— Здорово.

— Здорово, служба, — клацая зубами, ответил сержант. — Слушай, огонь есть? Зажигалку, понимаешь, в отделении оставил.

— А как же! — Пятый достал из кармана зажигалку и протянул милиционеру. — Бери.

— Спасибо. — Тот вытащил сигарету, торопливо защелкал колесиком, пытаясь прикурить. Огонек вспыхивал на секунду, но тут же гас, задуваемый ледяным ветром.

— Ты сюда зайди. В холле попроще. Ветра нет.

— Ага, спасибо. — Сержант шагнул в предбанник, прикурил и затянулся с удовольствием. — Держи, — протянул он зажигалку.

— Да оставь себе. У меня еще одна есть.

— Ну, спасибо большое. — Милиционер кивнул в сторону консоли. — А разве сегодня не Матвей дежурит?

— Матвей, — легко согласился Пятый и усмехнулся. — Но у него дела, пришлось подменить на пару часов. Сержант понимающе хмыкнул.

— К Томке, что ли, опять поехал?

— Ага, к Томке.

— Допрыгается он когда-нибудь с этой шалавой.

— Во-во. Я то же самое говорю. Начальство уже косится. Нет, ему все по фигу. Никого не слушает. Сержант засмеялся и закивал:

— Точно. — Он затянулся еще пару раз, приоткрыл дверь и бросил окурок на асфальт, к единственной ноге набитой доверху урны. — Ладно. Поехал службу бдить.

— Давай. — Пятый пожал сержанту руку.

— За зажигалку спасибо.

— Да не за что, ерунда.

— Ну бывай, служба. Патрульный выскочил из предбанника под острые, как лезвие ножа, удары ветра, запрыгнул в «газик», и машина быстро покатила по пустынной улице. Наверху Шестой опустил автомат, хотя от окна не отошел, а продолжал наблюдать за «воронком», пока тот окончательно не скрылся из виду. Пятый снова запер дверь, устроился за консолью и нажал кнопку передатчика.

— Все в порядке, Шестой. Пожар потушен. Ждем.

Глава 41

Дверь открылась, и в кабинет втолкнули Максима. Руки полковника были стянуты за спиной короткой веревкой, по щеке из-под волос текла кровь. Следом за ним вошли двое дюжих, здоровых парней из команды Сулимо. Максим остановился, обвел взглядом комнату, заметил Проскурина, посмотрел на него, словно хотел что-то сказать, потом повернулся к Саликову.

— Ну вот мы все и в сборе, — вздохнул тот, улыбнувшись, словно отец многочисленного семейства, которое удосужилось собраться под одной крышей. — Развяжите товарищу полковнику руки. Максим Леонидович — человек разумный и не станет делать глупостей. Я не ошибаюсь, Максим Леонидович?

— Предупреждаю, — вдруг громко сказал Максим, пока один из широкоплечих разматывал путы у него на руках, — я оставил записку, в которой даны указания, где нас искать, а также объяснения на случай нашей внезапной гибели или бесследного исчезновения.

— Бросьте, Максим Леонидович, — отмахнулся Саликов. — Перестаньте. Только что целых пять минут нам то же самое рассказывал Валерий Викторович. Однако мы сумели доходчиво объяснить товарищу майору, что нам отлично известен каждый ваш шаг. Мы знаем, Максим Леонидович, что ваша семья благополучно уехала в Киев, к матери вашей жены. Нам также известно, что все документы, доказывающие правдивость истории с похищением самолетов и бронетехники, лежат у вас в сейфе. Но мы не собираемся их трогать, пусть лежат. Завтра утром, самое позднее в обед, сейф откроют, документы достанут, посмотрят.

— Правильно, а Алексей расскажет о том, кто затеял всю эту заваруху, — зло буркнул Максим.

— Разумеется, именно на это я и рассчитываю, — мягко улыбнулся Саликов. — В роли свидетеля Алексей Николаевич будет незаменим для следствия.

— Подождите. — Теперь Проскурин уже совсем ничего не понимал. — Так вы не собирались убивать его?

— Конечно, нет.

— Ничего не понимаю…

— Разумеется, не понимаете, Валерий Викторович. Вы поняли только то, что должны были понять, — пояснил Саликов. — Мы дали возможность Алексею Николаевичу убежать, но не просто убежать, а пойти именно туда, куда нужно нам. И после того, как он вышел с аэродрома, люди Бориса Львовича не просто шли по следу, а гнали, — прошу прощения за это грубое слово, но именно гнали, — Алексея Николаевича в нужном направлении. И настигли в заранее запланированный момент. Мы понимали, что Алексей Николаевич — летчик и привык соображать быстро. Что и произошло. Капитан моментально сообразил: спасение в том, чтобы прыгнуть в реку. Именно так он и поступил. Причем всю ночь двое наших людей шли за ним по берегу и вытащили Алексея Николаевича в тот момент, когда он начал отдавать богу душу. В прямом смысле слова. Им пришлось откачивать Алексея Николаевича и даже вколоть ему дозу стимулятора, а потом еще нести на себе почти семь километров до Старошахтинска. Эти двое, если угодно, выполняли функции телохранителей. «Укол! — чуть не хлопнул себя по лбу Проскурин. — Тот самый укол, о котором говорила аптекарша».

— Не стану описывать всех деталей операции, — продолжал Саликов, — скажу только, что практически каждый шаг Алексея Николаевича был просчитан заранее. Накладка вышла с милицией, старичок Ясенев перестарался, да и Семенов мог бы сообразить, что милиция ему в этом деле не помощник. Однако, как вы уже знаете, даже эту накладку мы устранили с пользой для себя. Далее капитан должен был попасть к вам, Валерий Викторович. Конечно, в том случае, если бы он сел на электричку, идущую к Шахтинску. Если же Алексей Николаевич предпочел бы поезд, шедший в противоположном направлении, он оказался бы в Гукове. Там, понимая, что ни на армию, ни, разумеется, на милицию полагаться не стоит, капитан Семенов пришел бы в ту же самую ФСК. Правда, это случилось бы несколько позже. Но тем не менее в Гукове тоже всего один оперативник.

— Гена, — выдохнул Проскурин.

— Совершенно верно, Валерий Викторович. Геннадий Романович Кашин, честнейший, принципиальнейший человек. Вот вы и начали понимать. Видите, как, оказывается, все просто. Максим вновь повернулся к Проскурину. Он-то пока еще ничего не понимал.

— Макс, — как-то по-ребячьи сказал тот, — им были нужны именно мы, потому что мы не продаемся. Понял?

