа. «Ужас до чего белая», — подумал он, не понимая, как с такой болезнью женщина могла до сих пор дышать.

Он достал из древнего деревянного комода белую ночную рубашку, сшитую из тончайшей, почти прозрачной ткани. Одной рукой он приподнял голову девушки, другой натянул рубашку. Продевая в рукава руки, ему пришлось помучиться. Потом, довольный тем, что справился, он уложил поудобнее ее исхудавшее тело, укрыл чистой простыней. Сложил на животе, одна на другую, руки и вложил между ними букет из сухих трав.

Потом поднялся и задумчиво ее осмотрел.

— Надеюсь, к вам вернется ваша красота, — сказал он ей, уверенный, что она его не слышит. Потом устыдился своих слов и принялся тихо молиться: — Господи, я был бы счастлив, если бы она хотя бы осталась жить. Одного этого более чем достаточно.

Ему казалось, что если она останется жить, если будет на то воля Божья, то это будет не просто милость для одной женщины, но деяние, исполненное куда большего смысла.

Он шумно вздохнул и успокаивающе похлопал Кэролайн по ноге. «Если бы я только мог увидеть, чем это закончится. Будет ли она тогда еще молода, родит ли ребенка, жизнь которого окажется важной для всех? Или, может быть, когда придет срок сыграть свою роль, она будет уже стара, как сейчас я?»

А может быть, эта женщина, которую ему предстоит вылечить, сама научится исцелять? Он знал, что от него потребуют: всю жизнь, но сколько ни тренировался, он ни разу не задумался над тем, почему это так важно, до тех пор, пока не увидел ее своими глазами.

— Что ж, — тихо сказал он сидевшей рядом собаке. — Может быть, мне и не нужно ничего понимать.

В комнате стоял полумрак, ибо мать сказала, что, если хворая снова откроет глаза, ей будет больно смотреть на свет. Если он не закончит к утру, нужно будет закрыть ставни, чтобы защитить комнату от лучей восходящего солнца.

В тусклом свете единственной свечи он заметил, как она шевельнулась, и немедленно подошел. Он потрогал лоб больной, и хотя тот был влажный, как прежде, но жар, похоже, спадал. Он остался доволен собой, оттого что, возможно, причиной этому был травяной настой, значит, он хоть что-то, но уже сделал.

— Хорошо бы, они приехали, — сказал он собаке.

Потом взглянул на карманные часы и вздохнул:

— Пора начинать.

Пес в ответ тихо заскулил, и Сарин снова вздохнул.

— Значит, придется начинать без них, — сказал он в надежде, что справится.

Двадцать три

Прочитав ответ на свое настойчивое послание, Алехандро был потрясен. Король писал:



«Мы снова чувствуем себя в долгу перед тобой, лекарь, за твое неусыпное бдение, с каким ты служишь своему делу. Прошу тебя продолжать работать, извещая меня обо всех обнаруженных случаях болезни. Я также намерен собирать сведения о чуме по всему королевству, так что вместе мы проясним истинное положение дел. Я подумаю над твоей просьбой и о своем решении извещу тебя в Кентербери».



Он лишь отделывался общими фразами! «Как так может быть, что даже образованный человек произносит слова, которые ничего не значат», — возмутился про себя молодой врач. Король явно не намерен немедленно выяснять наличие очагов в тех местах, о которых сообщил врач, и ничуть не заинтересовался возможностью обрести лекарство. «Слишком рьяно он служит своему делу, — подумал Алехандро, — и не видит дальше своего носа, а ведь скоро его монаршему величеству некем будет управлять. Однако я не могу к этому относиться с таким же равнодушием».

Он еще раз съездил к сгоревшему дому и принялся бродить среди почерневших развалин. Обнаружив обугленные останки женщины и двух ее дочерей, он тотчас подумал, что их нужно похоронить во дворе, рядом со всей семьей. Но не решился трогать, испугавшись, что невидимый враг поразит тогда и его.

«Это не может быть единичный случай. Должны быть и другие. Что-то я упустил».

Алехандро подумал было добыть труп без официального разрешения, однако воспоминания об Арагоне были еще слишком свежи в его памяти.

