Мужчины могли собираться в кафе, на празднования дня рождения святого, на свадьбах или похоронах. В таких случаях они давали выход своим огорчениям и разоча-рованиям. Женщины же могли встретиться только за работой. Почти каждый день проис-ходили драки между женщинами у колодца или возле печей. Язык у них был зачастую еще злее, чем у мужчин.
Времена года у нас особенные: одни влажные, другие сухие. В марте дожди прекра-щались и наступало время готовить почву, высаживать новую лозу и деревья. Избавление от зимней сырости - большая работа. Ни один из наших домов, даже каменных, не был ни достаточно теплым, ни достаточно сухим. Многие дети еще в грудном возрасте умирали от простуды. После сезона дождей все домашнее добро, циновки, одежда, коврики из козьих шкур, одеяла были в плесени. Пока дом приводили в порядок, их раскладывали на крыше для просушки.
Сажали садовые участки, стригли овец. Многие старухи все еще пряли шерсть руч-ным веретеном. Отсыревшую шерсть выбрасывали из одеял и заменяли новой.
В середине лета собирали жатву. Когда поступал урожай зерна, в Табе воцарялось настроение срочности. Каждый прикладывал руку к работе, кроме моего отца и некоторых старейшин: боялись, как бы из-за дождя не сгнило зерно. Мы лихорадочно сортировали зерно, сушили его на крышах и относили на ток, работая днем и ночью.
Зимние запасы зерна, чечевицы, бобов сортировали на козьих шкурах и хранили в больших глиняных ларях, пристроенных к дому. Ренту платили половиной урожая, а что оставалось от собственного потребления, продавали.
Портящиеся продукты - баклажаны, помидоры, инжир сушили на солнце, чтобы со-хранить на зиму.
К сентябрю мы завершали последний сбор урожая - общественный сбор винограда. Многое продавали бенедиктинскому монастырю в Латруне, в нескольких милях вверх по дороге. Безумные монахи делали знаменитое вино. Никому из них, кроме главного, не по-зволялось разговаривать.
Остальной виноград мужчины давили. Для женщин эта работа считалась слишком нескромной, ведь они должны были бы обнажать свои ноги выше колен. Виноградный сок кипятили на открытом огне. Одновременно резали овец, нагулявших жир на листьях шел-ковицы, и вываривали мясо, вытапливая жир. Запахи винограда и бараньего жира разно-сились по Аялонской Долине, и дым низко висел в безветренные осенние дни.
Беднейшие перегоняли на зиму козьи стада в Баб-эль-Вад. Частенько жены и дети отправлялись вместе с мужчинами и жили в пещерах. Они платили пещерный налог и плату за пастбище, собирая и раскладывая по мешкам козий помет.
Все мы жадно ждали дождей, женщины пользовались случаем, чтобы чинить одеж-ду, шить и вышивать свои нарядные платья. У женщин Табы был свой особенный геомет-рический узор вышивки черного платья. Мужчины чинили инструменты и упряжь, но в основном сидели вокруг кафе, слушая радио и повторяя рассказы о великом мужестве в бою или еще большей доблести в постели. Повторение рассказов и стихов, повторение в облике домов, повторение музыки по радио, повторение во всем составляло нашу жизнь.
В обстановке расслабления в сезон дождей делали детей, заключали брачные дого-воры, и следующие за этим свадьбы помогали скрасить скуку. В такое время года мой отец взял вторую жену.
Я помню это, потому что с наступлением сезона дождей приезжали армяне, чтобы делать фотографии, и резник приходил и делал обрезание всем родившимся в этом году мальчикам. Все они выстраивались в одной из комнат хана на руках у своих матерей. Вскоре уже каждый кричал от боли и кровоточил. Отцы поздравляли друг друга, а матери успокаивали боль бараньим жиром и ласками.
Не могу закончить мои воспоминания о Табе, не написав немного об исламе, Коране, Сунне и джиннах.
Ислам означает \"покорность Божьей воле\".
Мусульманин - это \"тот, кто покорен\".
Мохаммед был обнищавшим и неграмотным погонщиком верблюдов из Мекки, же-нившимся на богатой вдове. Это дало ему возможность следовать своему призванию. Он принялся за свою миссию, пробыв на вершине горы Арафат сорок дней и получив указа-ния от самого Аллаха.
Коран, собрание проповедей Мохаммеда, был написан спустя много лет после его смерти теми, кто слушал его и божественным образом был вдохновлен вспомнить все, что он говорил. Поскольку он был окончательным пророком, все другие религии упраздня-лись.
Однажды ночью в Мекке архангел Гавриил разбудил Мохаммеда и сказал, что ему предстоит ночное путешествие в рай. Чтобы подготовить к путешествию, ангел разрезал тело Мохаммеда, вынул его сердце и вымыл его; возвращенное на свое место, оно было наполнено верой и мудростью. Затем Мохаммед сел на что-то вроде лошади, кобылу по имени эль-Бурак. Я говорю \"что-то вроде\", потому что у кобылы было женское лицо, тело мула и павлиний хвост. Это удивительное животное было способно одним прыжком пре-одолеть такое расстояние, на какое только может видеть глаз.
В Коране есть отрывок, где упоминается о \"самом далеком месте\". Название \"Иеру-салим\" там нигде не упоминается, но древние мудрецы пришли к выводу, что \"самое да-лекое место\" - это и есть Иерусалим.
Достигнув Иерусалима, Мохаммед привязал эль-Бурака к Западной стене дворца Ирода и поднялся на Храмовую гору. Здесь он обнаружил большой камень жертвы Ав-раама, который был также алтарем еврейского Храма. Тогда Мохаммед прыгнул с камня на лестницу света, которая вела в рай. Камень было последовал за Мохаммедом, но Гав-риил, который прибыл в Иерусалим до Мохаммеда, приказал камню замереть на месте, и камень повиновался. Впоследствии над ним была построена большая святыня, названная Наскальным Куполом. Рядом была сооружена мечеть Аль Акса. Аль Акса значит \"самое удаленное место\".
Эль-Бурак ждал Мохаммеда, пока он был на небесах. Снова сев на него, Мохаммед проехал семь небесных раев. Он встретил библейских патриархов и пророков и видел всех ангелов за молитвой. Он говорил, что Моисей - краснолицый человек, а Иисус - среднего роста, веснушчатый, как и Соломон.
Когда он быстро овладел всеми знаниями и мудростью святых, ангелов и пророков, ему была разрешена личная встреча с Аллахом, и он стал единственным человеком, ви-девшим Аллаха без маски. Мохаммед и Аллах подробно обговорили и определили все стороны ислама. Аллах желал, чтобы люди молились ему по тридцать пять раз в день, но Мохаммед убедил его позволить им молиться более практично, по пять раз ежедневно. После своего визита Мохаммед в ту же ночь вернулся в Мекку.
Кроме наказаний и наград, Коран содержит множество другого. Он дает указания относительно блуда, сожительства, непослушных людей, милостыни, убийства, взяток, оскорблений, должников, тюрьмы, развода, сваливания вины, приданого, преследования, постов, Дня сожжения, сражения, впадания в ересь, клеветы, алчности, азартных игр, де-тоубийства, похорон младенцев, язычества, законов наследования, как спать, менструаций, родительских обязанностей, кормилиц, супружеской половой жизни, клятв, сектант-ства, сирот, еде в чужих домах, условий и сроков молитв, сглаза, владения лошадьми, кормления грудью, места судебных разбирательств, запрещения вина и алкоголя, отступ-ников, возмездия, сатаны, покаяния, клеветников, обращения с рабами, вдовьих завеща-ний, воровства, подозрений, ростовщичества, хитрости, проступков, предзнаменований, питания и законов еды, молитв против зла, полового воздержания, неразборчивости в де-лах, тщеславия, воскрешения мертвых, сексуального позора, евнухов, материнства, правил содержания любовниц, свертывания крови, врагов, злых духов, почему следует верить в Мохаммеда, побед над греками, закрывания женского лица, скота, мошенничества, скупо-сти, идолопоклонства, власти Аллаха причинять смерть, лицемерия, разрыва родственных связей, соблазнов, алчности, ритуального омовения, бритья головы и других правил для паломников, судьбы грешников, тайн, обращения с врагами и пленными женщинами, по-хотливости, беременных верблюдиц, недоношенных, дождя, упрямства, заговоров и про-тивозаговоров, единства мира и милосердия.
