— Итак, решение принято, — обращаюсь я к парням, сидящим за столиком. — Нашим самым значительным мероприятием в честь окончания университета будет поездка на Фестиваль в Рединг в нерабочий банковский уикенд в августе месяце.

Они не понимают, подумал Мейнард. От этого места разит смертью; вокруг валяются мертвецы, а они все еще не понимают.

Инициатором этой идеи был я, потому что выступление группы «Нирвана» было гвоздем программы Фестиваля. Мы видели их в сентябре прошлого года, и это было просто фантастическое зрелище. Я убежден, что новая встреча с ними станет незабываемым моментом, укрепит увлеченность рок-н-роллом и сделает этот уикенд поистине памятным.

Hay обратился к пятерке:

— Мы можем прихватить с собой пленку с записью наших выступлений, — говорит Ник. — А потом, когда «Нирвана» отыграет, мы можем покрутиться возле служебного выхода, и, кто знает, вдруг нам удастся всучить эту пленку Курту Ковейну. Он на какое-то время забудет о ней, поносит в кармане, но однажды от скуки всунет ее в плеер, чтобы послушать, и…

– Кто из вас главный?

— И тут-то все и начнется, — подхватывает Эд. — Он решит, что мы лучшая группа в мире, и объявит, что будущее рок-н-ролла — это мы.

— Вокруг нас начнут увиваться десятки компаний грамзаписи, — вступает Деймон, — одержимые желанием набить наши карманы деньгами.

– Я, – вышел вперед молодой человек.

— А наш первый альбом станет трижды платиновым, — завершаю я этот коллективный прогноз.

Все мы отлично знаем, что это всего лишь фантазия.

– Какой у вас груз?

Все мы знаем, что «Кэптен Мэгнет» едва ли когда-нибудь выпустит пластинку.

Молодой человек обвел рукой коробки, сложенные на корме.

Все мы знаем, что нам никогда не стать рок-звездами.

Но в этот краткий миг нашего сидения вокруг столика мы чувствуем себя способными на великие дела.

– Вы его видите, приятель.



Вторник, 28 июля 1992 года

– Это провизия, а не груз.



– Провизия? – Осмелев от уверенности, что в конце концов их отпустят, он позволил себе некоторую развязность. Он улыбнулся своим. – Вы что, перегрелись?

12.55

До начала моего обеденного перерыва остается пять минут, я стою возле расчетного узла в отделе художественной литературы и считаю каждую секунду с того момента, как Деймон заскочил в магазин.

– Ваш груз.

— Приветствую, — говорит он.

– Вы смотрите на него, шеф.

— Привет, — отвечаю я, насторожившись. — Чем обязана удовольствию видеть вас?

— У меня для тебя сюрприз. Но для того, чтобы сюрприз состоялся, ты должна не работать с двадцать восьмого по тридцатое августа.

Hay слегка кивнул Баско, тот схватил молодого человека за руку, хлопнул ею о планширь и, взмахнув тесаком, снес ему мизинец.

— Нерабочий банковский уикенд в августе месяце? — оживляюсь я. — Уж не заказал ли ты поездку в Париж, о которой мы столько мечтали?

Молодой человек отдернул руку и взглянул на нее.

— Кое-что получше, — отвечает он. — Я достал билеты на Фестиваль в Рединге.

На моем лице появляется гримаса глубокого разочарования, и Деймон моментально начинает убеждать меня:

– Эй, приятель... – Рука была такой же, как раньше, если не считать того, что вместо пяти пальцев теперь было четыре, а на месте пятого, торчал теперь огрызок кости. – Ах, черт...

— Это будет потрясающе.

— В это время будет сыро и грязно.

Мейнард видел, как побледнело его лицо, видел, как он покачнулся, как будто бы последняя рюмка, наконец, на него подействовала.

— Будет страшно весело.

– Я же истеку кровью до смерти!

— Весело? Оттого что придется спать в палатке…

— Все едут на Фестиваль.

– Ты окажешься дома еще до того, как это произойдет. Не испытывай мое терпение, или же дорога твоя будет вымощена горестями, – Hay снова кивнул Баско.

— Кто это все?

На этот раз Баско потянулся к девушке, но она отшатнулась от него и крикнула: “Нет!”