Остаток дня он провел в разъездах по близлежащим деревням, расспрашивая жителей, не слыхали ли они о новых больных, но никто ничего не слышал, и чем дальше, тем больше он впадал в уныние, оттого что реальность противоречила логике. Когда протянулись длинные предвечерние тени, он, не готовившийся путешествовать всю ночь, повернул к дому.

Его терзали жажда и голод, живот подвело, так что, увидев по пути крохотный монастырь, Алехандро направился к дверям и, зная, что в христианских монастырях путникам не отказывают в гостеприимстве, позвонил в колокольчик. Не дождавшись ответа, он позвонил во второй раз, но ему так никто и не открыл.

Алехандро вежливо подождал, но потом терпение его лопнуло, и он, тряхнув ручку, обнаружил, что дверь не заперта. Со всевозрастающим любопытством он без спроса вошел под своды монастыря. Но не успел переступить порог, как в нос ему ударил знакомый запах, да такой сильный, что Алехандро тотчас выскочил обратно, задыхаясь и хватая ртом свежий воздух. Не нужно было обследовать здание, потому что и без этого было понятно, откуда эта удушливая вонища. До встречи в Кентербери оставалось еще два дня, но молодой врач решил выехать на рассвете, чтобы немедленно доложить королю о том, что он обнаружил.

Однако на следующее утро, проснувшись и выглянув в окно, он увидел, что начался такой ветер, от которого гнулись деревья и огромные сучья летели, будто тростинки, да еще и ливень хлестал как из ведра. Отъезд пришлось отложить на день, чтобы добраться в Кентербери целым и невредимым, ибо новость, которую он вез королю, была высшей степени важности.

* * *

Адель проверила пуговицы на рукавах, расправила юбки, надетые поверх рубашки. Нянька, стоявшая поодаль, тем временем, тяжело вздыхая, вытирала руки о льняное полотенце. Дело оборачивалось непросто, и ей было страшно за бессмертную душу юной леди.

— Никакого сомнения. Месячных два месяца как нет, матка на ощупь мягкая. Даст Бог, к середине зимы будете нянчить младенца.

Адель в смятении ничего не сказала в ответ. Когда впервые она заподозрила, что внутри нее зреет новая жизнь, она испугалась, ибо ребенку, у которого нет отца, не будет места в покоях Изабеллы. Ее дитя, в отличие от Кэт, будет считаться лишь внебрачным потомством пришлого испанца, а до тех пор, пока его не произведут в рыцари, леди Троксвуд нечего и мечтать выйти замуж за любимого. Так что, пока все остается как есть, ей лучше держать эту новость в тайне.

— Если ты и впрямь меня любишь, — обратилась Адель к няньке, — если ты любишь меня так же, как любила мою мать, прошу тебя, никому ни слова, в особенности ее высочеству. Прежде чем при дворе узнают, я хочу сообщить о ребенке отцу.

— Леди, — с сомнением произнесла нянька, которой было отлично известно, кто этот отец и что он неровня фрейлине Изабеллы, — если вы пожелаете избавиться от ребенка, я могу помочь. На то и есть повивальные бабки, и они помогают освободиться от ненужного семени даже самым высокорожденным.

Адели и самой было известно, что даме ее круга несложно прервать нежелательную беременность, но, в смятении чувств не успев еще об этом даже подумать, она едва не отвергла предложение доброй женщины. Теперь, когда подозрения превратились в уверенность, ей нужно было все хорошенько обдумать. У девушки разболелась голова, и она легонько потерла виски. Будущее пугало ее, но она столько раз мечтала о том времени, когда они с Алехандро заживут новой, счастливой жизнью, и, если все пойдет хорошо, не вдвоем, а втроем, вместе со своим ребенком. Почти всю свою сознательную жизнь Адель посвятила служению принцессе, но теперь наступила пора, когда ей придется позаботиться и о себе. Изабелла, конечно же, не откажет ей в помощи.

— Мне нужно все хорошенько обдумать, — ответила она няньке, отвернувшись, чтобы не смотреть той в лицо.

Нянька отошла от узкой кровати, на которой лежала Адель, и, чтобы не смущать юную леди, принялась ходить по комнате, делая вид, будто что-то перекладывает, что-то убирает.