Конечно, это касается и множества других вещей, о которых нас наставляет Коран. Коран был в каждом доме, но почти никто не умел его читать. Большинство людей знало ежедневные обязательные молитвы и отрывки из Библии. Всему остальному должны были учиться у людей вроде моего дяди Фарука, поскольку у нас нет официального духовенст-ва. Дядя Фарук выглядел не слишком вразумительным, но его проповеди принимались.
Есть Пять Столпов ислама. Первый столп - это полная покорность мусульманина Аллаху. Он должен твердить, с полной искренностью и верой, что \"нет бога, кроме Алла-ха, и Мохаммед пророк его\".
Он должен молиться пять раз в день после ритуального омовения и совершать пред-писываемые коленопреклонения, становясь на колени, кланяясь Мекке и падая ниц. Во время молитвы много раз повторяются слова \"Аллах акбар\" - \"Бог велик\".
Мусульманин должен платить очистительную пошлину, идущую на раздачу мило-стыни.
Мусульманин должен поститься во время рамадана, девятого месяца мусульманского календаря, нашего самого святого времени, ибо это было то время, когда Коран был нам ниспослан, чтобы направлять нашу жизнь. Во время рамадана ворота неба открываются и архангел Гавриил просит прощения для всех. В частности, старые люди очень, очень умо-ляют простить им грехи, ибо они те, кто раньше других будет пытаться попасть в рай. Хо-тя этого никогда не видит человеческий глаз, каждый знает, что даже деревья преклоняют колени к Мекке во время рамадана.
Весь месяц мы должны поститься в часы дневного света. День от ночи мы отличаем по нитке. Если ты можешь видеть белую нить, значит, это ночь. Если тебе видна черная нить, значит, это день.
Рамадан - это когда покупают новую одежду, стригут волосы у дяди Фарука и при-нимают ванну. Дневные часы поста большей частью проводят в мечети в молитвах. В Та-бе мы разрешаем женщинам быть в мечети, но лишь в одной стороне, сзади, и вне поля зрения мужчин. В эти часы надо полностью воздержаться от пищи, питья, курения и, хуже всего, от секса. Беременные женщины, кормилицы, совсем старые и больные, путники и маленькие дети милостью Аллаха освобождены от поста.
К концу дневных часов люди могут начать сходить с ума. Маджнун, тот дух, что де-лает безумным, во время рамадана находится в полной славе. Ослабленные голодом, жаж-дой и солнцем, люди приходят в ярость и по малейшему поводу бросаются в драку. Мой отец во время рамадана очень занят поддержанием порядка. Мошенничать с едой запре-щено. Если такого поймают, то его вместе с семьей изгоняют до следующего рамадана.
Вечерняя трапеза может длиться часами. Объедаются, пока не раздует живот и не начнется рвота. Перед самым восходом солнца совершают вторую трапезу, но люди до та-кой степени набиты вечерней едой, что утренняя становится испытанием. Все рады, когда рамадан кончается.
Для мусульман самое главное - это Сунна. Хотя Сунна формально не записана, ее нельзя отделить от Корана. Это толкование ценностей Корана на основании опыта и тра-диций. Тех, кто верит в Сунну, называют мусульманами-суннитами. В Табе все сунниты. Сунниты составляют большинство исламского мира.
Главная мусульманская секта, отличная от суннитов, носит название шиитов. Вскоре после того, как в седьмом столетии возник ислам, центр его могущества переместился из Аравийской пустыни в города. Первым центром ислама стал Дамаск, затем Багдад, Каир, а много позже - Стамбул. Халифы, главы исламского мира, происходили больше не из Мекки или Медины, а из той исламской страны, которая в данное время была самой мо-гущественной.
Шииты считали, что халиф, глава ислама, обязательно должен быть из потомков Мохаммеда и Халифа Али. Они истязали себя бичом, чтобы доказать свою набожность, иска-ли мученичества и совершали другие безумства. Нередко шииты ненавидели суннитов больше, чем неверных. Они всегда начинали мятежи. Хвала Аллаху, в Палестине было мало шиитов, но их было множество в Иране, и мы их ненавидели, не доверяли им и боя-лись их.
Однажды я набрался храбрости спросить господина Салми, настоящие ли мусульма-не шииты, алавиты, друзы и курды, и он выдавил из себя: \"Ну, едва ли\".
Пятый и последний столп ислама гласит, что каждый мусульманин должен раз в жизни совершить паломничество, или хадж, в Мекку. В Мекке, в святилище, называемом Кааба, находится Черный Камень. Это самое священное место в мире. Известно, что отец наш Авраам, которого все мы знаем, был мусульманином, а не евреем, и поручил своему сыну Ишмаелю основать арабскую расу. Меня назвали в честь Ишмаеля, так же как моего отца, хаджи Ибрагима, - в честь Авраама.
Кааба раньше была языческой святыней, но Мохаммед все это изменил, получив по-слание от Аллаха, и рассердился на евреев. Сначала все мусульмане поворачивались ли-цом к Иерусалиму во время молитвы. Сделав Каабу центром ислама, Мохаммед приказал всем молиться лицом к Мекке, потому что евреи не приняли его.
Последнее, что я хочу сказать об исламе, относится к джиннам и очень важно для нас. Это злые духи, способные принимать обличье животного или человека и обладающие сверхъестественной силой. Коран говорит, что \"Мы создали человека из гончарной глины, из размолотой земли; до этого Мы создали джиннов из сжигающего огня\". Сунна учит нас опасаться джиннов, потому что этот дух, попав в человека, может причинить ему все бо-лезни. Если человек этим страдает, то ничто, кроме воли Аллаха, не сможет ему помочь.
Все мусульмане понимают, что никак не могут влиять на собственные жизни и судь-бы. Болезнь, смерть, засуха, чума, землетрясения, все несчастья должны фаталистски при-ниматься как воля Аллаха. Только будучи правоверным, принимая слова Мохаммеда, принимая волю Аллаха, можем мы попасть в рай. Так что жизнь на этой земле - не для наслаждения, а только для того, просто она заставляет доказать, что мы достойны воссоединения с Мохаммедом на небесах.
Я благочестивый мусульманин, но иногда мне трудно кое-что понять. Если Аллах милостив и сочувствует нам, то почему он столь привержен ужасным наказаниям, и поче-му мусульман нужно бросать в священную войну, чтобы уничтожить другие народы, ко-торые остаются неверными? Почему ислам не может поделить мир с другими народами?
Глава девятнадцатая
Агарь часто жаловалась, что страшится того дня, когда ее сыновья женятся и приве-дут жен в наш дом: ей не хотелось с кем-нибудь делить кухню. Все изменил хаджи Ибра-гим, взяв второй женой Рамизу.
Сначала мы были к ней холодны, особенно когда отец выгнал маму к лоткам на рынке. Единственный в доме, кто казался по-настоящему счастливым, был хаджи Ибра-гим, но он не замечал наших переживаний. Мамино унижение угнетало ее и заставило нас относиться к отцу настороженно.