— Вот все и выяснилось, — улыбнулся Саликов. — Вы абсолютно правы, Валерий Викторович. Следствие должны были провести люди, в компетентности и честности которых ни у кого не возникнет ни малейшего сомнения. Вы же отметили в списке Ипатова членов комиссии? Каждый из этих людей за внеочередную звездочку или продвижение по службе готов, простите за грубость выражения, вылизывать задницу кому угодно. Они сделают то, что им скажут, хотя бы ради того, чтобы быть удостоенными благосклонного внимания начальства. Когда начнут выяснять обстоятельства похищения техники и самолетов, этот фактор, конечно, учтется. А вот в вас, в вашей репутации, не усомнится никто. Все ведь знают, Валерий Викторович, что вас сослали из Москвы именно за принципиальность в проведении следствия. Ну а вы, Максим Леонидович, — повернулся Саликов к полковнику, — в прокуратуре и вовсе притча во языцех. Правда, Борису Львовичу пришлось специально ради вас рисковать, подбрасывая труп на дорогу, а Сивцову — звонить вашему начальнику, Хлопцеву Федору Павловичу, но в результате мы получили именно того, кого хотели. Вас, Максим Леонидович. Дальше оставалось просто кидать приманочки одну за другой, пока вы не распутали весь клубок. В принципе, для шумного дела хватило бы и одного из вас, но мы ничего не пускаем на самотек. Перестраховка — важная вещь.

— И все это ради танков и самолетов? — спросил Максим, растирая затекшие запястья.

— Разумеется, нет. Но именно благодаря этой афере с танками и самолетами прокуратуре удастся раскрыть деяния Щукина.

— Так вы не собирались продавать технику?

— Видите ли, Максим Леонидович, танки и самолеты, конечно, ценный товар, за них можно было бы получить весьма значительную сумму, но уж больно велик риск. Щукин слишком жаден, слеп и, что куда хуже, глуп. Будучи приближенным к «отцам» страны, Петр Иванович допустил целый ряд непростительных ошибок, но продолжал надеяться на мифическую милость начальства, забывая о том, что начальство прощает ошибки только тем, кто стоит выше на иерархической лестнице. Щукин не знал, что Борис Львович и я знакомы и что у нас общие интересы. Чем, собственно, мы и воспользовались.

— Надо же, как высокопарно вы выражаетесь, — хмыкнул Максим.

— Когда начнут раскручивать это дело, полетит целая цепь взяточников, мздоимцев. Так что в некотором роде мы совершаем и доброе дело тоже. Можете считать наши действия своеобразной формой бунта против системы.

— Убийства людей тоже часть вашего бунта? — окрысился Максим.

— Мы убивали только по необходимости. Кстати, система убивает чаще и больше. Вы идеалист, Максим Леонидович. Когда дело касается даже скрытого противостояния системе, необходимо отречься от морали в общепринятом смысле, как от ненужного хлама, иначе вы заранее обречены на поражение. Зло сильно тем, что не задумывается о собственном моральном облике и не ограничивает свои поступки этическими рамками. Неужели вы всерьез полагаете, будто у воров, насильников или убийц от власти, мягко спящих, сытно жрущих и пьющих, проснется совесть только от того, что вы всплеснете руками и скажите: «Как он может…» или «Как ему не стыдно…»?

— Ладно, насчет совести и добрых дел мы лучше помолчим, — подал голос Проскурин. — Не грешникам о бессмертии души толковать. Интересно другое. Как вам удалось заставить пилотов привести сюда самолеты? Ведь, помимо Поручика, были еще два летчика. Майор Кудрявцев и этот… как его…

— Лошников, — подсказал Саликов, — старший лейтенант Лошников.

— Вот-вот, где и как вам удалось отыскать столько продажных летчиков? И что с ними стало? Их всех убили? Или совесть все-таки проснулась?

— Помилуйте, Валерий Викторович, — изумленно протянул Саликов, — не надо меня разочаровывать. Вы разве до сих пор не поняли: Лошников, Кудрявцев и Поручик — одно и то же лицо. Две служебные командировки по приказу штаба округа и в конце — героическая гибель на боевом вылете.

— М-да, — протянул Проскурин, — ну ты и жучара, Леха. Я разных жучар в своей жизни повидал, но ты им всем сто очков вперед дашь.

— Спасибо, Валерий Викторович. И все-таки давайте обойдемся без этой вульгарной фамильярности. Через несколько минут состав выйдет на основную колею, и эта история благополучно закончится.

— Для кого благополучно-то?

— Для нас, Валерий Викторович, для нас. Мне очень жаль, но для вас она закончится несколько хуже. Мне действительно очень жаль. Кстати, в расчете времени на укладку дополнительных рельсов вы все-таки ошиблись. Практически на всех железных дорогах существует дневной перерыв в движении поездов. В нашем случае он составлял один час, хорошей дружной бригаде вполне достаточно для того, чтобы проложить пути. А у нас бригада была очень дружной. Нет людей дружнее, чем солдаты срочной службы. Вы не учли и того, что составов может быть не два, а три. Один из них действительно следует сюда. Идет он из Вологды и прибывает через… — Саликов мельком взглянул на наручные часы, — двенадцать минут. Через тринадцать минут на этом отрезке пути случится авария. Вологодский поезд пропустит наш состав, тот, который вы фотографировали вчера ночью…

— Он и это знает, — хмыкнул Проскурин.

— Наши люди следили за дорогой, а когда вы приехали и совершали небольшую прогулку по лесу, ребята Бориса Львовича, — очень умелые, надо сказать, ребята, — наблюдали за вами и слушали, о чем вы говорите. Так вот, о чем это я?

— О вологодском поезде, — напомнил Максим.

— Ах, ну да. Вологодский поезд пропустит состав с танками и самолетами, даст ему выйти на основную колею, а примерно через двадцать секунд этот состав с техникой взлетит на воздух. Да-да. Точнее, взлетит на воздух всего один вагон и локомотив. Честно говоря, меня абсолютно не интересует, к каким конкретно выводам придет комиссия, которая будет расследовать дело, но скорее всего, поверив словам Алексея Николаевича, они подумают, что это вы, Валерий Викторович, и вы, Максим Леонидович, решили во что бы то ни стало остановить поезд, когда поняли, что по какой-то причине операция срывается. Однако, как известно, победителей не судят. Члены комиссии прибудут сюда, на этот завод, но обнаружат здесь только обгоревшие руины, множество трупов, расстрелянных из пистолета-пулемета «кипарис», на котором будут отпечатки ваших, Валерий Викторович, пальцев. В сейфе Максима Леонидовича найдут нужные документы, и весь обман тут же раскроется. Все сразу поймут, какую операцию собирались провернуть мы со Щукиным. А раскрутить всю цепочку, как вы выражаетесь, дело техники. Кстати, Борис Львович, — Саликов повернулся к Сулимо, — раз уж все прошло удачно, может быть, пора отзывать ваших людей из больницы и прокуратуры?

— Да, пожалуй. В эту секунду Проскурин заворочался у стены, устраиваясь поудобнее. Одновременно он опустил руку в карман пальто, отыскивая пальцами стальное, необычайно острое лезвие. То самое, которым выстрелили в Алексея на перроне. Клинка не было. Проскурин лихорадочно ощупал шов и вдруг нашел… Сталь прорезала ткань и теперь повисла, зацепившись за материал зубчиком для крепления пружины. Майор осторожно подцепил лезвие ногтем и вытянул в карман, сжав в холодных, мокрых от пота пальцах.