— Понимаешь, первоначально мы планировали это как отдых нашей группы. Но потом Ник несколько изменил планы, потому что его подружка тоже захотела поехать, и Эд, наш ударник, тоже решил, что неловко ехать одному и не брать с собой свою подружку. Ну и я тоже подумал, отчего бы и тебе не поехать с нами.

— Ну а Джим, — как бы ненароком спрашиваю я. — Кого он берет с собой?

– Ваш груз, леди.

— Он не берет никого, — отвечает Деймон. — А ты знаешь, я ведь уже и не помню, сколько времени не видел рядом с ним никого из девушек. Эд говорит, что Джим влюблен в кого-то, кто не отвечает ему взаимностью.

– Он там! – Она указала на трюм. – Под кучей всякой дряни.

Мне нет необходимости слушать дальше. Я соглашаюсь ехать с ним куда угодно и когда угодно.

– И он представляет собой...



Пятница, 28 августа 1992 года

– Кокаин, гашиш...



Hay не понял ее. Он взглянул на Хиссонера и на Баско, но они тоже не знали, о чем идет речь.

8.01

– Наркотики, – вмешался Мейнард, качая головой.

Я смотрю утреннюю телепрограмму, как вдруг звонит телефон. Я не снимаю трубку, жду, когда сработает автоответчик:

– Медикаменты, писака?

— Привет, Джим. Это Деймон. Видишь ли, дружище, я вчера поужинал готовым блюдом из магазина, и меня рвало всю ночь. Я все еще не совсем оклемался, поэтому мы с Эл немного опоздаем.

– Нет, наркотики. Знаете... э-э, наркотики. – Порывшись в памяти, Мейнард вспомнил слово, использованное в Законе. – Фармацевтика.



– Мы посмотрим. – Hay послал вниз двоих. Хиссонер сказал:

– Кошелек этого “доктора”...

9.00

– Ах да, – Hay обратился к женщине: – Скажи мне, леди, где кошелек вашего судна?

– Что?

Я мою на кухне посуду, когда опять звонит телефон. А я опять поручаю принять сообщение автоответчику:

– Наличность, – сказал Мейнард.

– Я не знаю. – Она толкнула раненого, который все еще не мог отвести глаз от своей кровоточащей руки. – Динго, где наша наличность?

— Привет, Джим. Это снова я. Я все еще паршиво чувствую себя. Думаю, что, скорее всего, мне не придется ехать. Элисон говорит, что не хочет ехать без меня, я пошлю ее занести билеты.

– А? – Он, казалось, был недоволен, что его оторвали от созерцания обрубка. – Тебе нужно пару долларов?



10.45

– Он требует деньги, черт побери, приятель! – Она потрясла его за плечо. – Где они?

Я в гостиной пытаюсь отыскать свои кроссовки, когда раздается стук в дверь. Я кричу «войдите», и на пороге появляется Элисон. На ней старые армейские брюки, а за спиной рюкзак.

— Что за необычный наряд? — спрашиваю я, оглядывая ее сверху донизу.

– У меня есть несколько долларов, – равнодушно ответил он. – У меня в койке.

— Так ведь я же еду на какой-то фестиваль, — отвечает она.

– Мы еще не скидывали товар, – извинилась женщина перед Мейнардом.

— Без Деймона?

Мейнард чувствовал себя неловко. Женщина использовала его как переводчика. Ему хотелось сказать, что он тоже пленник – чтобы ее подбодрить. Но информация эта была бы бесполезной, предупреждение – бессмысленным.

— Он настоял, чтобы я поехала, — пожимает плечами Элисон и протягивает мне конверт.

– Груз они должны были продать, – сказал он Hay. – А пока у них мало денег.

В конверте билет Деймона и листок формата А4, вырванный из блокнота.

Это Hay понял. Он кивнул Хиссонеру. Хиссонер сделал вдох, готовясь ораторствовать, но женщина его перебила.



– А может, заключим сделку? Товар стоит столько, что обосратъся можно.


Дорогой Джим, можешь ли ты сделать для меня следующее?
1) Продать этот билет.
2) Позаботиться вместо меня об Элисон.
3) Хорошо провести время.

Привет,
Деймон.
P. S. Не забудь вручить мистеру Курту нашу кассету.