Отношение к Рамизе медленно менялось. Рядом с мамой она была так красива, что нам было даже легче не любить ее. Сначала мы считали ее высокомерной, потому что она была такой спокойной. Мало-помалу мы поняли, что она робкая и не слишком находчи-вая. Время от времени хаджи Ибрагим выражал вслух сомнение, не одурачил ли его ста-рый шейх Валид Аззиз, продав ему Рамизу. Похоже, Рамиза никогда не сидела рядом со своим отцом и не разговаривала с ним. Так что у старого шейха не было никакого способа узнать, умна Рамиза или глупа. У него было столько дочерей, что едва ли он знал их всех по именам, и единственными критериями суждения были их внешний вид, покорность, сохранение девственности и цена им как невестам.
Всю жизнь Рамиза жила кочевником. Когда вокруг шейха так много женщин, гото-вых исполнить его распоряжение, ленивая девушка легко могла ускользнуть от выполне-ния своих обязанностей. И оказалось, что Рамиза многого не умеет. Ее попытки заменить мою мать на кухне превращались для нее в несчастье. Наша пища и приправы были гораз-до разнообразнее, чем у бедуинов, и Рамиза портила большинство блюд, которые готови-ла. Первой, кто сжалился над ней, была Нада. Наде было только десять лет, но мама хо-рошо обучила ее, и она часто спасала Рамизу от насмешек хаджи Ибрагима.
Через несколько месяцев Рамиза забеременела, и первая вспышка отцовской страсти быстро утихла. Он часто кричал на нее, временами выражал свое неудовольствие шлепка-ми. Нам с Надой доводилось видеть ее в углу кухни тихо плачущей и бормочущей слова смущения.
Только когда весной комната Рамизы была готова и поставлена вторая кровать, он разрешил моей матери переступить порог и вернуться в свою спальню.
Ни Рамиза, ни мама не давали ему достаточно сексуального удовлетворения, и это его злило. Тем не менее он вернул Омара к ларькам, чтобы Агарь снова была на кухне; он велел ей научить Рамизу готовить и проследить, чтобы она выполняла свои обязанности должным образом.
Вернувшись на кухню, Агарь едва говорила с Рамизой и постоянно делала замечания \"этой грязной маленькой бедуинской бородавке\". Беременность Рамизы становилась за-метной, по утрам она плохо себя чувствовала и постоянно хныкала. Постепенно и медлен-но Агарь стала относиться к ней человечнее. Я думаю, по-настоящему их дружба началась с того момента, когда обе поняли, что спать с хаджи Ибрагимом - невеликое удовольствие и честь, и в их разговорах стали проскальзывать ядовитые замечания о его грубости в по-стели. После этого обе женщины стали делиться своими тайнами, как мать с дочерью. Мне кажется, Рамиза больше любила Агарь, чем хаджи Ибрагима. Она держалась за юбки моей матери, чтобы не делать ошибок, и время от времени мама брала на себя вину за то, что не так сделала Рамиза.
Однажды Агарь выполняла обязанности акушерки. Я простудился, не пошел в школу и спрятался в своем любимом месте на кухне, где никто меня не видел, но было достаточ-но светло, чтобы читать. Рамиза была на седьмом месяце, кряхтела и пыхтела где-то ря-дом. В конце концов она опустилась на скамеечку для доения и принялась безразлично качать маслобойку, делая сыр из козьего молока.
Нада бессознательно чесалась у себя между ногами, за что получила бы хороший шлепок и выговор, будь здесь Агарь.
- Ты там что-нибудь чувствуешь? - спросила Рамиза.
- Где?
- В твоем заветном местечке, где ты сейчас чесалась.
Нада быстро опустила руки, и щеки ее стали пунцовыми.
- Не бойся, - сказала Рамиза, - я на тебя не наябедничаю.
Нада благодарно улыбнулась.
- Ну как, это приятно? - снова спросила Рамиза.
- Не знаю. Думаю, приятно. Да, по-моему, так. Я знаю, что это нельзя. Надо быть ос-торожнее.
- А ты могла бы и продолжать приятное, сколько угодно, - сказала Рамиза. - Навер-но, у тебя она еще есть.
- Что у меня еще есть? - Глаза Нады расширились от страха. - Если ты имеешь в ви-ду плеву чести, конечно же она у меня есть!
- Нет, - сказала Рамиза. - Это маленькая шишечка, спрятанная за плевой чести. У тебя она еще есть?
- Да, есть, - неуверенно сказала Нада. - Я чувствовала шишечку.
- Тогда ты можешь получать от нее удовольствие, пока они позволяют тебе, чтобы она была.
- Что ты имеешь в виду? Разве она не всегда у меня будет?
- Ой, прости, - сказала Рамиза. - Я не должна была тебе говорить.
- Пожалуйста, скажи мне... пожалуйста... ну, пожалуйста...
Рамиза перестала качать маслобойку и прикусила губу, но, взглянув на умоляющие глаза Нады, поняла, что придется сказать.
- Это секрет. Если твои родители узнают, что я сказала, то тебе достанется хорошая трепка.
- Обещаю. Пусть пророк сожжет меня в День огня.
- Это кнопка удовольствия. Полагается, чтобы у девушек ее не было.
- Но почему?
- Потому что пока у тебя есть кнопка удовольствия, она заставляет тебя поглядывать на мальчиков. Однажды ты даже можешь позволить мальчику дотронуться до нее, и если тебе это понравится, ты можешь перестать владеть собой. Ты можешь даже позволить ему порвать твою плеву чести.
- О нет! Этого я никогда не сделаю!
- Кнопка - это зло, - сказала Рамиза. - Она заставляет девушек поступать против их воли.
- О... - прошептала Нада. - А у тебя есть кнопка?
- Нет, меня ее лишили. Я ничего плохого не делала, но ее удалили, чтобы не было соблазна. Твою тоже удалят. Стоит ее удалить, и ты не станешь интересоваться мальчика-ми и, выходя замуж, наверняка будешь девственной и никогда не обесчестишь свою се-мью.
Любопытство Нады уступило место поднимающемуся страху. Ей всегда нравилось потереться о мальчика. Ей нравилось это, когда она работала на току или носила в поле воду для мужчин. По десять раз в день Агарь предостерегала ее в сезон молотьбы, чтобы она не касалась мальчиков. Она не понимала, что это имеет какое-то отношение к кнопке удовольствия.
- Что же с тобой случилось? - наконец заставила она себя спросить.
Рамиза погладила свой большой живот и велела ребеночку вести себя тихо. Она чув-ствовала себя совсем неуютно, работать ей было трудно, но ей не хотелось, чтобы хаджи Ибрагим орал на нее.
- Они приходят ночью, - сказала Рамиза. - И никогда не знаешь, когда они придут. Дая, повивальная бабка клана. Это она лишает кнопки.
- Но моя мама - дая, - сказала Нада.
Рамиза коротко иронично хохотнула.
- Значит, будет другая дая. Она придет с твоими тетками. Они всегда приходят за этим, когда спишь. Они что-то подмешивают тебе в еду, чтобы ты спала и не была начеку. Их будет шесть или восемь. Они схватят тебя за руки и за ноги, так что ты не сможешь двигаться. Одна из них закроет тебе глаза черной тряпкой, а другая затолкает тебе в рот что-нибудь, чтобы не кричала. Они тебя отнесут в тайную палатку, которую они пригото-вили. Тетки будут держать тебя крепко на земле, чтобы ты не двигалась, и раздвинут тебе ноги, насколько смогут. В последний момент я ухитрилась освободить руки и закричала, зовя мать, и стащила повязку с глаз. А когда я взглянула вверх, я увидела, что как раз моя мать и держит меня за голову. У даи был очень острый нож, и пока они держали мои ноги разведенными, она искала пальцами кнопку, пока она не вскочила, и тогда отрезала ее!
Нада вскрикнула. Я хотел подбежать к ней, но понял, что этим лишь причиню не-приятности, и свернулся калачиком, чтобы меня не обнаружили.