— Да чтоб им пусто было, этим блохам! — воскликнула она, хлопнув себя по руке. — Хоть бы раз в жизни они весной не кусались!

Адель не отозвалась, почувствовав дурноту, которая холодной волной разлилась по телу. Перевернувшись на бок, она подтянула колени, чтобы стало полегче. Нянька, услышав стон, тут же подошла к ней.

— Многие дамы в начале срока мучаются тошнотой, — сказала она. — Ничего, пройдет. Луна два раза сменится, и все будет хорошо. А тогда уже и ребеночек станет давать о себе знать! Почувствуете, как он брыкается. А это уж такая радость, такое счастье.

— Ах, добрая няня, — сказала Адель, сжимая руку старой женщины. — Как ты меня утешила. Я-то думала, что это Господь так карает за мой грех.

— Нет, нет, — сочувственно сказала нянька. — Чепуха. Смею признаться, я думаю, что и Святая Дева страдала так же.

Адель закрыла глаза, боясь нового приступа.

— Тогда я буду молиться ей, чтобы наставила и помогла, — тихо сказала она.

К середине дня Адель немного пришла в себя. Она съела легкий завтрак и немного позанималась рукоделием. Она как раз сидела, склонившись над вышиванием, когда в комнату вошла вернувшаяся от отца Изабелла и сообщила фрейлине, что ее желает видеть король.

— Однако ты очень бледна, — заметила ее высочество. — Не заболела ли ты?

— Разве что немного утомилась, — ответила Адель.

Она взглянула в зеркальце, протянутое Изабеллой, и увидела, что та права. Похлопала по щекам, и они снова зарозовели. Девушка повернулась к Изабелле, и на этот раз принцесса одобрительно улыбнулась.

— Ради Бога, зачем я ему понадобилась? — спросила Адель.

— Не знаю, — беспечно ответила Изабелла, изображая неведение.

«О господи, нет, — вдруг испугалась Адель. — Не может быть. Только не сейчас».

— Неужели его величество нашел для меня жениха? — робко спросила она у принцессы.

Глядя на ее испуганное лицо, Изабелла рассмеялась:

— Не пугайтесь, друг мой. Лично мне ничего не известно ни о каком женихе. Смею предположить, его величество желал бы побеседовать с вами о вашем имуществе. Однако не позволяйте ему слишком увлекаться и постарайтесь вернуться скорее. Я дождусь вас, и начнем примерять платья для Кентербери. Наконец их прислали! Я уже заждалась.

По пути в королевские покои Адель подумала, не оставить ли ей двор. Дурнота нахлынула с новой силой, так что ей пришлось остановиться, держась за стену рукой. С трудом подавив рвоту, она оторвалась от стены и двинулась дальше.

— Вы бледны как полотно! — воскликнул король, едва увидев ее. — Что с вами, юная леди?

— Всего-навсего последствия простуды, ваше величество. Честно говоря, сейчас мне куда лучше, чем утром. Прошу прощения за мой бледный вид.

Король не стал пускаться в дальнейшие расспросы, довольный тем, что ей лучше. Он предложил Адель сесть, и она изящно опустилась в кресло.

— У меня есть к вам крайне важное поручение, и я просил бы вас над ним подумать, — приступил король. — Я хотел бы заручиться вашей поддержкой в подготовке будущей свадьбы ее высочества.

— Не понимаю, ваше величество, — смущенно отозвалась Адель. — Разве миледи помолвлена?

— Как, неужели она столь невнимательна, что не сообщила главную новость? Ничего не сказать своей наперснице! Даже не похоже на нее: оставить мне удовольствие стать первым, кто сообщит вам об этом! Приготовления к свадьбе почти окончены, Изабелла выйдет замуж за Карла Богемского после его коронации. Вы, как ее лучшая подруга, поедете с ней на год, пока она не привыкнет к своему мужу. Она не захотела бы обременять вас подобной просьбой, однако я убежден, что вы скрасите начало ее пребывания в чужой стране и тем самым упрочите союз между Англией и Богемией.