Hay сообщил Мейнарду:

Суббота, 29 августа 1992 года

– Эта женщина пользуется неприличным языком.



03.30

– Она хочет с вами договориться. – Мейнард не видел вреда в том, что говорит от ее имени. Он чувствовал, что она, единственная из уцелевших, начала понимать, что смерть неотвратима, и рад был хоть так выказать свое сочувствие, тем более, что это ему ничего не стоило. – Их свобода в обмен на их груз.

Мы с Джимом в одной палатке. Мы уже минут двадцать здесь, а до того сидели возле костра, который разложил Ник на месте, выбранном для ночлега. Основой нашего вечернего развлечения были восемь двухлитровых бутылок пива, десять банок крепкого сидра и (последнее не для Джима) пять пачек сигарет. Пока что мы не видели ни одной группы. Джим уже залез в свой спальный мешок, и, глядя на него, я понимаю, что он вот-вот заснет. А мне, наоборот, невтерпеж поболтать, и я легонько толкаю его в бок.

– Да уж! – Hay рассмеялся. – Выгодный обмен. У меня в руках их корабль, их груз и их персоны. Что они могут предложить мне такого, чего у меня нет?

— Ты спишь?

Никто ему не ответил. Молчание нарушил Юстин:

— Сплю.

– Кончайте с этим! Hay улыбнулся.

— Забавно.

— Тебе не спится?

– Да, Тюэ-Барб. Разговоры только сотрясают воздух. – Он сделал знак Хиссонеру.

— Что-то вроде того.

Хиссонер заговорил, почтительно вознося взор в небеса, взмахивая руками и адресуясь, очевидно, к оставшимся в живых. Это было нечто вроде оправдательного молебствия – устаревшее обращение, которое, Мейнард в этом не сомневался, Хиссонер только слегка менял от случая к случаю.

— Поэтому ты разбудила меня, чтобы сказать, что не можешь уснуть?

— Да нет, просто хочется поболтать с кем-нибудь, а все, кроме тебя, спят.

– Преступления, вами совершенные, известны как нам, так и Всевышнему, но это все же преступления, так что они влекут за собой возмездие, и тем, кто совершает их – участь в озере, горящем огнем и серою, это – смерть вторая. Откровения, 21:8, также Глава 22:15, – все это Хиссонер произнес на одном дыхании, а когда перевел дух, то взглянул на пятерых уцелевших, ожидая увидеть признаки раскаяния, или хотя бы страха. Но они были просто ошарашены, и больше ничего.

— Но ведь я тоже спал.

Когда он продолжил, первые пластиковые мешки с кокаином появились на палубе.

— Спал. А теперь не спишь.

– Ужасные слова, особенно, принимая во внимание ваше положение и вашу вину, – они должны, несомненно, приводить вас в дрожь; ибо кто способен пребывать в озере огненном? Глава 20:14. Так как свидетельство совести вашей должно убедить вас в грехах великих и многих, кои вы совершили, коими вы обидели Всевышнего превеликим образом, и весьма справедливо вызвали отвращение Его и возмущение вами, я думаю, мне нет необходимости сообщать вам, что единственный путь получить от Него всепрощение и отпущение грехов ваших – это путь искреннего покаяния и веры во Христа, и что на спасение надеяться вы можете только через Его достойную смерть и страдания.

— И о чем же тебе хочется поболтать?

Пока Хиссонер распространялся, Hay, указывая на мешки с кокаином, спросил Мейнарда:

— О том, как ты относишься к тому, что происходит?

– Для чего это?

— Где?

– Оно меняет настроение. Как, например, ром... типа того.

— Здесь. Между тобой и мной.

– Оно придает храбрости?

— Хорошо отношусь. Дело в том, — начинает он, — что ты мне нравишься.

– Нет.

— Что ты говоришь?

– Для какой же тогда оно цели?

— Да, нравишься. Думаю, что и я тебе нравлюсь.

— А почему ты так думаешь?

– От этого возникает хорошее настроение. Так говорят.

— Я так предполагаю. Я не прав?

— Да нет, — отвечаю я игривым голоском. — Твое предположение верное.

– Это пьют?