- Я тебя заставила сильно поволноваться. Я этого не хотела. Они заставили меня по-клясться, что я никому не скажу, а то они мне отрежут язык... правда, это было, когда я жила в пустыне. Я подумала, что будет правильно сказать тебе.
Рамиза слезла со стула, вперевалку подошла к Наде и погладила ее по голове.
- Бедная Нада, - сказала она.
Большими карими глазами Нада умоляюще смотрела на Рамизу.
- Было очень больно?
Рамиза покачала головой и вздохнула.
- Кровь текла больше, чем при самой большой менструации. Долгое время мне было больно каждый раз, когда я пыталась пописать. Из-за этого я чувствовала себя очень пло-хо. Наконец мне позволили сходить к английскому врачу в Беэр-Шеве. Отец хотел оста-вить меня в живых, чтобы не лишаться выкупа за невесту.
- А... а ты перестала после этого думать о мальчиках?
- Да, и с тех пор я им подчинялась и делала все, что они мне велели.
- Ты получаешь наслаждение с моим отцом?
Рамиза вернулась на свой стул и принялась качать маслобойку.
- Сперва вся эта тайна забавляет, но забава эта вовсе не для тебя. Можно притво-ряться, что ты наслаждаешься, тогда мужчина чувствует себя очень важным. После не-скольких раз нет никакого наслаждения. На самом деле мне не важно, кто спит с Ибраги-мом - Агарь или я. Я бы хотела, чтоб она побольше спала с ним.
Мы с Надой были самыми младшими, и мне все еще позволялось спать в одной кле-тушке с ней, потому что у троих моих братьев было уже слишком тесно. Не знаю, спала ли она после этого. От малейшего шума она ночью вскакивала, дрожа всем телом. Днем она задремывала над работой, под глазами от усталости появились большие круги. А ночью, если она и засыпала, то все время вздрагивала и часто вскрикивала.
Она ела теперь только из общего блюда, и то только после Агари или Рамизы. Она до такой степени ослабела и была напугана, что я в конце концов сказал ей, что слышал разговор. Я просил ее поговорить об этом с Агарью. Дело могло дойти до того, что Нада серьезно заболеет от страха и истощения. Однажды я пригрозил, что сам скажу Агари. Чтобы избавить меня от колотушек, она в конце концов пошла к Агари. Я ждал в сарае.
Через некоторое время она вышла ко мне с мокрым от слез и пота лицом и все еще дрожа.
- Что сказала мама? - с тревогой спросил я.
- Мне не должны отрезать мою, - сказала она с плачем. - Здесь они это делают только тем девочкам, которые обесчестили семью. Я обещала, что никогда не взгляну на мальчика и не позволю мальчику прикоснуться ко мне до брачной ночи.
По-моему, я тоже стал плакать. Мы держались друг за друга и рыдали, пока она не сообразила, что мы держим друг друга, и тогда она оттолкнула меня, и на лице ее появи-лось выражение ужаса.
- Не бойся, Нада, - воскликнул я. - Я ведь твой брат. Я не сделаю тебе плохо.
Глава двадцатая
Если нужно было время, чтобы Рамизу приняли члены семьи, то еще больше его по-требовалось, чтобы завоевать расположение женщин деревни. Пока не кончился ее испы-тательный срок, ее обвиняли в том, что она несет в себе злого духа. В деревне вину за лю-бое несчастье сваливали на нее: это она принесла в Табу злого духа. Ей многое пришлось претерпеть. Так как Рамиза была единственной второй женой, женщины в целом симпати-зировали Агари. Рамизе выпала несчастная доля быть и совсем молодой, и в то же время исключительно красивой.
У общинных печей усталые, измотанные и разочарованные жены обменивались се-мейными тайнами. Женщины убегали к печам от схваток со своими мужьями. Это место женского уединения давало некоторое расслабление, и нескончаемый монотонный труд нередко сменялся свирепыми ссорами, воздух наполняли непристойные ругательства, плевки, щипки и пинки были обычным делом.
Рамиза служила готовой мишенью для шельмования. К ее страданиям добавлялась их ревность. По мере того, как для Рамизы приближалось пора рожать, с ней нехотя шли на примирение. Рождение ребенка было одним из тех редких случаев, когда женщинам позволялось собираться и праздновать, а не обслуживать мужчин. Когда подошло время Рамизы, мама снова надолго оставила Табу для поездки к родителям.
Молва быстро разнесла весть о том, что у Рамизы начались схватки, и наш дом ока-зался в центре внимания. Со всей деревни собрались женщины, кроме тех, у кого были месячные, ведь у них кровь нечистая и им нельзя переступать порог. Во время женских дней запрещалось входить в мечеть, бывать на кладбище, поститься во время рамадана.
Для родов Рамизу забрали в жилую комнату. Сама она казалась чуть побольше ре-бенка. Дая посадила ее на коврик из козьих шкур на полу. Одна из ее теток, жившая в Та-бе, села позади нее на стул, держала ее голову и обхватила ее ногами. С обеих сторон ее поддерживали родственники. В комнате царил хаос, женщины и малые дети в беспорядке бегали туда-сюда. Сам я был еще слишком мал и смотрел на все это с безопасного рас-стояния у кухонной двери.
Нижняя половина тела Рамизы была накрыта стеганым одеялом, хотя на ней все еще были шаровары до лодыжек. Дая производила осмотры под одеялом, нащупывая руками, намазанными бараньим жиром.
С каждым новым приступом острой боли женщины в один голос кричали: \"вдохни\" и \"тужься\". Когда боль уменьшалась, они начинали громко болтать о том, как им трудно было рожать. Боли становились сильнее и чаще, и Рамиза начала звать свою мать. Я не мог понять, зачем ей нужна мать после того, как та помогала лишить ее кнопки наслажде-ния. Место возле Рамизы заняла Нада, она держала ее за руку и обтирала испарину с ее лица.
Через несколько часов и после многих ощупываний дая отбросила одеяло и сняла с Рамизы шаровары. Вместе с нарастающим напряжением в комнате воцарилась тишина. И вот вскрик - у меня сводный брат! Дая вытерла кровь и перерезала пуповину. А младенец, все еще голенький и кричащий, переходил из рук в руки, и женщины изливали свои чув-ства.
Я побежал в кафе сказать отцу. Он купался в лучах своей новой славы. Младенец Рамизы появился на свет как раз перед ежегодным визитом резника, и его крайнюю плоть вместе с первой запачканной пеленкой поместили на фрамугу над передней дверью в точ-ности так же, как раньше - мои и моих братьев.
Рамизе туго перевязали живот и позволили положенные сорок дней воздержания от секса. Агари велели немедленно вернуться, чтобы удовлетворять моего отца и готовить для него, а Рамизу с ее сыночком оставили в ее комнате.
Все это означало не столько то, что она родила ребенка, сколько то, что она обзаве-лась игрушкой, чем-то своим собственным. До этого у нее же никогда не было ничего сво-его. Агарь проявляла нетерпение, ведь скоро стало ясно, что Рамиза не очень-то умеет ухаживать за ребенком. Но маме не позволяли вмешиваться.
Как только Рамиза смогла вставать и ходить, дело пошло кисло. Младенцу ее молока не хватало, надо было приглашать кормилицу. Ребенок все время кричал, и замешательст-во Рамизы перешло в панику и в непрерывный плач. А Агари все еще не разрешали взять дело в свои руки.
Положение ухудшилось, когда миновали сорок дней полового воздержания. Отцом снова овладела страсть, но она еще болела и не могла заниматься сексом. Однажды ночью отец заставил ее насильно, но потом у нее было сильное кровотечение. Обычно Рамизу с младенцем оставляли одних, и они весь день были в своей комнате. Нада приносила ей еду, но отец был так рассержен, что настоял, чтобы никто не обращал на них внимания.
Теперь он вслух говорил, что зря на ней женился. Все мы понимали, что не разво-дился он только из опасения обидеть шейха Аззиза.