Глава 42

— Стучи, сука, еще раз, — жарко выдохнул убийца в ухо доктора. Врач кивнул торопливо и постучал. Ну в самом деле, какая ему разница? Пусть эти жлобы перебьют друг друга так же, как только что убили охранника… Главное, чтобы он остался жив, вернулся завтра домой, к жене, целым и невредимым. Пусть лягут тут трупами, а ему еще слишком мало лет. Он хочет жить.

— Кто? — послышалось из-за двери.

— Откройте! — хрипло сказал доктор, чувствуя, как спазм сжимает горло. — Дежурный врач.

— Уже ночь, я сплю. — Алексей попятился от двери.

— Откройте немедленно!

— Я сплю… Алексей быстро подбежал к окну и принялся дергать присохший шпингалет. Тот не поддавался. Еще одна попытка. Впустую. Кто же красит «на живую», твари?!

— Откройте сейчас же или мы выломаем дверь! «Мы»? Кто это «мы»? Сколько их там? Двое? Трое? Пятеро?.. За дверью вдруг воцарилась тишина. Будут ломать? Добрались до него, гады! А что же Проскурин с этим военным полковником? Попались? Наверное, попались… Алексей подхватил стоящий у двери стул, поднял его за спинку и швырнул в окно. Блямс! Переливающиеся в мертвенно-бледном свете фонаря осколки водопадом хлынули вниз, стуча по стенам и карнизам, расплескиваясь по асфальту мелкими острыми брызгами. Где-то ниже распахнулось окно, и возмущенный голос осведомился:

— Ну вы че там, совсем охренели?

— Помогите! Пожар!!! — завопил Алексей, кидаясь к кровати и вдавливая в панель кнопку вызова медсестры. В коридоре заверещал звонок. Следом за этим по линолеуму простучали чьи-то шаги, и тут же больница превратилась в разбуженный муравейник.

— Пожар!!! — орал кто-то этажом ниже.

— Где горит-то? — кричали совсем рядом, за стеной.

— Пожарку вызывай!!! Пожарку!!!

— Где Маринка? Куда эта стерва девалась?!! Во дворе взревела двигателем машина. Надрываясь, словно от тошноты, она пронеслась по подъездной дорожке и выкатилась в узкий темный переулок. Алексей перевел дух и побрел к двери. Разобрав сложенную по совету Проскурина баррикаду, он шагнул в коридор и остолбенел. У стены в позе эмбриона лежал окровавленный охранник, а рядом, вытянувшись на животе, застыл врач. Одна рука его была подвернута под себя, вторая, выброшенная вперед, цеплялась скрюченными пальцами за скользкий линолеум, словно врач пытался ползти, да устал и решил отдохнуть. Ботинки доктора уткнулись носами один в другой. Пятнистый от крови халат выглядел неестественно озорно, по-пляжному. Затылок был разворочен выстрелами, и серые капли с какой-то дикой монотонностью, срываясь с влажных липких волос, звонко шлепали по полу. Глаза врача даже после смерти остались открытыми. Алексей повернулся, вошел в бокс, сел на пол у двери и заплакал, спрятав лицо в холодных ладонях.

Глава 43

Шестой не знал, сколько он просидел в темноте. Собственно, на темноту ему было наплевать, просто она удлиняла минуты. Поглаживая еще теплую горелку, взломщик ждал. Наконец рация ожила:

— Пятый — Шестому. Отход! Как понял? Шестой проворно поднялся, схватил передатчик и нажал кнопку.

— Понял, Пятерка. Сворачиваюсь. Он быстро смотал шланги, забросил за спину лямки рюкзака — держателя баллонов, сунул «кипарис» в сумку и повесил ее на плечо. Выйдя из кабинета, взломщик зашвырнул ключ в темноту и спустился вниз, на первый этаж. Пятый уже ждал его, стоя у двери, подтянутый, собранный.

— Все убрал? — спросил он напарника.

— Все.

— Отлично, пошли.

— А этот? — Шестерка кивнул на консоль, за которой лежал связанный прапорщик.

— Я уже все уладил. Пошли. Они выбежали на улицу и забрались в «рафик». Прежде чем захлопнуть дверцу, Пятый огляделся. Все спокойно. Он устроился на водительском месте и повернул ключ в замке зажигания. Через несколько секунд машина канула в ночь. Остались только незапертая, лязгающая на ветру дверь здания военной прокуратуры, пустынный холл и медленно вытекающий из-под консоли ручеек крови.

Глава 44

— Вот и все, — спокойно улыбнулся Саликов. — Завтра обнаружится, что сейф в кабинете Максима Леонидовича пытались взломать, а Алексей Николаевич Семенов подвергся нападению прямо в больнице и только по чистой случайности остался жив. Проскурин прищурился.

— Ну, а если вы изначально не собирались продавать технику, тогда на кой черт все это: пожар, взрыв поезда, мы, документы, которые вы нам, как выяснилось, подсунули, вся эта бодяга с Алексеем? Зачем вообще понадобилось похищать самолеты и танки?

— Щукин совершил ряд ошибок, как я уже говорил, — пояснил Саликов. — Не сегодня-завтра Петр Иванович вылетит из мягкого кресла, а следом скорее всего полетим и мы. Меня, как и вас, Валерий Викторович, вовсе не прельщает перспектива коротать остаток дней своих где-нибудь на краю света. В моем возрасте сложно менять устоявшиеся привычки. И я не собираюсь делать этого только потому, что так решил какой-то чинуша. Пусть даже очень большого ранга. Хочется спокойно дожить свой век в маленькой стране, власти которой не ставят себя выше закона и лояльны к людям, имеющим крупную сумму на текущем счете в местном банке.

— Насколько я понял, самолеты вы взрываете, танки тоже.

— Все правильно, — подтвердил Саликов.

— Тогда откуда появится эта самая «крупная сумма»?

— Хороший вопрос. Что называется, по существу. В наши планы не входит объяснение реальной подоплеки этой истории кому бы то ни было, однако нет смысла держать ее в секрете от вас. Когда бы операция с самолетами и бронетехникой завершилась благополучно, — а это, поверьте мне, можно было устроить достаточно легко, — нам перепали бы только крохи, несмотря на то, что практически всю работу проделали именно мы, я и Борис Львович. И основной риск, кстати, тоже лежал на нас. Как вы понимаете, остаток жизни я провел бы в страхе из-за того, что правда данной операции когда-нибудь раскроется. Поймите меня правильно: я боюсь не правосудия, — глупо бояться того, чего нет, — а людей, наделенных достаточной властью, чтобы использовать в собственных целях созданный ими же кастет, который мы все по какой-то нелепейшей причине упрямо именуем сводом законов. Для подобного страха у меня есть тысячи оснований. Например, понадобится устроить громкий процесс, дабы спустить на тормозах свои собственные не слишком благопристойные дела. Или определенному лицу в преддверии выборов захочется повысить общественный рейтинг. Поверьте, подобные вещи случаются сплошь и рядом. История с похищением самолетов и бронетехники способна вызвать достаточно большой резонанс.