— Но у тебя, однако, есть бойфренд, который является моим приятелем, — как раз в этом и заключается основная трудность нашего положения, разве не так?

— Да. В основном это и определяет нынешнюю ситуацию.

– Нет. Нюхают.

— Таким образом, вопрос в том, что нам делать.

— Вот в чем вопрос, — эхом отвечаю я.

– Нюхают это? Нюхают? – Вспоров один из мешков, он подцепил лезвием ножа немного белого порошка. Глубоко вдохнув его носом, он стал ждать, пока что-нибудь произойдет, затем, покачав головой, насмешливо плюнул на палубу. – В бездну это, – сказал он, и его люди стали швырять мешки за борт.

— У тебя есть какие-нибудь мысли на сей счет?

– Эй, приятель, – запротестовал один из уцелевших. – Это же все равно что бросать за борт деньги.

— Никаких. А у тебя?

– Молчать!

— Никаких.

Хиссонер прервал свою проповедь на полуслове.

Наступила долгая пауза.

— А ведь уже ночь, — говорит Джим, переворачиваясь со спины на бок.

– Продолжай, Хиссонер, – сказал Hay. – Но давай повеселее. Иначе эти несчастные умрут от скуки.

— Засыпай и крепко спи, — отвечаю я шепотом, обнимаю Джима и прижимаюсь к нему плотней.

Ничего не происходит между нами. Просто так удобнее и спокойнее. Я засыпаю, а засыпая, думаю, что в таком удобстве и покое мы будем пребывать весь уикенд.

– От скуки! – Хиссонер обиделся. – Я описываю им путь к спасению. Разве это может быть скучно?



– В твоем изложении это может длиться вечно. Продолжай.

Воскресенье, 30 августа 1992 года



– Если бы в законе Господа была воля ваша, – продолжил Хиссонер, – и если бы о законе размышляли вы денно и нощно, Псалтирь 1:2, вы обнаружили бы тогда, что слово Божие стало светильником ногам вашим и светом стезе вашей. Псалтирь 118:105, и все почли бы тщетою ради превосходства познания Иисуса Христа, К Филиппийцам 3:8, ибо для самих же призванных Божия сила и Божия премудрость, Первое к Коринфянам 1:24, и даже премудрость тайная, сокровенная, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, там же Глава 2:7. Вы ценили бы тогда Писания как великий закон небесный, ибо в них, и только в них, может быть найдена великая тайна спасения падшего, и из них узнали бы вы, что грех принижает натуру человеческую, ибо отвлекает ее от той чистоты, праведности и святости, в которых Господь сотворил нас; и что добродетель и религия, и соблюдение законов Божиих предпочтительнее следования законам греха и Сатаны; ибо пути благочестия это пути приятные, и все стези его – мирные, Книга Притчей Соломоновых 3:17.

15.30

Последний из мешков с кокаином плюхнулся в воду и поплыл вслед за остальными, которые цепочкой, один за другим, неслись к югу, влекомые быстрым течением. Цепочка белых пузырей растянулась ярдов на сто за судном.

Приближается к концу последний день Фестиваля. На сцене сейчас подростки из «Тинейджер Фэнклаб». За два часа до этого мы предприняли специальное путешествие в центр Рединга, где посетили супермаркет и закупили такое количество алкогольных напитков, что возвращаться назад, на место Фестиваля, нам пришлось на двух такси. Пока большинство участников нашей группы прикладываются к бутылкам, стараясь не перейти черту, когда тебя считают просто навеселе, Элисон, как мне кажется, уже давно перешагнула ее и устремляется все дальше, а я, наблюдая за ней, чувствую себя виноватым в том, что не выполнил поручение Деймона позаботиться о ней.

Заметив это, Хиссонер сказал:

— Ты не думаешь, что это лишнее? — спрашиваю я Элисон, пытающуюся зубами открыть двухлитровую бутыль сидра.

– Я завершаю.

— Не говори глупостей, — отмахивается она. — Ты начинаешь нудеть, как Деймон.

– Ты не очень-то спешишь.

— Ладно, — говорю я. — Только постарайся держаться в рамках, хорошо?