Кровь отхлынула от лица Адели, и король с беспокойством сказал:

— Леди Адель! Если вам нехорошо, мы обсудим мое предложение позже…

Адель покачала головой:

— Ничего страшного, ваше величество, сейчас пройдет. Я… я отвыкла от хороших новостей…

— Тогда не буду вас задерживать, ибо две такие хорошие новости разом, одна об Изабелле, другая о вас, видимо, чересчур для вашей нервной системы. Сейчас я вас отпущу, только скажите, могу ли я рассчитывать на вашу верную службу мне в Богемии, как рассчитывал во Франции на вашего отца?

Это было уже выше ее сил, и Адель не ответила. Потрясенная, она потеряла сознание и бессильно повалилась из кресла.

Сэр Джон Шандос был рядом. Старый воин бросился вперед и подхватил Адель на руки. Он же и отнес девушку в женские покои. Встретившая их там нянька тут же велела отнести ее в спальню. А едва только он осторожно уложил ее на постель, немедленно приказала ему удалиться.

— Ступайте. Мужчине здесь не место, или вы решили под моим руководством побольше узнать о женских недугах?

Добрый рыцарь, который и вовсе имел небольшое представление о женских тайнах, был только рад поскорее уйти. Едва только дверь за ним захлопнулась, нянька принялась расшнуровывать корсет, призвав на помощь Изабеллу.

Испуганная принцесса путалась в кружевах, и толку от нее оказалось немного.

— Чем она заболела? — спросила она.

Нянька молчала, не желая встречаться взглядом с принцессой.

— Говори! — приказала та.

Нянька вновь промолчала, и тут пришедшая в сознание Адель избавила ее от необходимости держать слово.

— Я сама объясню, — сказала она слабым голосом. — Мое недомогание не имеет отношения к болезни. Я ношу дитя Алехандро.

Жестом, который она переняла у Адель, Изабелла перекрестилась, потрясенная, и отшатнулась от постели, предоставив няньке самой снимать корсет. Она заметалась по комнате, как рассерженная кошка, в смятении пытаясь придумать, как не выпустить ситуацию из рук. Вначале она не почувствовала ничего, кроме злости, оттого что ее лучшая подруга совершила поступок, который, с ее точки зрения, был хуже предательства, но потом ей стало завидно, что фрейлина настолько доверилась своему возлюбленному, когда она, дитя королевской крови, до сих пор не знает удачи в любви.

Немного успокоившись и взяв себя в руки, Изабелла снова подошла к постели, где лежала Адель с влажным компрессом на лбу.

— Я думала, ты любишь меня, Адель! Я думала, среди всех, кто меня окружает, ты одна не бросишь меня.

Адель попыталась сесть, но смогла лишь приподняться на локтях.

— Как вы можете сомневаться во мне, Изабелла? Я всегда была с вами с тех пор, как мы обе были детьми!

— Однако вы запятнали любовь ко мне бесчестными шашнями с нечестивым испанцем! Сначала отец поддался на его глупости, а потом этот негодяй похитил у меня и вас!

— Вы судите его слишком строго! Я отдала ему свою любовь добровольно.

Изабелла взяла Адель за руку:

— Он ниже вас. Он вас недостоин. Вы благородного рода, он обыкновенный испанец.

В ней снова закипал гнев, и Адель бросилась на защиту возлюбленного:

— Вас ослепляет гнев из-за тех ограничений, которые он заставил нас соблюдать. Тех самых ограничений, которые спасли нам жизнь. Но гнев застит вам глаза! А если бы вы узнали его ближе, как узнала я, то поняли бы, что его трудно назвать обыкновенным.

— Судя по вашему положению, — заметила Изабелла, — вы его узнали даже слишком хорошо.

С этими словами, разгневанная, она выбежала из комнаты, оставив Адель наедине с собой и своим несчастьем.

«Как такое могло случиться, причем в самое неподходящее время?» — говорила себе Изабелла. Она прекрасно понимала, что женщина в таком положении будет представлять собой серьезную помеху в путешествии. Ей было не менее ясно, что ни один монарх не отпустит к чужому двору незамужнюю фрейлину, чей выступающий живот безусловно свидетельствует о ее грехопадении. И уж во всяком случае не король Эдуард. В этом Изабелла не сомневалась.

«Что же делать? О Святая Дева, подскажи мне верное решение!»

Из задумчивости ее вывела Кэт, робко потянув сестру за рукав.

— Ах, это ты! — взвилась Изабелла. — Что там опять у тебя?