— Это верно, — буркнул Максим.

— К тому моменту ни я, ни Борис Львович, ни Петр Иванович, никто из людей, так или иначе причастных к данной операции, уже не имел бы какого-либо веса. Нас использовали бы в качестве мальчиков для битья. Щукину скорее всего позволили бы выйти сухим из воды, а вот мне — нет. Вздумай я сказать хоть слово в свою защиту, и меня тут же упекут в тюрьму или психиатрическую клинику. А кого обрадует общество заключенных, равно как и веселая компания слюнявых идиотов?

— Ну еще бы, — усмехнулся майор, — из тебя, Леха, на зоне классного «петуха» сделали бы.

— Не надо опускаться до хамства, Валерий Викторович, — поморщился Саликов. — Во-первых, вам не идет, а во-вторых, вывести меня из себя при помощи подобных реплик довольно сложно. Итак, мне не хочется оказаться в тюрьме или под надзором санитаров только потому, что когда-то в прошлом я был вынужден оказать ряд услуг власть имущим. Борису Львовичу, как вы понимаете, этого не хочется тоже. Его ребята, по совести говоря, устали сидеть без работы из-за горстки идиотов от власти. Каждый из них — профессионал высочайшей квалификации. Кстати, куда более высокой, чем у вас, Валерий Викторович.

— Смотри-ка, у этого выродка хватает наглости о совести вспоминать, — хмыкнул Проскурин, поплотнее сжимая в кармане клинок.

— Короче говоря, — продолжал Саликов все так же спокойно, не обращая внимания на колкости Проскурина, — нам необходимо создать видимость того, что операция по продаже самолетов сорвалась, и это совершенно не противоречит истине. Состоится другая — по продаже трех вертолетов «КА-50».

Глава 45

…Алексей уперся ладонями в колени, поднялся и вздохнул. Он ощущал глубокую, до самого дна души, опустошенность и тупое, вялое отчаяние. Вероятно, это было связано с пережитым шоком, пониманием того, что мир, показавшийся вдруг надежным и даже отчасти безопасным, в реальности напоминал травяной домик. Легкого дуновения оказалось достаточно для того, чтобы Алексей вновь почувствовал себя незащищенным и одиноким. За стеной топотали, орали, ругались матом. Вот послышался возмущенный вопль Маринки-стервозы: «Вы что тут!..» И тут же смолк, сменившись испуганно-растерянным: «Ой!» Во дворе уже выла пожарная сирена, весело мелькали на голых ветвях тополей синие сполохи. Алексей безразлично посмотрел на дышащий холодом оконный проем с торчащими кривыми осколками, на фотографии, рассыпавшиеся по полу, и медленно пошел по палате, наклоняясь, подбирая карточки, складывая их аккуратной стопкой. Это почему-то казалось безумно важным, необходимым. В распахнутую дверь пролезла больнично-синяя пижама и громко поинтересовалась:

— Че случилось-то? Алексей нагнулся, поднял очередную карточку и в этот момент вдруг понял, какую именно странность уловил его взгляд на отличных, предельно четких, профессиональных снимках.

— Слышь, мужик, я тебя спрашиваю, — сообщила «пижама».

— Пошел на х…! — рявкнул Алексей, не отрывая взгляда от фотографий. По какой-то невероятной, роковой случайности два снимка, лежавшие в стопке отдельно один от другого, падая, легли рядом, коснувшись кромками. На первом был запечатлен электровоз, два вагона и стальная мачта, увенчанная мощным прожектором, позади — едва различимое ограждение, голые деревья и одинокий голубовато-желтый месяц за полупрозрачной серой тучкой. На втором — стальная эстакада со стоящим наверху «Т-80», болтающаяся в воздухе коробка вагона-рефрижератора и острая стрела крана над ней. В ослепительно белом пятне света толпились люди, справа от закрываемой платформы торчал хвост впереди стоящего вагона, а на заднем плане — высокая сосна. Алексей приложил карточки одну к другой. Так и есть! Номер вагона, стоящего сразу за электровозом, совпадал с номером на коробке рефрижератора, покачивающейся в воздухе. Тут 44976552 и там 44976552! Это не мог быть один и тот же вагон. Но не могло существовать и двух вагонов с одинаковым номером! Теоретически — можно допустить, но практически, да еще в одном составе!.. Алексей прочел номер на втором от электровоза вагоне — 86159113 — и принялся перебирать карточки. Вот! Есть! 86159113. Две пары вагонов-близнецов. Подобное невозможно, если только… Озарение было моментальным и ярким, словно вспышка молнии. А ведь на снимках не весь состав. Двойников может оказаться и больше. Алексей сунул фотографии в карман пижамы, суматошно осмотрелся, надумав, шагнул к окну, вытащил из рамы кривой, как турецкий ятаган, осколок и ринулся к двери. В коридоре толпился народ. Рассматривали трупы. С изумлением, с интересом, с ужасом. У лифта маячили серебристо-серые фигуры пожарных и согнутая, рыдающая, дрожащая — Маринки. Алексей быстро протиснулся сквозь толпу и направился к холлу. Пожарные заметили его, повернулись лицом к пошатывающейся, всклокоченной фигуре с острым, похожим на нож осколком в руке, шагнули вперед, закрывая Маринку, оставляя стервозу за спинами. О чем они думали? Наверное, о том, что какой-то парень из больных спятил, съехал, крышей попер. На полпути от палаты до лифта Алексей свернул на лестничную площадку и побежал вниз, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Он представлял себе, как суетятся наверху повелители огня, и это заставляло его бежать еще быстрее. На первом этаже народу тоже хватало. У входа толпились санитары, пара медицинских сестер, врач, трое или четверо милиционеров и опять же пожарные. На стенах фойе часто, словно вспышки стробоскопа, мелькали голубые всполохи маячков. Один из патрульных милиционеров что-то бубнил в рацию, кивая головой. Вот он начал оборачиваться, и Алексей понял, что ищут именно его. Эх, надо было спрятать осколок, да теперь уж поздно. Маринка скорее всего уже стукнула пожарникам о странном пациенте. Дура болтливая. Алексей прошмыгнул через коридор, нырнул в первую попавшуюся дверь и оказался в ординаторской. Времени на раздумья не было. Возможно, ему следовало сообщить о Проскурине и полковнике милиционерам, но что бы это дало? Если люди Саликова схватили Валеру и этого… Максима, то приезд патрульных мог послужить для них сигналом тревоги. Обоих заложников убили бы. И патрульных скорее всего тоже… За дверью тяжело прогромыхали торопливые шаги, хлопнула дверь, ведущая на лестницу, и все стихло. Алексей быстро подошел к окну, подергал шпингалеты. Слава богу, тут у рабочих хватило ума не замазывать их краской. Обе створки распахнулись, и в ординаторскую ворвался холодный ночной воздух. Алексей спрыгнул на покатую ледяную полосу, тянущуюся вдоль всей стены корпуса, быстро сунул руку с зажатым в ней осколком за пазуху и, ссутулившись, пошел к крыльцу, старательно сохраняя равновесие. Не доходя пары метров до ярко-желтого прямоугольника двери, он свернул и быстро зашагал к патрульным «Жигулям», каждую секунду ожидая окрика. Однако если его и заметили, то не обратили внимания. В салоне «жигуленка» дремал водитель — крепкий квадратный мужик в мышиной шинели. Алексей обогнул машину, резко дернул дверцу со стороны пассажирского сиденья и нырнул внутрь. Патрульный лениво приоткрыл глаза, начал поворачивать голову, намереваясь спросить «Какого хрена?», но подавился собственным вопросом, когда зазубренное острие кривого осколка ледяным холодом обожгло тщательно выбритое горло. Не теряя времени, Алексей навалился на водителя всем весом, расстегнул замок кобуры, висящей на боку патрульного, и выхватил тяжеленький тупорылый «ПМ». Странно, он-то думал, что милиция давно уже вместо пистолетов бутерброды таскает, и полез так, проверить для очистки совести. Патрульный все еще ничего не понимал, смотрел с изумлением, забавно лупая глазами.