– Если вы теперь искренне обратитесь к Иисусу Христу, – сообщил Хиссонер уцелевшим, – хотя бы и поздно, около одиннадцатого часа, Матфей 20:6-9, Он вас примет. Но мне, естественно, нет необходимости говорить вам, что условиями Его милосердия являются вера и покаяние. И не путайте природу покаяния с простым сожалением о грехах своих, происходящим из осознания того факта, что вы оскорбили Милостивого и Милосердного Господа. Я не претендую на то, чтобы предоставить вам какие-либо определенные указания, касающиеся природы вашего раскаяния, – я полагаю, что говорю с людьми, чьи грехи происходят не столько от незнания, сколько от воззрения и от пренебрежения своими обязанностями. Но я от всего сердца надеюсь, что то, что я сейчас сказал из сострадания к душам вашим, по случаю этого грустного и торжественного события, побуждая вас в общем и целом к вере и покаянию, возымеет на вас должное воздействие, так что вы, таким образом, воистину покаетесь.



– Священник Иуда! – взорвался Hay. – Кончай с этим!

20.21

– Недостойно тебя, – упрекнул его Хиссонер, – призывать на помощь архипредателя. Ибо именно он, стоя пред лицом подобного же решения, когда спасение и проклятие сражались за душу его, выбрал...

Предпоследняя группа Фестиваля — «Бед Сидс» во главе с Нико Кейвом — выступает сейчас на главной площадке, а Элисон выглядит весьма и весьма…

– Я знаю, что он сделал! Давай дальше!

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Элисон кивает, голова не совсем крепко и прямо держится у нее на плечах.

– Да... э-э... – заторопился Хиссонер. – И теперь, исполнив свой христианский долг по отношению к вам, состоявший в том, что я дал вам наилучший, насколько это было в моих силах, совет касательно спасения ваших душ, должен я исполнить свой судейский долг. И приговор суда, так как суд находится там, где восседает судья, даже если судья стоит, а не сидит, и даже если он стоит, находясь в море, – состоит в том, что вы... – Он остановился. – Как вас зовут?

— Ты уверена, что в порядке?

– Кого интересует, как их зовут? – прорычал Hay. – Называй их Билли, Вилли и Милли!

Она снова делает утвердительное движение своей болтающейся во все стороны головой и полушепотом добавляет:

– Что вы. Билли, Вилли и Милли... и еще раз Билли и Вилли, так как вас пятеро... будете немедленно преданы смерти, смерти, СМЕРТИ!

— Все отлично.

Мейнард смотрел на уцелевших. Раненый казалось, не слышал, а если и слышал, то его это не волновало; он был загипнотизирован видом своей руки. Двое других мужчин недоверчиво переступали ногами, переглядывались и бормотали что-то вроде: “Эй, приятель...”, “Послушай, шеф...”, “Давайте бросим заниматься ерундой...”



Но женщина поняла и поверила. Она истерически закричала.

22.04

– Баско... – сказал Hay.

Курта Кобейна, облаченного в больничное одеяние, выкатывают на сцену в инвалидном кресле — зрители неистовствуют. Как бы наперекор широко циркулирующим слухам по поводу различных причин его госпитализации он начинает петь, а потом падает на пол и молотит по нему руками.

Сделав шаг вперед, Баско схватил женщину за волосы и перерезал ей глотку.

— Уже одно это стоит всех денег, потраченных на билет, — говорю я Элисон, стараясь перекричать рев толпы.

Она молча кивает. По ее виду я понимаю, что ее вот-вот начнет тошнить.

Не дожидаясь команды, Юстин достал из кобуры “вальтер” и выстрелил в грудь раненому. Когда тот упал на палубу, Юстин снова в него прицелился, но Hay остановил его руку.



22.37

– Не добавляй оскорбления к травме. С ним покончено. Кроме того, пули для нас драгоценны.

«Нирвана» исполняет песню «От тебя исходит запах горя». Как только они грянули хором, у Элисон началась рвота.

Тремя взмахами своего тесака Баско быстро расправился с остальными.

Фонтаном.

Мейнард; стоя на корме, трясся от ярости и ужаса.

Как лава из кратера вулкана.

– Вы сделали из него чудовище, – сказал он Hay.

Может, даже еще сильней и обильней.