Ребенку было три месяца, когда наступил сезон дождей. На дворе лило, и уже третью ночь дом не спал из-за крика ребенка. Все чаще хаджи Ибрагим проводил ночи за преде-лами Табы. У печей болтали, что он отправляется в Рамле к проституткам.
Как-то вечером он был дома и в ярости орал на Агарь, чтобы та отправилась в спальню к Рамизе и навела порядок. Ни я, ни Нада не могли спать и последовали за Ага-рью в комнату Рамизы.
Мы застали там жуткую картину. Рамиза опиралась на изголовье, волосы ее были распущены, глаза как у сумасшедшей, она кусала пальцы и выла, как раненное животное. Младенец кричал, кашлял и давился. Агарь кинулась к яслям и откинула одеяло. Под ним была отвратительная грязь. Ребенка не мыли, наверно, несколько дней. В дне кроватки была дыра, через которую какашки падали в горшок, и потом их выбрасывали наружу. Все это не действовало. Младенец весь был в своих испражнениях и ел их. Агарь лихорадочно все вычистила и пыталась вызвать у младенца рвоту. Она была в клане хранительницей трав и отваров и знала, что у нее нет ничего, чтобы облегчить положение. И она тоже впа-ла в истерику, доложив хаджи Ибрагиму, что ребенок очень болен, что у него сильный жар и по-видимому ужасные боли в животике.
Хаджи Ибрагим грубо обругал Рамизу за то, что она впустила джинна в дом. Нада присоединилась к истерике, а братья в испуге ушли из дома. Позвали старшую даю, чтобы она изгнала джинна, но и та оказалась беспомощной.
После того, как Агарь и дая накричали на отца, он смягчился, велел мне взять ослика и отправиться в Латрун в английский полицейский форт. Там надо попросить одного из солдат позвонить в Рамле, чтобы вызвать арабского врача.
Я попросил отца позволить мне воспользоваться его лошадью, ведь это будет гораз-до быстрее, но он гневно обругал меня за саму мысль вывести его лошадь под такой ли-вень. Я смутно помню дорогу в Латрун, помню, что подгонял скотину и упрашивал ее двигаться быстрее.
Я закрыл лицо от слепящего света фонаря.
- Стой! Кто идет!
- Я Ишмаель, сын мухтара Табы, - вскричал я.
- Капрал, позовите дежурного офицера. За воротами арабский мальчишка, он на-сквозь промок!
Помню, меня отвели за руку в большую страшную комнату, где за столом сидел офицер, видно, большой начальник. Другие солдаты забрали мою мокрую одежду, обер-нули меня одеялом и принесли миску горячего супа, пока я пытался изложить дело своим убогим английским. Последовали телефонные звонки.
- Врач Рамле находится в далекой деревне, и они не знают, когда он вернется.
Последовали дальнейшие телефонные звонки.
- Один из наших врачей приедет из Иерусалима. В такой дождь это может занять время.
- Нет! - воскликнул я. - Это должен быть арабский врач.
- Но, Ишмаель...
- Нет! Отец не согласится!
- Попробуйте в Лидду, сержант. Радируйте в наш полицейский участок, посмотрим, что можно сделать.
Ответ из Лидды был не лучше. Врача найти не смогли, а в маленьком госпитале был только санитар. Ближайший арабский врач был только в Яффо, и в такую бурю ему не до-браться до деревни раньше утра. Солдаты предложили оставить осла и отправить меня обратно в Табу на грузовике, но теперь я сам был как безумный. Моя одежда высохла над печкой. Я оделся, выбежал из здания и бросился на ворота.
- Мальчик, вернись!
- Выпустите его. Он боится отца.
Стояла непроглядная темень. Ливневый поток хлынул из Баб-эль-Вад, покрыв почти всю дорогу. Было очень трудно разглядеть, где я иду. Я старался оставаться на одной сто-роне дороги, но меня несколько раз чуть не сбили проезжающие машины, окатывая водой с головы до ног. Увидеть что-нибудь можно было только от автомобильных фар, и я бы-стро отбегал к кювету и старался разглядеть дорогу. Казалось, целый месяц рамадан про-шел, пока мне удалось заметить первые белые домики на холме Табы.
В этот момент свет фар упал на вывеску с надписью \"Киббуц Шемеш\". И меня потя-нуло туда как магнитом. Я помнил, что входить мне запрещено, но если бы я упросил ев-реев не говорить отцу, то может быть, они смогли бы отыскать врача-араба. От стороже-вого поста киббуца сквозь завесу дождя горели прожекторы, снова ослепив меня. Внезап-но меня окружили евреи, наставив на меня винтовки. Они впустили меня через ворота.
- Что он говорит, Ави?
- Что-то о больном ребенке.
- Кто-нибудь его знает?
- Это не один ли из детей табского мухтара?
- Позовите кто-нибудь Гидеона!
- Что здесь происходит?
- Это ребенок из Табы. Он твердит, что сильно заболел младенец.
Должно быть, я лишился чувств. Когда я пришел в себя, то увидел, что нахожусь в грузовике, и господин Гидеон Аш поддерживает меня рукой, а другой человек за рулем пытается взобраться по разбухшей улице к центру деревни. Грузовик вертелся и буксовал на одном месте.
- Они живут там наверху!
- Дорога непроезжая. Придется идти пешком.
Я упал в грязь и не мог подняться. Господин Гидеон Аш поднял меня своей доброй рукой, и мы трое, бегом, скользя и падая, пустились к дому моего отца. Оба еврея про-толкнулись через множество людей, столпившихся под дождем.
Господин Гидеон Аш с другим человеком стояли в жилой комнате. Я упал на руки Нады, но мне удалось сохранить сознание. Господин Гидеон Аш объяснил, что прибыв-ший с ним человек - врач.
Хаджи Ибрагим встал посреди комнаты, загораживая дверь в комнату Рамизы. После странного молчания Агарь и Нада, отец и дая стали орать все вместе.
- Замолчите вы все! - проревел господин Гидеон Аш, покрывая голоса.
- Где ребенок? - спросил врач.
Хаджи Ибрагим сделал несколько угрожающих шагов в мою сторону и поднял ку-лак.
- Я же тебе говорил! Я велел тебе идти в Латрун!
- Отец! Мы не смогли раздобыть врача ни из Рамле, ни из Лидды! - крикнул я, за-щищаясь. - Я не знал, что делать.
- Пожалуйста, позвольте мне осмотреть ребенка, - обратился врач.
- Нет! - заорал отец. - Нет! Нет! Нет! - Он угрожающе показал на меня. - Ты привел их сюда, чтобы показать им, что мы ниже их!
- Ибрагим, - сказал господин Гидеон Аш, - прошу тебя, успокойся. Перестань бол-тать, как дурак. На карту поставлена жизнь ребенка.
Женщины начали судорожно причитать.
- Никакой жалости от евреев! Ни жалости! Ни милостей! Не желаю, чтобы вы в мо-ем доме показывали свое превосходство!
Господин Гидеон Аш сделал движение к спальне, но отец загородил дорогу.
- Не делай этого, Ибрагим! Я тебя заклинаю! Ибрагим! - Отец не пошевельнулся. - Ты совершаешь большой грех.
- Ха! Грех - это получать жалость от еврея! В этом грех!
Господин Гидеон Аш поднял руки и покачал головой в сторону доктора. Отец и женщины застонали громче: он - чтобы заставить их уйти, а они - чтобы удержать докто-ра.
Вдруг воцарилась странная тишина. Рамиза, белая как мел, похожая на привидение, бессознательно разевая рот, вошла с младенцем на руках. Врач оттолкнул моего отца и взял младенца, она рухнула на пол, и женщины упали возле нее. Доктор приложил ухо к груди младенца, похлопал по ней, вдохнул ему в рот, открыл свой чемоданчик и снова по-слушал.