— Чего… — вышло сипло. Он кашлянул и повторил более звучно и уверенно: — Чего такое? Ты кто такой, мужик? Алексей швырнул на пол ненужный теперь осколок и взвел курок пистолета.

— Завод угольно-перерабатывающий знаешь?

— Который? Их здесь два.

— Заброшенный. По-моему, километрах в семи-десяти от города.

— «Уголек», что ли?

— Поехал!

— Куда?

— Туда, трам-тарарам! На «Уголек» твой! Давай!!! — Алексей надавил на пистолет, чтобы патрульный ощутил твердость стали через шинель. — Вопросы потом. Поехал!!! «Жигуленок» развернулся на месте и, набирая скорость, покатил к больничным воротам…

Глава 46

— Что? — выдохнул изумленно фээскашник. — «КА-50»? Да вы с ума сошли!

— Ну почему же? В конце концов, это закон рынка. Если есть спрос, должно быть и предложение. И если есть люди, готовые купить три вертолета «КА-50» за очень круглую сумму, то почему бы не найтись и человеку, который согласится эти вертолеты продать? Путешествуют они, как вы, наверное, догадываетесь, тем же способом. В совершенно обычных товарных вагонах.

— А для чего тогда вам требовалось убеждать Щукина? Сделали бы все сами, погрузили бы вертолеты и отправили.

— В этом, разумеется, был свой смысл, — сказал Саликов. — Во-первых, «Черная акула» — машина пока еще достаточно редкая. Нам не продали бы ни одной без приказа Генштаба. Щукин оказал мне любезность, вертолеты были оплачены, отправлены и прибыли сюда две недели назад. Формально представитель части их доставил, а командир части Дмитрий Федорович Муравьев, царствие ему небесное, расписался в получении.

— Кто такой Муравьев? — спросил у Проскурина Максим.

— Командир части, к которой был прикомандирован Алексей, — пояснил тот.

— Как вы понимаете, именно эти вертолеты и стояли в пяти первых вагонах. И отправились в путь, — Саликов снова взглянул на часы, — сегодня днем. Примерно полтора часа назад. Вагоны были прицеплены к товарному составу здесь же, на этом перегоне. Сия операция не заняла много времени и не стоила нам никакого труда. Диспетчеры же уверены, что имела место всего лишь небольшая поломка.

— Судя по всему, получение вертолетов — не основная точка приложения сил Щукина? — сказал Максим.

— Совершенно верно, — улыбнулся Саликов. — Кроме получения вертолетов, Щукин помог и с их доставкой. Именно он отправил на один из таможенных пунктов предписание о том, что состав, а точнее, вагоны с определенными номерами, вскрывать нельзя, в них секретный груз. Согласно этому документу, таможенный досмотр вагоны прошли еще в Москве. Правда, Щукин-то полагает, что в них едут самолеты и бронетехника.

— Вы же сказали, что поезд отбыл из воинской части?

— У самой границы с Таджикистаном состав, отправленный из воинской части, перестанет существовать и появится другой, идущий из Москвы.

— Понятно. А вы не боитесь, что после провала операции с самолетами разгневанный Щукин найдет вас и свернет вам шею? — спросил не без любопытства Максим. Саликов засмеялся.

— Ничуть не бывало, Максим Леонидович. Дело в том, что труп Саликова Алексея Михайловича обнаружат здесь, в этой комнате, обгоревший, но вполне узнаваемый. Представляете, как нам пришлось потрудиться, прежде чем мы отыскали человека, похожего на меня, во-первых, сложением, а во-вторых, внешне? К тому же было много возни с рисунком зубов и пломбами. Мой двойник сейчас лежит вон в той комнате, за спиной, можете полюбоваться. В генеральской форме и при всех регалиях. В моем паспорте, как и в туристической путевке в одну из стран дальнего зарубежья, буква «И» легко превращается в букву «А». Таким образом, гражданин Саликов Алексей Михайлович перестает существовать, а вместо него появляется никому не известный гражданин Салаков и его супруга Салакова Антонина Сергеевна. Капитана Сулимо Бориса Львовича, равно как и ребят, которые стоят здесь, тоже дней пять как не существует в природе. Их всего двенадцать человек, правда, шестерыми нам придется пожертвовать, чтобы убедить комиссию. Ведь Алексей Николаевич помнит, сколько именно человек за ним охотилось. Ну, вот и все. Борису Львовичу и двоим его ребятам остается сесть в вертолет, стоящий на улице, догнать состав и сопроводить его до конечной точки, а мне… мне придется поторопиться, чтобы успеть на самолет, улетающий в Сингапур. Ах да, прошу прощения. — Саликов повернулся к стоящему у стены полковнику. — Я забыл упомянуть еще об одном действующем лице. Нам очень помог Владимир Андреевич Прибылов. Замечательный человек. И очень предусмотрительный. Настолько предусмотрительный, что записывал мои телефонные разговоры с Щукиным и даже завел специальную папочку, в которой собирал компромат как на меня, так и на Щукина. Прибылов побледнел. Он испуганно смотрел на Саликова, а тот, едва заметно улыбаясь, гипнотизировал полковника взглядом, как удав кролика.

— Видите, как Владимир Андреевич на меня смотрит? Реакция системы, обнаружившей вдруг, что ее обманули.

— Алексей Михайлович… — прошептал тот. — Да я… Да я никогда… Чтобы я когда-нибудь…

— Да-да, никогда больше не надо так поступать. — Саликов вдруг поднял пистолет и, не целясь, выстрелил в стоящую у стены фигуру. Прибылов схватился за лицо, между пальцами брызнула кровь, он зашатался и рухнул на бок. Стена за его головой окрасилась алыми брызгами.