– Чудовище? Совсем нет. Машину. Работа, которую надо делать, должна быть сделана. Ты плачешься об этих пятерых? Об этих?! – Носком ноги Hay ткнул одно из все еще дергавшихся тел. – Ты считаешь это большой потерей?

Смотреть на это страшно.

– О них? Нет, хотя должен бы. Я плачусь о своем сыне.

Непрекращающийся фонтан.

– Да, вот это потеря. Но ты можешь не слишком огорчаться – ты потерял, зато мы нашли. – Hay обратился к Мануэлю: – Утопи судно.

Я оглядываюсь вокруг, ища приятелей, но все они давно около эстрады. Рассчитывать не на кого, кроме как на себя.

– Поджечь?

Я бросаю взгляд на эстраду, на Курта.

Hay оглядел небо в поисках самолета.

Затем смотрю на Элисон: она стоит на четвереньках, и все ее тело сотрясается от позывов рвоты.

– Нет. Утопи тихо. Покажи Тюэ-Барбу, как это делается.

Достаю из кармана кассету с нашей записью. Смотрю на нее мгновение, затем сую ее в задний карман брюк, поднимаю Элисон и тащу ее к палатке, в которой расположен медпункт первой помощи.

Мальчики побежали к носу и исчезли в одном из открытых люков.



Пинасы были загружены почти до бортов; они выступали из воды не более, чем на один-два дюйма. Если бы море не было таким спокойным, их бы залило.

Понедельник, 31 августа 1992 года

Три пинаса отвалили от шхуны. Четвертый – пинас Hay – все еще был привязан к корме шхуны, ожидая мальчиков.



Шхуна стояла на воде совершенно спокойно. Когда Мейнард смотрел на нее с расстояния в пятьдесят ярдов, нос начал медленно – едва заметно – опускаться. Мальчики появились на палубе, побежали к корме, спустились по рулю и перешли на пинас Hay.

11.07

Шхуна качалась, как качели, – сначала опустился нос, затем корма, затем снова нос – пока не нарушилось равновесие в трюме. Очевидно, что-то тяжелое переместилось внутри, или же в каком-то отделении воздух оказался запертым – корма поднялась из воды, в то время как нос со змеиным шипением погрузился в воду.

Я в телефонной будке, звоню Джейн и рассказываю ей, какого дурака я сваляла.

— Так в чем заключался твой основной план? — спрашивает Джейн. — Напиться и попробовать приласкаться к Джиму?

Шхуна исчезла, слышались только отдельные звуки – или, скорее, не звуки, а ощущения, передававшиеся сквозь воду и деревянные корпуса пинасов, – треск, шорох и скрежет.

— Думала, что во хмелю буду смелее, — объясняю я. — Но не рассчитала и выпила столько сидра, что его хватило бы на то, чтобы поднять роту солдат в атаку против целой армии.

На том месте, где была шхуна, всплывали и лопались пузыри. Море поглотило и переварило ее, и поверхность снова стала спокойной, будто бы шхуны никогда и не было.

— У тебя после этого голова не трещит?

– Ставьте паруса, ребята! – прокричал Hay. – И пожелаем себе приличного западного ветра. Мы будем пить ром и общаться со шлюхами!

* * *

— Головная боль — это не самое страшное. Я чувствую себя ужасно, поскольку из-за меня Джим не увидел выступления группы, из-за которой, в общем-то, и приехал сюда, к тому же он не смог отдать руководителю той группы кассету с записью своей группы.

В сумерках пинасы подошли к устью бухты, и к этому времени половина мужчин уже начали подготовку к завтрашнему похмелью. Джек-Летучая Мышь, прикончив сосуд со смесью рома и пороха, был занят бутылкой водки, которую он позаимствовал (“с отдачей”, как он настаивал) из доли Бет. Снова и снова он повторял песенку, в которой было всего две строчки: “Эй, приятели, встаем, юбки Молли задрала, на дереве повисла”. Помощник Hay, спуская парус при входе в бухту, вывалился из пинаса. Он был не в состоянии плыть, и барахтался, пока кто-то не бросил ему веревку, и его потащили на буксире к берегу.

“Бостон Уэйлер” был пришвартован к берегу, и рядом стоял, ожидая их, человек. В полутьме Мейнард не узнал его, он видел только белый полотняный костюм с закатанными до колен брюками. Затем он услышал его голос:

— Что?