— Сестрица, скажите, пожалуйста, что с леди?

— С ней случилось то, что случается со всякой женщиной и что ты скоро уже сама узнаешь, и тогда, может быть, наконец перестанешь ко всем приставать! А теперь ступай и не надоедай мне больше сегодня!

Кэт, которой не раз доводилось выслушивать колкости Изабеллы, все же обиделась на подобную отповедь. Остро чувствуя себя никому не нужной, девочка быстро присела в реверансе и, глотая слезы, выбежала из комнаты.

В тот же день, позже, когда Адели стало легче и на щеки ее снова вернулся румянец, Изабелла еще раз пришла к ней.

— Мне не хочется, чтобы мы злились друг на друга, — сказала принцесса. — Мы дружим слишком давно, чтобы позволить себе глупые ссоры. Можешь ли ты меня простить?

— Ах, Изабелла! — сказала Адель, с облегчением видя такую перемену. — Я простила бы вам все на свете. И я счастлива разделить с вами мою радость, потому что, несмотря на всю сложность моего положения, я никогда не испытывала подобного счастья. — Она взяла принцессу за руку и нежно сжала ее. — Прошу вас, Изабелла, заступитесь за меня перед вашим отцом. Помогите его убедить, что мне нельзя уезжать и что Алехандро станет мне самым что ни на есть достойным мужем.

«Значит, ты выбираешь его», — кипя от злости, подумала Изабелла. Она отняла у Адель руку и спокойно сказала:

— Хорошо. Я попробую. Если ты так этого хочешь.

Адель обняла подругу изо всех сил. Изабелла, криво улыбаясь, высвободилась из ее объятий со словами:

— Пора примерять платья, которые мы наденем в Кентербери. Их привезли сегодня, когда ты лежала в постели.

И, спеша к своим фрейлинам, которые уже принялись примерять наряды, Изабелла притворилась веселой и лживо пообещала Адели уговорить отца. В глубине души у нее все кипело от негодования, оттого что Адель ее отвергла, предпочтя какому-то врачу, но гордость не позволяла в этом признаться даже самой любимой подруге. Она решила отомстить, как обиженный ребенок, и, знакомая со всеми хитростями двора, затаила зло. Скоро Адель заплатит за предательство, а Изабелла не допустит такого больше никогда в жизни.

* * *

На следующий день после грозы небо сияло нежной голубизной, но дороги развезло. Алехандро решил прямиком ехать в Тауэр и просить об аудиенции. Опасаясь, что король ему откажет, сославшись на другие, более неотложные и приятные для него дела, Алехандро вознамерился употребить все свое красноречие, чтобы убедить Эдуарда в важности тех сведений, которые он ему вез.

По мере приближения к Лондону последствия грозы становились все менее заметны. Глядя на почти сухие дороги, Алехандро понял, что непогода, которая вынудила его отложить отъезд, столицы не коснулась. Тем не менее то, что он там увидел, для него, разборчивого еврея, показалось оскорбительным и постыдным. «Если это лучший в Англии город, то что же тогда творится в других местах?» Он останавливался спросить дорогу и огорчался, видя запавшие щеки и ввалившиеся глаза прохожих. Навести порядок теперь здесь будет непросто, в особенности учитывая, насколько сократилось после чумы население, и Алехандро понимал, что удастся это не скоро.

Он продирался сквозь мрачную, неприветливую толпу и вдруг остановился, заметив яркое пятно. Он увидел сухонькую старушонку в красной шали, устало шагавшую в противоположном направлении, — она точь-в-точь была похожа на матушку Сару. Как она могла сюда попасть, уйти так далеко от дома? Все-таки он развернул коня. Но старуха исчезла из виду, и он понятия не имел, куда она подевалась на открытом пространстве.

«Зачем бы ей прятаться», — недоумевал Алехандро. Он внимательно оглядел улицу, но нигде не нашел и следа вдруг будто испарившейся знахарки. Конь его беспокойно заплясал на месте, и молодой человек, которому тоже было изрядно не по себе, не видя смысла больше задерживаться, повернул снова в сторону башен Тауэра.