— Документы эти, разумеется, хранятся у товарища полковника дома, в тайнике. Однако их, несомненно, найдут. Таким образом, наша связь с Щукиным во всем, что касается операции по похищению авиационной и бронетехники, станет очевидной, и вой поднимется до небес. Щукину будет не до меня, он кинется спасать свою шкуру, а когда спасет, постарается поскорее забыть эту историю, как страшный сон. — Саликов посмотрел на часы и кивнул. — Ну что же, пора. И вдруг, словно в ответ на его слова, где-то рядом, прямо за стеной, послышался гулкий удар, за ним еще один и еще, все чаще и чаще. Проскурин повернулся к Саликову, осторожно вытащил руку из кармана — ладошка лодочкой. Лезвие, прилегающее к коже, нагрелось, стало теплым и ласковым на ощупь. Майор прикидывал, как удобнее метнуть его и в кого именно. Он понимал, что живыми им не уйти, но все же надеялся на эфемерный счастливый случай.

— Это поезд, — пояснил Саликов. — Тут, знаете ли, очень хорошо слышно, когда состав проходит мимо. Здание пустое, резонанс отличный. Борис Львович, дайте, пожалуйста, Валерию Викторовичу подержать автомат.

— Конечно. — Сулимо порылся в небольшой сумочке, стоящей рядом со стулом, вытащил «кипарис» и протянул его Проскурину. — Возьмите, Валерий Викторович.

— Только не делайте, пожалуйста, глупостей. Как вы понимаете, патронов в обойме все равно нет, — спокойно пояснил Саликов.

— А я и не собирался, — ответил Проскурин. — И браться за эту вашу дерьмовую пукалку тоже не буду.

— Ничего страшного. В конце концов, мы сможем снять отпечатки и без вашего согласия. Поезд все ускорял ход, стены мелко вибрировали, а с потолка то и дело осыпались тонкие струйки штукатурки.

— М-да, — покачал головой Максим. Они слушали, как уходит состав, удаляется, постукивая по рельсам.

— Ну, — Саликов посмотрел на часы, — осталось двадцать секунд. Проскурин совершенно автоматически взглянул на свои, стрелка перескакивала с деления на деление. Когда до взрыва оставалось не более пяти секунд, Саликов скомандовал стоящим рядом широкоплечим:

— Ну что же, я думаю, пора.

Глава 47

…На выезде из города, у поста ГАИ, Алексей вновь ткнул патрульного пистолетом в бок.

— Не вздумай останавливаться. Замечу, что тормозишь, выстрелю. Мне терять нечего. Водитель посмотрел на него, покосился на пистолет, на белые от напряжения пальцы, мертвой хваткой сжимающие оружие, и вновь отвернулся.

— Тебя все равно поймают, — буркнул он. — Тебе деваться некуда. Лучше по-доброму отдай оружие и иди себе.

— Сейчас, погоди. Вот только штаны подтяну. За дорогой лучше смотри, советчик хренов. Алексей убрал палец с курка. Не дай бог, тряхнет на какой-нибудь колдобине. Итак, в составе, на котором, судя по всему, планировалось вывозить технику, имеются вагоны-близнецы. Зачем? Проскурин упомянул о второй ветке. Значит, должен быть еще один состав. Назовем его «А». Этот состав «А» вкатывается на территорию угольного комбината, а вместо него на пути выходит состав с техникой — «Б». Где-то неподалеку вагоны-двойники отцепят и пристегнут к какому-нибудь третьему составу. Скажем, «В». В эшелоне «Б» поедут самолеты и бронетехника, а вот что повезет состав «В»? На этот вопрос ответа нет и не будет до тех пор, пока не вскроют все вагоны… Алексей вздохнул.

— Давай, командир, поторопись. Гаишник проводил патрульную машину взглядом и махнул жезлом, приказывая какому-то заляпанному грязью «Москвичу»: «Причаливай».

Глава 48

Сидящий у стены Проскурин молча смотрел, как боевики поднимают автоматы. Он видел, как прыгнул на них Максим, и тут же длинная очередь из «кипариса» отшвырнула полковника назад, к двери. Он видел, как золотистые латунные гильзы устилали пол и мелькали в воздухе металлическим веером. Он видел, как Максим, пытающийся удержаться за жизнь скрюченными пальцами, комкающими шинель на животе, сучит ногами и захлебывается кровью. Он видел безразличную, полную вселенского спокойствия улыбку Саликова, абсолютно холодный пустой взгляд Сулимо и равнодушные глаза собственных убийц. Проскурин вдруг резко подался вперед, одновременно переворачивая в пальцах лезвие и закидывая руку назад для броска. Загрохотали короткие лающие очереди. Одна из них прошила ему бедро, вторая — правый бок, раскрошив ребра и разорвав легкие. Комната заполнилась пороховым дымом. Звуки выстрелов смешивались со стуком колес, гулким, словно удары кузнечного молота. Это была еще не смерть, но она уже стояла рядом, высокая бесплотная фигура, застящая собой весь мир. Проскурин швырнул клинок в тот момент, когда третья очередь разворотила ему грудь. Он увидел, как крохотная серебряная рыбка рассекает воздух, как хватается за шею изумленный Саликов, как буро-черным ручейком стекает по холеным пальцам генерала кровь. А еще он увидел черный зрачок ствола, направленный ему в лицо, и, когда этот ствол выплеснул сноп огня, где-то совсем рядом, словно раскат грома, прогрохотал взрыв, расколовший надвое меркнущее ночное небо.

Глава 49

…Розово-белая вспышка, озарившая звездное покрывало ночи, заставила Алексея вздрогнуть. Через секунду до машины докатился глухой, басовитый раскат взрыва. Водитель с удивлением посмотрел на странного «больного» и изумленно спросил:

— Что это такое было, а?

— Гони! Давай гони!!! Алексей ни на секунду не усомнился, что рвануло именно на угольном комбинате. Водитель тоже.

— Похоже, на угольном, — сосредоточенно заметил он. — Вон зарево-то… Ну, точно, на угольном. «Жигуленок» резво катил по скользкой, покрытой тонкой ледяной корочкой дороге.

— Минут через пять будем, — деловито сообщил патрульный. Под приборной панелью хрипло и невнятно забормотала рация. Слов Алексей не разобрал, но по быстрому взгляду водителя сообразил — говорит диспетчер либо о нем, либо, что вероятнее, о взрыве. Он кивнул.

— Отзовись. Скажи, пусть пришлют ОМОН или спецназ. Только обо мне ни слова. Понял?

— Ага, понял. Чего тут не понять-то? — Водитель уже тянул мосластую крепкую руку к черной коробочке микрофона, схватил, поднес к губам. — Центральный, это «двойка-четырнадцать». Я тут недалеко от угольного комбината… — Диспетчер что-то забормотал в ответ. — Ага, понял, понял. Не дурной, чай… Нет, он, — еще один взгляд на Алексея, — в больнице остался…

— Про ОМОН скажи.

— Лучше бы на комбинат ОМОН вызвать, — не очень уверенно предложил водитель. — Да. Горит шибко. Машина уже сворачивала на подъездную дорогу, оставив справа высокую обшарпанную стелу. Памятник почившему в бозе комбинату. В ту же секунду в лобовое стекло патрульного «Жигуля» ударил свет фар. В салоне стало светло как днем.