– Прекрасно, ваше превосходительство! Хорошо то, что делается хорошо, но еще лучше, когда это делается быстро! Виндзор.

– А, привет. Доктор! – Hay, взмахнув рукой, бросил что-то на берег. – Твой кошелек. Негусто, вероятно, но это все, что там было. А что ты мне привез?

— У ребят был план, правда не совсем обдуманный и реальный: они хотели передать Курту Кобейну кассету с записью своей группы. Они надеялись, что это откроет им путь к славе и богатству.

– Порох – два бочонка – и лекарство для очищения ваших несчастных тел. – Виндзор подобрал кошелек и положил его в карман.

— Ну, это, положим, просто пустые бредни.

Пинасы были подтащены к берегу, их груз выгружен на песок.

— Я знаю, но они любят помечтать, тут их хлебом не корми. Я так терзаюсь из-за случившегося, что не могу и слова сказать ему. Даже не могу произнести «прости меня». Чем нежнее он ко мне относится, тем хуже я себя чувствую.

— Но ситуация, сложившаяся между вами, похоже, все еще никак не может разрешиться, верно? — спрашивает Джейн.

Юстин и Мануэль шли на шаг позади Hay, когда он приближался к Виндзору. Заметив Юстина, Виндзор весело сказал:

— Верно, — печально подтверждаю я. — Не думаю, что она вообще когда-нибудь разрешится.

– Ну, приятель, сообщи мне еще раз, как тебя зовут.



– Того, кем он был, уже нет, – сказал Hay. – Теперь он Тюэ-Барб.

13.33

– Прекрасное имя. Итак, Тюэ-Барб, как тебе битва?

– Прекрасно, сэр, – ответил Юстин.

Мы в поезде, идущем в Бирмингем; я лежу уставившись в окно, но глаза мои закрыты, молчу. Лежу абсолютно неподвижно, тело мое шевелится лишь тогда, когда раскачивается вагон. Я даже в хвост вагона, где находится курительное купе, не ходила, потому что сама мысль о курении вызывает тошноту. Во время поездки Джим несколько раз пытался со мной заговорить, дабы убедиться, что со мной все в порядке, но этим расстроил меня еще сильнее.



14.45

Мы только что прибыли на станцию Нью-стрит. Когда мы выходим из поезда, все решают добираться домой на автобусе, идущем в Селли Оук, но Джим, видя мое болезненное состояние, настаивает на том, что мне следует ехать на такси. Я соглашаюсь, и уже через двадцать минут мы сидим на заднем сиденье машины «датсун-черри», которая везет нас к моему дому.

Мы выезжаем на Хилли-роуд, теперь еще немного вперед — и мой дом. Мы расплачиваемся с водителем, берем свои вещи; Джим тоже выходит и идет за мной по дорожке, ведущей к дому. Я лезу в рюкзак за кошельком, в котором лежит ключ от дома.

— Ну, спасибо тебе за хороший уикенд, — говорит он.

– Он кое-чего стоит, – заметил Hay. – Придет время, и он будет соперничать с Мануэлем за власть.

— Я все испортила, ведь так?

— Ну что ты, — успокаивает меня он. — Я прекрасно провел время.

– Верх смысла. Выживает самый подходящий. Родовую линию надо содержать в чистоте. – Виндзор окинул взглядом груз на берегу. – Богатое судно. Я так и думал. На эту мысль меня навели их разговоры.

– Да, но груз бесполезный. Наркотики, как назвал их писец.

— Спасибо, — почти шепотом говорю я, потом протягиваю к нему руки, словно собираюсь обнять его — а именно это я и намеревалась сделать, — но вдруг останавливаюсь. И — приникаю к его губам, он — к моим, и мы сливаемся в долгом поцелуе. А когда, переведя дыхание, отстраняемся друг от друга, меня вдруг охватывает какая-то непонятная паника и я сразу же чувствую себя виноватой.

– Кто?

— Я лучше пойду, — говорю я.

Бет вывела Мейнарда из пинаса и оставила на берегу, а сама в это время смотрела за тем, как отделяют ее долю.

Стараясь не смотреть ему в глаза, вхожу в дом и закрываю за собой входную дверь.