Сейчас, через год после того, как он первый раз въехал на этот подъемный мост, зловоние, поднимавшееся от реки и крепостного рва, стало еще заметнее. «Должно быть, королю это на руку, — решил Алехандро. — Ни один враг и близко сюда не подъедет». Внутренний двор был почти пуст, лишь несколько стражников стояли каждый на своем посту. Одного он узнал — это был тот же солдат, который сопровождал его в Виндзор. Алехандро спешился и подошел к нему.

— Добрый день, приятель! — крикнул он.

Солдат тоже узнал его и улыбнулся:

— Добрый день, доктор! Рад, что Господь дал вам пережить эту долгую страшную зиму. Что вас привело в наш прекрасный и благоуханный город?

— Дело к королю, — отвечал Алехандро. — Но почему здесь так пусто? Где все?

— Король со свитой выехали вчера, — сообщил стражник. — Нарядная была процессия, особенно дамы. Наверное, самая пышная процессия в этом году. Поехали в собор, надо думать, встречать нового архиепископа. У нас тут давно не было никаких развлечений, кроме чумы, конечно, так что людям хочется поразвлечься, посмотреть на короля.

— Принцесса Изабелла вместе с фрейлинами тоже уехали?

— Да уж, надо думать. Столько коробок повезли…

«Я с ними разминулся… Опоздал…»

— Значит, мне придется немедленно ехать их догонять, — сказал он стражнику. — Где привратник? Мне нужна карта.

Выучив ее наизусть, поскольку привратник не пожелал расстаться со своим сокровищем даже за неслыханную цену — золотую монету, Алехандро отправился в Кентербери.

Двадцать четыре

Сарин достал из комода старинный деревянный ларец, сел возле кровати в кресло и бережно устроил вещицу на коленях. Ларец был древний, так что Сарин очень осторожно снял ветхую крышку и положил на пол рядом с собой. Внутри лежали странные, разрозненные предметы, на первый взгляд никак не сочетавшиеся и не имевшие друг к другу ни малейшего отношения. Он доставал их один за одним, выкладывая на стол возле кровати. Выкладывая, он называл каждый предмет вслух, воспроизводя в уме в обратном порядке весь список и помня, что вынутое последним пойдет в дело, наоборот, первым. Сотни раз он проделывал эту процедуру, готовясь к сегодняшнему дню. Когда все было вынуто и разложено, он оглядел весь ряд, довольный тем, что по крайней мере на этом этапе задача выполнена безупречно.

— Теперь книга, — сказал он не слышавшей его Кэролайн.

Он поднялся, и плетеное сиденье тихо скрипнуло. На негнущихся ногах Сарин прошествовал в соседнюю комнату, где лежала точно на том же месте, где он ее и оставил, древняя книга, взял ее и вернулся в спальню. Нужная страница давно была заложена тем самым пером, которым раньше отмечала нужное место мать. Книгу он положил на краю постели и сразу открыл в правильном месте.

Он прочел текст — медленно, потому что света от свечи было мало, и глаза его еще не успели привыкнуть к потемкам. Он не боялся ничего пропустить, потому что давно все выучил почти наизусть и не столько читал, сколько просто сверялся с давно знакомым текстом. Он немного запинался, но это было от страха, ибо он помнил, что после того, как сказано первое слово, нельзя останавливаться. «Хватит мямлить, — упрекнул он себя. — Давай заканчивай дело».

— Сначала ленточки, — пробормотал он вслух, чтобы успокоиться.

Ленточки были связаны куском бечевки. Он ослабил узел, и они, распавшись, посыпались на простыню. Они были сырые и пахли плесенью, однако ткань, из которых их сделали столько лет назад, была прочной и в руках не рвалась и не расползалась. Он пришпилил их к простыне и ночной рубашке и откинулся в кресле, с удовольствием оглядывая свою работу. Первый шаг пройден.

— Иди посмотри, приятель, — позвал он собаку. — Юная леди принаряжена как на праздник. Скоро она у нас снова станет красоткой, как думаешь?

Но пес, вопреки ожиданию, не подошел на зов. «Спит, наверное, — подумал Сарин. — У него, как и у меня, день выдался нелегкий. Пусть отдыхает». И он снова занялся делом.