- Ребенок мертв, - прошептал доктор.
- Это место полно злых духов, - сказал мой отец. - Такова была воля Аллаха, чтобы ребенок умер.
- К черту! - крикнул Гидеон Аш. - Ребенок погиб из-за грязи и небрежности! Пошли отсюда, Шимон.
Они вышли из дома под проливной дождь, а хаджи Ибрагим орал им вслед и потря-сал кулаками. Больше я ничего не слышал, но слышали другие.
Оба еврея скользили и старались удержать равновесие, спускаясь по каменистой тропинке, поливаемой дождем, а мухтар шел позади них.
- Как мы жили, так и живем! Мы здесь жили тысячи лет без вас! Наше существова-ние хрупко, как горная тундра! Нечего приходить и учить нас, как жить! Мы вас не хотим! Вы нам не нужны! Евреи!
Гидеон хлопнул дверцей со стороны водителя и нащупал зажигание. Доктор вскочил на соседнее сидение, а хаджи Ибрагим заколотил в дверь и продолжал кричать.
Гидеон закрыл глаза, подавил слезы и на мгновение опустил голову на руль.
- О Боже, - пробормотал он. - Я забыл дома свой протез. Я не могу править этой проклятой машиной.
Прежде чем доктор сумел добраться до руля, Гидеон распахнул дверь и пошел к шоссе.
- Иди трахать дохлую верблюдицу! - орал хаджи Ибрагим, - трахай дохлую верб-людицу!
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Часть II. Рассеяние
Глава первая
1946 год
День, когда я оставил школу, был для меня днем большой печали, но таково было мое решение. Мне исполнилось десять лет, и я знал больше всех в классе, в том числе и господина Салми. Сначала он поручал мне читать суры из Корана, а сам садился сзади и дремал. Затем он передавал мне все более и более ответственные преподавательские дела. Я хотел учиться. Я учил еврейских детей в киббуце Шемеш, но узнавал от них больше, чем они от меня.
Но на самом деле я решил бросить школу потому, что готовил себе место возле отца. Тогда я осмелился бы окончательно перейти из мира женщин и безопасной кухни в страшноватый мир мужчин. За этим переходом стоял замысел моей матери.
После окончания второй мировой войны дела в Палестине пошли совсем неважно. Моему отцу, уважаемому мухтару Табы, приходилось постоянно раздумывать. Радио и арабские газеты стали неистово антиеврейскими. Отец много раз говорил мне, что на на-ших людей легче действуют слова, чем идеи, а идеи больше, чем логика. В объяснении еврейской стороны дела он полагался на господина Гидеона Аша. Но после той ночи, ко-гда умер ребенок Рамизы, господин Гидеон Аш ни разу не показывался в Табе, так что отец остался наедине со своей точкой зрения.
Каждый вечер у нас в доме исполнялся ритуал. Камаль читал отцу арабские газеты. Хаджи Ибрагим усаживался в свое личное большое кресло, а Камаль - на длинную ска-мью, предназначенную для остальных членов семьи и не слишком важных гостей. Чтецом Камаль был неважным, отец терял терпение, и это было совсем плохо. Не зная какого-нибудь слова, Камаль начинал запинаться.
- Ты до того глуп, что не сумеешь обеими руками найти собственную задницу при полной луне, - частенько орал отец.
Но Камаль скорее съел бы милю ослиного навоза, чем спросил меня, как произно-сится какое-нибудь слово. Все это видела Агарь.
- Очень скоро отцу будешь читать ты, - обещала она.
Она стала соблазнять хаджи Ибрагима своими женскими чарами, и в самом деле че-рез несколько ночей он велел мне заменить Камаля в чтении. Это был главный день в мо-ей жизни.
Агари нетрудно было заполучить моего отца себе в спальню и отвлечь его от Рами-зы. Рамиза была в постоянном страхе. Она кусала губы и ногти и кралась, как побитая со-бака, когда вблизи появлялся отец. Она изо всех сил слушала, когда отец отдавал какое-нибудь приказание, вскакивала, чтобы принести ему трубку или еще что-нибудь, что он спрашивал, и с идиотской ухмылкой вручала ему, надеясь получить кивок в одобрение. Она яростно делала домашнюю работу, стараясь, чтобы на нее не накричали, и держалась за мою мать и Наду. При малейших признаках недовольства она убегала и принималась плакать. Она была слишком робка, чтобы ходить к деревенскому колодцу и самой об-щаться с женщинами.
Мы к ней относились как к слабоумной сестренке. Агарь перестала ревновать к ней и временами выказывала доброту. Отец продолжал ходить к Рамизе в спальню, но болта-ли, что он только хочет посмотреть на нее голую и заставить ее танцевать для него. Одна-жды я подслушал, как Агарь говорила ей, чтобы она притворялась, что наслаждается сек-сом; она ее наставляла насчет некоторых телодвижений и как стонать, будто она в экстазе.
Камаль был в бешенстве оттого, что я занял его место чтеца. Его способ реванша со-стоял в том, чтобы жениться и заиметь сына и таким образом утвердить себя в очереди наследников. Он женился на девушке из Табы, дочери шейха одного из кланов. Ее звали Фатима, и она была некрасива. Но держалась она приятно и была пухленькая, что так нра-вится многим арабским мужчинам. Хаджи Ибрагим дал за нее хороший калым. Свадьба была далеко не столь же грандиозна, как отца с Рамизой, но и Камаль не был сокровищем, так что они подходили друг к другу. Фатима сразу же забеременела, но, к счастью для ме-ня и амбиций моей матери, родилась девочка.
Фатима была из числа немногих женщин с диктаторскими наклонностями. Когда Камаль командовал ею, она подчинялась, но непременно сводила с ним счеты. Кажется, Камаль ее побаивался. Это было смешно, потому что Камаль становился все слабее в гла-зах отца.
Теперь, будучи свободен от школы, я мог тратить время на изучение деревенских книг и записей. Это дало мне власть над Камалем. Я притворялся, что нашел новые участ-ки земли, за которые не платили арендную плату. Говорю \"притворялся\", потому что и раньше знал о них. У меня был тайный договор с Камалем, что мы будем делить плату за эти участки. Камаль слишком боялся раскрыть хаджи Ибрагиму наш договор. Это остав-ляло мне возможность \"натолкнуться\" на новый участок, когда Агарь или я чего-нибудь от него хотели. Может быть, хаджи Ибрагим знал, из-за чего я его обманываю, потому что он определенно делал достаточно замечаний, что Фарук и Камаль искажают книги. Со всей искренностью должен сказать, что не чувствовал себя слишком плохо из-за этого, потому что деньги я отдавал маме.
Однажды вечером, как раз когда окончилась война, радио Дамаска донесло новость, что в Германии и Польше обнаружены лагери смерти. Адольф Гитлер и нацисты уничто-жили газом миллионы евреев. В следующие дни все газеты были полны разоблачений, и чуть ли не каждый вечер по радио сообщали об открытии еще одного лагеря смерти. Ра-дио Каира говорило, что Черчилль, Рузвельт и папа Римский уже во время войны знали о лагерях уничтожения, но хранили молчание и позволили нацистам убивать евреев, не вы-ражая протеста.
Для нас это была новость странная и шокирующая. Мы уже больше двадцати лет жили бок о бок с киббуцем Шемеш без каких-либо серьезных проблем, всего лишь с обычной неприязнью к евреям. Весть о лагерях смерти вызвала у жителей деревни стран-ную реакцию. Это было так, как будто их истинные чувства к евреям хранились где-то глубоко в пещере с заваленным входом. Скалу взорвали, и тысячи кровожадных летучих мышей вырвались наружу. Я даже не знал, что наши люди могут так радостно реагиро-вать.