— Ах ты, гаденыш! — ругнулся, морщась, патрульный и включил маячок. — Я те устрою! Совсем, что ли, дурило, ослеп? Синие сполохи отразились в стекле встречной машины, заметались по мокрому асфальту. «Дальний» сменился «ближним», однако и у Алексея, и у милиционера уже плавали перед глазами слепяще-белые пятна.

— Гад, во гад! — продолжал бурчать патрульный. — Из-за таких все! Темно им, б…ям! Половина аварий вот из-за них! «Нарушитель» поравнялся с «Жигулями», и Алексей разглядел борт «УАЗа», стекло кабины и даже чьи-то пальцы, спокойно сжимающие баранку. Патрульный начал было притормаживать, но «уазик» мгновенно прибавил ход и через секунду свернул на шоссе.

— Ладно, бес с тобой. Живи, — вздохнул водитель. «Жигуленок» снова начал набирать скорость. Метров через четыреста перед капотом мелькнуло железнодорожное полотно, а затем взгляду Алексея открылись последствия взрыва. Это был товарный состав. В неярком свете живого огня он казался невероятно длинным, едва ли не бесконечным. Тусклые серые борта вагонов-рефрижераторов напоминали тело гигантской змеи, хвост которой, плавно изгибаясь, скрывался за деревьями. Электровоз и несколько передних платформ опрокинулись. На боковых стенках мелькали язычки пламени, и черный дым, столбом поднимающийся к морозному небу, отчаянно упирался в золотистую луну. Алексей торопливо распахнул дверцу и, швырнув водителю пистолет, выпрыгнул на шоссе.

— Браток, — торопливо заговорил он, — я осмотрю состав, а ты дуй на комбинат. Там двое наших. Майор Проскурин из ФСК и полковник… Черт, фамилию не помню… Короче, полковник из военной прокуратуры. Они распутывают дело с похищением самолетов.

— Че-его? — не понял водитель.

— Ничего. В общем, всех к стене и руки на затылок. И будь осторожен. Те, на комбинате, вооружены автоматами. На лице патрульного отразилась моментальная гранитная сосредоточенность, характерная для живущих в глубинке.

— Понял, не дурной, чай, — кивнул он и ударил по газам. Противно завизжали колодки, «жигуленок» рванулся с места, а Алексей уже бежал по шпалам, балансируя, стараясь не упасть на осыпающемся гравии. Слева за узкой полоской леса продолжало полыхать оранжевое зарево. Оно растекалось по небосклону, словно жирное суповое пятно по чистой рубашке. Переднее стекло локомотива лопнуло при крушении, и, подойдя ближе, Алексей разглядел широкоплечую фигуру. Лицо боевика было сплошь залито кровью и напоминало одну из масок комедии «дель арте». Второй бугай увалился за кресло машиниста. Торчала только рука. Белая, переломленная в предплечье и согнутая под неестественным, страшным углом. Половина локомотива оказалась разворочена взрывом. В боку первого вагона-рефрижератора зияла рваная дыра. Куски металла, перекрученные, смятые, валялись тут же, на земле, на рельсах. Алексей подбежал ближе. Номер вагона, написанный черной краской, был едва различим за жирными кляксами копоти, и все-таки несколько цифр читалось вполне сносно: «…31…8». Второй вагон. Тут номер уцелел полностью: «24777006». Алексей вытащил из кармана фотокарточки. Судя по снимкам, номера на первых двух вагонах должны быть: «44976552» и «86159113». Значит, «близнецы» уже отправились в путь. А что, если именно эти-то вагоны-двойники и являлись основными? Ведь по логике вполне оправданно было бы сначала отправить наиболее ценный груз. Алексей подбежал к одному из вагонов, сорвал пломбу и, откинув запорную рукоять, распахнул створку. Перед ним серебрился борт «МиГа» с цифрой «19» под обтекаемым «фонарем». Сомнений не оставалось: это был тот самый «МиГ», на котором летел Поручик. Однако кому понадобилось взрывать состав? Проскурину с полковником? Зачем? Да и нечем. Сулимо? Для чего? Догадка была внезапной и пришла как-то сама собой, без усилий и долгих размышлений. Все вдруг встало на свои места. Комбинация, задуманная Саликовым, оказалась проста до гениальности… Алексей повернулся и побежал вдоль путей к горящему заводу.

…Патрульный метался на фоне горящих строений, словно птица вокруг разоренного гнезда. Заметив приближающуюся фигуру, он заполошенно вскинул пистолет, затем, разглядев Алексея, опустил «ПМ» стволом вниз и завопил во все горло:

— Ну что? Живой есть кто? Или чего там? Алексей отрицательно покачал головой.

— Два трупа. Хотя я пульс у них не щупал. Слушай, браток, ты с диспетчерской ближайшего железнодорожного узла связаться можешь?

— Могу. А что?

— Давай свяжись. Выясни, были ли на этом участке сегодня еще какие-нибудь срывы. Аварии, задержки или что-нибудь подобное.

— Ага, понял. — Водитель метнулся к машине.

— Погоди! — крикнул Алексей ему вслед. — Кого-нибудь нашел?

— Там, — махнул патрульный рукой в сторону приземистого кирпичного здания. — Мертвяки. Штук сорок. Всех помочили. А живых никого не видал. Алексей почувствовал, как сердце его проваливается в холодную пустоту. Живых не видел. Неужто Проскурин и полковник там, среди трупов, изрешеченные пулями…

— Ладно, беги узнавай. Он сперва пошел, а затем побежал к указанному строению. В просвете справа мелькнули ряды колючей проволоки — ограждения, широкая площадка и стоящий на ней «МИ-24». Та самая машина, на которой убийцы прилетали в Старошахтинск. В груди Алексея бушевали странные чувства. Он ощущал отчаяние от мысли, что Проскурин и полковник скорее всего погибли, и в то же время его пожирало дикое, до дрожи, возбуждение. Теперь роли переменились: Саликов и компания волей-неволей должны были бежать — точь-в-точь как Алексей все эти три дня, — а он преследовал… Кирпичное строение, видимо, отводилось под склад. Внушительных размеров помещение с высоким потолком и шершавым бетонным полом, оно было сплошь заставлено обычными пружинными кроватями. Алексей потянул дверь, шагнул внутрь и замер на пороге, скованный ужасом. Превращенный в казарму склад оказался изрешечен пулями и забрызган кровью от пола до потолка. На бетоне чернели лужи крови. Громадные, похожие на маленькие озера. Изорванные в клочья тела лежали повсюду. Патрульный не преувеличил. Здесь было никак не меньше сорока трупов. И все молодые. Алексей не заметил никого старше двадцати. Судя по всему, солдаты спали, когда убийцы вошли в казарму и открыли ураганный огонь. Самые везучие умирали во сне, другие успевали проснуться и даже вскочить, но тут же падали снова, опрокинутые свинцовым дождем. По расположению тел без труда можно было догадаться, что мальчишки от страха потеряли голову, превратились в обезумевшее стадо. Однако убийцы были беспощадны. В их планы не входило оставлять свидетелей. Пол у дверей оказался сплошь застелен латунным ковром. Наверное, боевики Сулимо расходовали обойму за обоймой, пока не стихли последние стоны. В воздухе плавал сладковато-прогорклый запах крови и порохового дыма. Алексей схватился за живот и выскочил на улицу. Его вывернуло. Он выпрямился, привалившись спиной к кирпичной стене и жадно глотая морозный воздух широко открытым ртом. Основное здание продолжало полыхать. Пламя уже выбралось на крышу и теперь весело потрескивало, вскидывая к темно-синему небу желтые языки-руки. Вдали отчетливо выли сирены. Сюда уже спешили милиция, пожарные и «Скорые». Подошел патрульный.