Он достал пустую ореховую скорлупу, перевязанную белой тесьмой. Он сам обвязал ее всего лишь днем раньше, но сейчас пальцы не слушались, никак не удавалось справиться с маленьким узлом, и он бранил себя за то, что затянул так туго. После нескольких утомительных и неловких попыток узел все-таки поддался. Сарин поднял скорлупу над грудью больной, разделил на две половинки и положил на простыню. Из скорлупы выпал черный мохнатый паук и быстро побежал по простыне.

Сарин, глядя, как он исчез в складках ткани, вспомнил, как непросто было поймать паука и сунуть в скорлупу. Тогда он вздохнул с облегчением, соединив половинки, куда попалось незадачливое создание.

— Мерзкая тварь, правда? — сказал Сарин, обращаясь к собаке.

Он думал услышать знакомое повизгивание, но ответом ему была полная тишина. Старик огляделся, ища взглядом приятеля. «Все еще спит. Очень он уж что-то заспался».

Второй шаг был пройден. Пустую скорлупу вместе с белой тесемкой он положил обратно в ларец. На всякий случай, если снова понадобится… И быстро прочел молитву, чтобы этого не случилось. «Господи Боже, пусть не понадобится, пусть все сейчас закончится…»

Потом он вынул несколько корок хлеба, до того сухих, что они едва не рассыпались в пыль, когда он начал их крошить.

— Три корочки хлеба, испеченного на Страстную пятницу, — произнес он, прижимая крошки к ее губам. Он знал, проглотит она их или нет, не имеет значения, главное — дать. Третий шаг пройден…

Теперь пора приступать к четвертому. Он взял тонкое медное колечко и надел ей на палец. Колечко, сделанное из монеток, выпрошенных прокаженным…

Лучше бы его держала та, другая. Неужели еще не получила записки? Он поднялся из кресла и вышел в гостиную. Раздвинув занавески на низком окне, он всматривался в глубину темной ночи, ожидая, не вспыхнет ли за углом свет автомобильных фар и не подъедет ли она к его дому.

— Я, знаешь ли, и сам могу это сделать, — сказал он едва ли не с вызовом. — В конце концов, зря, что ли, я столько раз это проделывал… Так ведь, приятель?

Никто ему не отозвался. Сарин громко позвал пса по имени, но тот не появился. Старик подошел к двери и открыл, решив, что пес, должно быть, остался на улице. В этом, учитывая, как он торопился домой, не было бы ничего странного. Сарин свистнул и подождал, однако в ночной темноте все было тихо. Наконец, встревоженный и растерянный, старик закрыл дверь. Подошел к собачьей подстилке, к выношенному одеялу, которое пес обычно трепал зубами, прежде чем улечься. Каждый вечер он таскал его, подминал под себя, виляя хвостом, а потом плюхался вместе с ним на место и, как будто улыбаясь, укладывал голову на лапы. Но сейчас одеяло было пусто, и только несколько собачьих шерстинок и легкий запах, становившийся сильнее в сырые дни, говорили о том, что это собачья подстилка. Сарин обследовал комнату, но пса нигде не было.

— Ты должен быть здесь, — сказал он вслух.

В крохотном доме спрятаться было некуда, но он тем не менее принялся двигать и переставлять мебель в поисках собаки. Мебель была тяжелая, занятие непривычное. Не прошло и пяти минут, как старик устал. Измученный, он вернулся в спальню. Он не мог надолго оставить свою больную.

Из-под кровати выглядывал кончик хвоста.

— Так вот ты где! — воскликнул старик. И глаза его заволокло слезами. — Что же ты, приятель, так меня перепугал? Давай, выбирайся оттуда.

Пес не двинулся с места. Сарин тихо свистнул, зная, что на свист пес вскочит, даже если уснул, и ждал, когда тот, навострив уши, вскинет голову, но пес не пошелохнулся.

Старик опустился на колени, нащупал под кроватью собачий бок. Он должен вздыматься и опадать… почему он не шелохнется? В страхе Сарин схватился за хвост и вытянул из-под кровати неподвижное собачье тело, облепленное приставшей пылью. Бездумно, будто это было теперь самым важным, он принялся снимать с него пыль.

— Боже мой, Боже мой, — бормотал он. — Господи, пожалуйста, нет…

Он подставил ладонь к открытой пасти в надежде почувствовать тоненький холодок дыхания. Но дыхания не было.