Тогда я еще ходил в школу, и в Рамле происходили уличные торжества по поводу лагерей уничтожения, возглавляемые членами Мусульманского братства. Господин Салми читал нам суру за сурой, чтобы показать, что лагери смерти были исполнением пророче-ства Мохаммеда о Дне сожжения евреев. Все это было в Коране, доказывал господин Салми, Мохаммеду было волшебное видение от Аллаха, и это подтверждает главный пункт ислама: что станет с неверными.
По субботам дядя Фарук обычно произносил скучные проповеди о тех благах, кото-рые придут к благоверным с их смертью, или о жертвовании денег бедным, или наставле-ния для повседневной жизни. После известий о лагерях уничтожения он стал проповедо-вать из самых страшных сур и стихов - тех, в которых говорилось об уничтожении евреев. Мой отец, всегда авансом одобрявший дядины проповеди, почувствовав новые настрое-ния деревенских, позволил продолжать проповеди, суббота за субботой. Добродушные отношения с Шемешем внезапно сменились подозрением и напряженностью, каких я ни-когда не ощущал раньше.
Арабская пресса с торжеством сообщала о геноциде, но теперь она сделала полный поворот. Месяцами газеты печатали на первых страницах фотографии газовых камер и печей. И вдруг они заявили, что никакого геноцида не было, что все это - трюк сионистов, чтобы завоевать симпатии победоносных союзников. Теперь союзники позволят всем ев-реям Европы ехать в Палестину.
В первый раз я увидел, как мой народ сегодня верит одному, а завтра - противопо-ложному. Жители Табы быстро приняли воодушевляющую новость о сожжении евреев, и так же быстро они приняли на веру, что все это - сионистская выдумка.
Хаджи Ибрагим был в неуверенности. Он не вовлекся, как другие, в это мгновенное воодушевление, а хотел продумать дело до конца. Ему это было трудно, потому что не было господина Гидеона Аша, с которым он мог бы поговорить. Что бы ни случилось там в Европе, это было очень плохо, так как повсюду в Палестине возникло злобное броже-ние, еще более свирепое, чем во время мятежа муфтия.
Евреи начали пробивать себе путь из Европы в Палестину, заявляя, что им больше некуда деваться. Если и в самом деле был геноцид, то должно быть, это те люди, кто вы-жил. А если геноцид - сионистская ложь, то этих евреев нарочно посылали в Палестину, чтобы вытеснить нас.
Хаджи Ибрагим нередко ошибался, но не хватался за слова. В Табе только у него были вопросы к радио, газетам и даже к духовенству, только он пытался найти логику и истину. И пока я ему читал, отец бормотал и самому себе задавал вопросы.
Ему было подозрительно, как это арабская пресса мигом перевернула всю историю с геноцидом. Он был подозрителен, потому что англичане ведь делали все, чтобы не пус-кать евреев в Палестину. Тысячи и тысячи строевых британских войск прибывали в стра-ну. Отец не видел в этом смысла. Он знал, что многие тысячи евреев сражались за англи-чан на войне. Если бы это были арабские войска, то, как он считал, арабы ожидали бы в качестве награды управления Палестиной. Англичане победили, и в этом им очень помог-ли евреи. Почему же тогда англичане их не пускают? Всю войну он изучал карты, у него был невероятно развит врожденный критический ум. Хаджи Ибрагим рассуждал и пришел к выводу, что англичане слишком много вложили в регион, в Суэцкий канал, в создание Трансиордании, а главным образом - в нефтяные месторождения Аравийского полуостро-ва. Поскольку они находились в арабских странах, им приходилось подчиняться арабско-му давлению, и их инвестиции, особенно в нефть, для них куда важнее всяких там евреев.
Наконец, как-то утром в 1946 году отец позвал меня на могилу пророка. Он заставил меня поклясться, что буду хранить тайну. Омар, державший киоски на базаре, должен был каждый день покупать палестинскую \"Пост\", а я - читать ее хаджи Ибрагиму. Эта газета была еврейская, и она излагала историю совсем по-другому, чем арабская пресса и радио. Тогда мы впервые узнали о трибунале над военными преступниками в Нюрнберге.
Полностью обдумав вопрос, отец пришел к решению. Однажды вечером он сказал мне, что геноцид в самом деле имел место.
- Теперь мы, мусульмане, должны расплачиваться за грехи христиан. Христиане очень виноваты, даже союзники, которые держали все в тайне. Они хотят отмыть свои грехи, и будут это делать, выкидывая выживших в арабскую страну. Для нас это черный день, Ишмаель.
Я не думал, что это черный день, потому что не совсем понимал его. Я составил очень тщательный план на день. Я \"открыл\" еще два участка земли, которые не платили налоги, и очень хорошо читал и по-английски, и по-арабски. Несмотря на его плохое на-строение, я все же решил встретиться с ним лицом к лицу.
- Отец, - сказал я, - у меня задница начинает сильно болеть на скамье, когда я тебе читаю. Я хотел бы сидеть на другом большом кресле.
Ну, он-то знал, в чем дело. Никому из моих братьев и, конечно, из женщин не дава-лась привилегия пользоваться этим вторым креслом, которое держали для почетных гос-тей. То, что я у него просил, имело бы далекие последствия. Он раздумывал об этом, каза-лось, целый час.
- Ладно, Ишмаель, - сказал он наконец, - можешь сидеть рядом со мной, но только когда читаешь.
Глава вторая
Для Гидеона Аша война внезапно окончилась с захватом англичанами Ирака. Он по-терял левую руку в иракской тюрьме, когда попытался защитить Багдадское гетто. Ему было горько оттого, что англичане застигли арабскую резню и ничего не сделали ни для того, чтобы ее остановить, ни для того, чтобы расследовать впоследствии.
Едва оправившись от одной войны, Гидеон сразу же окунулся в другую: мрачная война нелегальных беглецов-иммигрантов, подпольная борьба, политические схватки, контрабанда оружия. Война полированных столов конференций и тайных встреч в мрач-ных припортовых отелях.
Гидеона сделали советником без портфеля при Давиде Бен-Гурионе, возглавившего Еврейское Палестинское агентство, их квази-правительство. Ему предстояло участвовать в разного рода операциях во многих местах и в разное время.
Первой задачей Гидеона было постараться использовать вклад палестинских евреев в войну. Свыше тридцати пяти тысяч мужчин и женщин носили британскую военную форму, а в конце войны участвовали в сражении в Италии под собственным знаменем.
Он сразу же постарался указать на то, что подавляющее большинство арабских на-родов и пальцем не пошевелило ради победы союзников и не имело права вопить о поли-тических трофеях. Это евреи беззаветно дрались с нацистами.
Гидеон родился в Палестине и чувствовал себя дома больше в бедуинской палатке, чем в каком-нибудь кафе на Левом Береге. Христианская Европа казалась чем-то далеким. Вести о Холокосте он встретил сначала с недоверием, а потом впал в тяжелую депрессию.
Зловоние человеческих боен проникло в Европу, когда приоткрылись крышки над выгребными ямами Аушвица и Бухенвальда, Дахау и Бельзен-Бергена, Майданека и Треб-линки, десятков других лагерей смерти.
Гидеона всегда учили: европейцы - люди цивилизованные. Христиане, конечно же, не так жестоки, как арабы и мусульмане. Для Гидеона и остальных евреев эта иллюзия была разбита. То, что сделала прогрессивная, цивилизованная западная культура с ни в чем не виноватыми и беззащитными людьми, было беспрецедентно в анналах человечест-ва.
Жалкая горстка оставшихся в живых, несколько сот тысяч из более чем шести мил-лионов, выкарабкалась из самой зловонной ямы человечества. Даже когда победоносные союзные полководцы и короли оставили поле сражения, двери милосердия были захлоп-нуты перед полуживыми остатками европейского еврейства. Среди них были тысячи ве-ликих или почти великих, благородных имен, давших миру невероятный вклад; порода людей, которая принесла человечеству столько же, сколько любой народ такой численно-сти.
Но времени для траура не было. Гидеон и ишув бросились спасать то, что еще можно было спасти, готовясь к неизбежной войне с арабами. Первым делом ему поручили уси-лить Пальмах, ударную силу из молодых отборных евреев Хаганы. Многие из них были из Особых ночных отрядов Орда Уингейта.
Когда в Англии забаллотировали Уинстона Черчилля, в новом лейбористском пра-вительстве министром иностранных дел стал бессердечный головорез и насмешник над евреями по имени Эрнест Бевин. Он грубо объявил пережившим Гитлера, что не намерен позволить евреям пробраться в голову очереди, и приказал королевскому флоту заблоки-ровать Палестину от судов беженцев.
Стремясь в отчаянии сбежать с того кладбища, в которое превратилась Европа, вы-жившие не могли найти для себя нигде в мире убежища, кроме палестинского ишува. Тем, кто остался в живых после Гитлера, приходилось садиться на утлые суда и становиться жертвами насилия со стороны британских военных кораблей, которые вытесняли их в от-крытое море, брали на абордаж и дубинками приводили к подчинению. Они прибывали в Палестину под британскими штыками, чтобы оказаться запертыми в новых концентраци-онных лагерях.
Хагана погрузилась в сражение за Алия-Бет, \"незаконную\" иммиграцию. Гидеону Ашу поручили создать подпольную организацию для приобретения судов для беженцев, розыска по всему миру морских ветеранов из числа евреев, создания из них корабельных команд и поисков в Южной Франции и Италии подходящих портов, чтобы прорвать бло-каду.
В самой Палестине Еврейское агентство сдерживало Хагану, чтобы сохранить воз-можность политического диалога с англичанами. В то же время они тайно тренировали Пальмах под крышей киббуцев. Хотя Хагана держала свой порох сухим, в ишуве имелись две небольшие вооруженные группы, неистово и неуловимо действовавшие за пределами юрисдикции Еврейского агентства.
Это были \"Иргун\", возглавляемый пережившим Холокост Менахемом Бегином, и отряд поменьше, известный под именем \"группа Штерн\". Гидеон Аш был введен в обе в качестве связного. Какое-то время Гидеон был в состоянии поддерживать видимость со-трудничества между Иргуном и Хаганой. Но прошло время, пока стала ясна новая британ-ская политика.
Никакие бесчисленные доводы Гидеона не могли удержать Иргун и группу Штерн от одностороннего вступления в войну с англичанами, и они досаждали им бомбами и заса-дами. Пока королевский флот рыскал по Средиземному морю в поисках беженцев, новые тысячи британских строевых войск прибывали в \"крепость Палестину\", чтобы остановить то, что разрасталось в еврейское восстание.
Обращение с оставшимися в живых становилось столь антигуманным, что Еврей-ское агентство не могло более хранить молчание, не теряя доверия к себе. Гидеон, прежде пытавшийся сдерживать Иргун, ныне возглавлял группу командиров Хаганы, придержи-вавшихся жесткого курса, чтобы принудить Бен-Гуриона к действию, и в конце концов Хагана была спущена с цепи!
Во время своей первой операции Хагана напала на британский концентрационный лагерь, устроенный возле развалин укрепления крестоносцев у Атлита, на Средиземном море. Ударив по всем правилам, они освободили более двухсот нелегалов и рассеяли их по киббуцам. За этим последовали одно за другим нападения на сооружения англичан: по-лицейские форты, радары, склады снаряжения, морские базы, центры связи. Англичане отвечали пополнениями свежими войсками, и их численность достигла более ста тысяч.
К 1946 году Палестина пришла к хаосу.
В мае этого года министр иностранных дел Бевин сделал ряд вероломных заявлений. Согласившись принять в Палестину ближайшую сотню тысяч беженцев, он отказался вы-полнить обещание, занял противоположную позицию и объявил об окончании еврейской иммиграции вообще! Затем он объявил о прекращении продажи земли ишуву и отверг все политические требования евреев в Палестине. Далее Бевин заявил, что отныне любой ко-рабль с беженцами, захваченный в открытом море, будет силой отведен к острову Кипр и жертвы будут интернированы в устроенные там новые концентрационные лагери.
Месяц спустя вооруженные силы Его Величества устроили огромную чистку еврей-ской Палестины, арестовав около тысячи лидеров ишува, глав Еврейского агентства и ко-мандиров Хаганы, в том числе Гидеона Аша. Молодые командиры Пальмаха были бро-шены в лагерь у Рафы, а члены Иргуна интернированы в тюрьму Акко. Когда-то это была оттоманская крепость, заставившая Наполеона повернуть назад, а ныне одна из самых не-приступных тюрем Империи. Она была набита узниками из Хаганы, Пальмаха, Иргуна и группы Штерн.
Английские отряды врывались и рыскали по киббуцам и деревням в поисках складов оружия. Тель-Авив был отрезан двумя дивизиями, которые обыскивали город в поисках оружия, нелегалов и еврейских бойцов.
Иргун, действуя теперь независимо, ответил взрывом британской штаб-квартиры в иерусалимском отеле \"Царь Давид\".
С исчезновением всякого подобия порядка англичане лихорадочно отступили и при-звали к перемирию с Еврейским агентством. Агентство было восстановлено в правах, его лидеры были освобождены из тюрем. В свою очередь, Агентство задержало операции Ха-ганы и призвало к переговорам. Вопреки усилиям Хаганы объединить силы, Иргун и группа Штерн сообщили из своих тайных штаб-квартир, что не считают себя связанными перемирием.
1947 год
Правительство Его Величества было поставлено перед дилеммой. Можно было бро-сить в Палестину побольше войск и остановить восстание евреев силами новобранцев и подавлением. В конечном счете англичане не имели желания совершать зверства, необхо-димые, чтобы сохранить власть, и откатились к другой альтернативе - переговорам.
Год ознаменовался британским планом раздела, который предусматривал образова-ние арабских, еврейских и английских кантонов под общим британским управлением. Они нарисовали нелепые границы. Этот план сразу же отвергли и Еврейское агентство, и арабские лидеры.
Было ясно, что возможности британского правления исчерпаны. Месяц спустя бри-танский лев стал на колени и объявил, что передает всю палестинскую проблему Объеди-ненным Нациям. Тем не менее блокада берега Палестины продолжалась, и отчаявшиеся, полубезумные выжившие евреи пополняли концентрационные лагери на Кипре после то-го, как их повернули назад в пределах видимости берегов Святой Земли.
Во время самого дерзкого своего рейда Иргун ворвался в тюрьму Акко и освободил своих товарищей. В этот период англичане повесили нескольких бойцов Иргуна, а Иргун отомстил похищением и казнью двух английских сержантов.
В июле 1947 года англичане разыграли свою самую мерзкую карту, возвратив судно с почти пятью тысячами беженцев в Германию, на кладбище еврейского народа.
* * *
29 ноября 1947 года
Генеральная ассамблея Организации объединенных наций собралась в Лейк-Саксесс, штат Нью-Йорк, чтобы проголосовать за свой собственный план раздела Пале-стины на отдельные арабское и еврейское государства. Арабы, отказавшиеся сесть за стол переговоров во времена мучительной истории британского мандата, остались последова-тельными. План они отвергли прежде, чем он был поставлен на голосование.
Еврейское агентство, понимая, что большего не добиться, согласилось принять план.
Поскольку Англия умыла руки, на палестинской сцене внезапно и живо появились Соединенные Штаты Америки.
Бросившись к своим новым друзьям - русским, арабы были уверены, что план разде-ла будет провален. В полном идеологическом противоречии с тремя десятилетиями со времени русской революции, молодой русский делегат по имени Андрей Громыко заявил пораженному миру, что Советский Союз намерен поддержать американский план раздела.