Где-то далеко в глубине дома зазвенел телефон. Сарин не обратил внимания и остался сидеть возле собаки. Он знал, кто ему звонит. Если он снимет трубку, она потребует объяснений и ни за что ему не поверит. «Пусть лучше приедет и увидит все своими глазами, как ее и просили».

Сердце его наполнилось гневом, потом невыносимой болью. «Так не должно было быть! Никто меня не предупреждал!» Мать ни разу не сказала ему, что может случиться что-нибудь подобное. «Зачем у меня забрали собаку?» Он ласково гладил одной рукой собачью голову, другой смахивая слезы. Он взял пса на руки, бережно прижимая к груди. Прислонился спиной к изножью кровати и сидел так, баюкая мертвого друга и плача, долго, пока не уснул.

* * *

Фургоны с неоновой зеленой мигалкой одновременно подъехали к мосту и остановились. Люди, выглядывавшие из окон, едва разобравшись, в чем дело, тотчас опускали шторы. Никто не хотел быть замеченным в излишнем внимании к делам биополиции.

Фургоны прибыли к мосту через несколько минут после звонка патрульного. Когда ему доложили о звонке, лейтенант Розов решил, что ему здорово повезло. Он прекрасно знал, что в таких делах всегда нужна удача, а та могла улыбнуться, а могла и нет. Могло пройти несколько часов, а то и дней, прежде чем нашли бы эту девицу. «Значит, судьба, — подумал он. — Или моя добрая карма».

Дверцы фургонов открылись, и оттуда выпрыгнули человек тридцать здоровенных парней в зеленых комбинезонах, вооруженные системами связи и с химическими карабинами через плечо. Пешеходное движение на площади замерло. Прохожие торопливо расходились, а те, кто только подходил к этому месту, завидев фургоны, сворачивали в боковые улицы. За несколько минут полицейские разбились на несколько групп, и лейтенант Розов, быстро переговорив со старшими, разослал их в разных направлениях.

Свою группу он повел вниз под мост, по скользким плитам набережной, к тому самому месту, где на тротуаре лежал бродяжка. Его тело, аккуратно застегнутое на молнию в зеленом непромокаемом мешке, давно увез передвижной рефрижератор, так что оно уже никому не мешало ходить. Под мостом валялись одежда и пожитки, принадлежавшие обществу, с каким Розову никогда не приходилось сталкиваться. «Как можно так жить», — думал он, глядя на грязные, замызганные обноски.

Однако людей там они не обнаружили.

— Значит, сообразили, что мы приедем, — сказал он своей группе. — Вот и хорошо… Нужно почаще сюда спускаться, не только когда моют набережную.

Кончиком ножа он сдвинул несколько тряпок, сам толком не зная, что хочет найти.

— Ничего тут нет, — сказал он и отдал команду подниматься на площадь.

Перегруппировавшись, полицейские двинулись в том направлении, где в последний раз видели женщину с ржавой тележкой, хотя офицер, о ней доложивший, сказал, что не может точно утверждать, куда она подевалась.

— Она будто растворилась в потемках, — ответил он на вопрос Розова, когда тот прибыл на место.

Он и рассказал им о магазинной тележке. Теперь Розову снова требовалась удача, чтобы не потерять ее след и найти таинственную рыжеволосую незнакомку.

Они опросили массу людей, прежде чем наконец нашли человека, заметившего тележку. «Только везла ее не женщина, а очень тощий мужчина, — сказал свидетель. — В нем, наверное, нет и семи стоунов. Но в тележке точно лежала женщина с рыжими волосами». Розов связался по рации с другими группами, сообщив о возможной смене объекта.

«Заморыш весом меньше ста фунтов, — печально размышлял Розов, — и прекрасная молодая женщина. А мы прихлопнем обоих, не задавая вопросов». Тело охранника из института пропустили через параметрию, и на нем не было обнаружено ни единого болезнетворного организма. Взглянув на его желудок на экране сканера, Розов понял, что охранник время от времени страдал повышенным газообразованием. Но это не инфекция, и не контрабанда, и вообще не запрещено.

— Пока не запрещено, — мрачно сказал он, завершая мысль.