— Что, плохо? Во, чего наделали, гады! Я тоже чуть не стошнил… Алексея выплюнул кислую вязкую слюну и сипло спросил:

— Ну что? Насчет аварий?

— А… Да… Диспетчер волосы рвет. Кричит: в одно дежурство столько ЧП. Говорит, удавится. Как думаешь, вправду удавится?

— Что с аварией?

— Была. Часа полтора назад. Товарный состав встал. Хотели ремонтников послать, да машинист сказал, что сами управятся.

— Быстро управились? — Алексей понемногу приходил в себя.

— Диспетчер сказал: минут за десять. График даже поправлять не пришлось. Слава богу, говорит, а то бы неприятностей было — не оберешься.

— Куда направился состав?

— Так это… То ли в Астрахань, то ли в Ахтубинск.

— Где сейчас состав?

— Так где-нибудь у Богураева. Если полтора часа в пути-то.

— Слушай, передай дежурной, пусть сообщит по линии: состав нужно остановить. Патрульный закивал.

— Ага, понял. А что в том составе-то?

— Беги! Передавай!

— Понял. Я мигом. Милиционер резво потрусил к стоящему поодаль «жигуленку». Вернулся он через пару минут.

— Ну что? — спросил Алексей.

— Ничего. Говорят, не могут они тот состав остановить.

— Почему?

— Сказали, что имеется какое-то указание, — патрульный многозначительно указал глазами в небо, — аж оттуда. Из самой Москвы.

— Да ну! — зло хмыкнул Алексей. — Что ж вы тут такие пугливые-то? Где точно состав? Узнал?

— Ага. Только-только прошел Богураев. Сейчас, стало быть, двигается к Белой Калитве. У него «зеленый свет». Идет шустро. Алексей рванул к вертолетной площадке, молясь только об одном: чтобы баки «МИ-24» были заполнены хотя бы наполовину. Поезд ушел километров на сто. Пока вертолет поднимется, пока догонит, еще километров сорок-пятьдесят. Итого около полутора сотен. Трети бака должно хватить.

— Эй, ты куда? — завопил за спиной патрульный. — Что случилось-то, скажи? Эй, браток! Алексей не слушал. Он запрыгнул в кабину и лихорадочно защелкал тумблерами. Над головой мягко загудели двигатели, заурчал за спиной редуктор, приборная панель расцвела задорными зелеными огоньками. На индикаторе остатка топлива стрелка уперлась в отметку: «MAX». «Видать, хотели лететь, да сорвалось», — злорадно подумал Алексей. Лопасти дрогнули и медленно пошли по кругу. Патрульный подбежал ближе, вскидывая пистолет.

— А ну, вылазь! Это нельзя!

— Уйди, дурак! — заорал Алексей. — Уйди! Башку срубит! Милиционер моментально втянул голову в плечи и прыгнул в сторону, подальше от набирающих обороты лопастей.

— Где это? — выглянув из кабины, крикнул Алексей.

— Что?

— Где этот Богураев?

— По двухрядке! По двухрядке иди! — заорал в ответ патрульный, размахивая руками. — Все время по двухрядке! Направо!

— Что? — Свист лопастей достиг максимальной громкости, став ровным и чистым.

— За Лиховской. Направо. И вдоль шоссе!

— Понял. Спасибо… «МИ-24» качнулся. Колеса шасси оторвались от бетона, и вертолет мягко пошел вверх.

— За Лиховской… — бормотал под нос Алексей. — Знать бы еще, где эта Лиховская… Пылающий комбинат провалился вниз. Справа, из темноты, вдруг появились огни Шахтинска, шоссе, забитое сине-красно-оранжевыми маячками и длинной вереницей стоящих неподвижно легковушек, пропускающих тревожно сигналящую колонну, горящий состав с самолетами и бронетехникой и совсем рядом — подъездная дорога, упирающаяся в распахнутые настежь ворота угольного заводика, ставшего последним пристанищем для нескольких десятков солдат. Алексей щелкнул тумблером, убирая шасси, затем потянул штурвал, и вертолет, послушно клюнув носом, пошел вперед, к шоссе, едва не задевая брюхом куцые верхушки сосен. Мигающая, словно новогодняя елка, гудящая колонна красно-белых пожарок, бело-красных санитарных «рафов» и пестрых милицейских «Жигулей» и «УАЗов» шустро втягивалась в горловину подъездной дороги. В эту секунду Алексей и вспомнил о том странном одиноком «уазике», который они встретили, подъезжая к комбинату. Тогда он не обратил на машину особого внимания по той простой причине, что думал, будто подъездная дорога уходит еще дальше, за комбинат, но… Выходит, машина выехала с завода! Черт! Они упустили убийц! Алексей потянул штурвал влево и уменьшил шаг лопастей. «МИ-24» завалился на левый борт, одновременно снижаясь метров до пятнадцати. Шоссе придвинулось и стремительно понеслось навстречу, убегая под брюхо вертолета. Дорога наконец открылась, и теперь машины двигались сплошным глянцево-разноцветным потоком. Дальше, впереди, сплошная яркая река дробилась на отдельные брызги в соответствии со степенью нахальства водителей и мощностью моторов. «УАЗ» не мог уйти далеко. С момента встречи прошло всего минут двадцать. Алексей увеличил скорость, турбина загудела, выдавая предельные обороты. «МИ-24» пожирал километры так же легко, как легендарный Робин-Бобин — коров. Постепенно плотность движения машин на шоссе снизилась. Кто-то ушел вперед, кто-то отстал. Алексей пожалел, что рядом нет оператора. Вдвоем было бы проще. Сейчас ему приходилось одновременно следить за приборами и разглядывать проносящиеся внизу легковухи. «Уазик» появился, когда он уже решил, что убийцам удалось ускользнуть. В самом деле, они легко могли свернуть на проселок или какую-нибудь обводную дорогу, но почему-то не сделали этого. Может быть, не верили в погоню, а скорее всего просто торопились догнать уходящий состав… Значит, можно догнать, можно. «МИ-24» опустился еще ниже, обогнул «УАЗ» справа и пошел параллельно, едва не задевая колесами землю. Деревья отступали от дороги метров на десять, и какое-то время Алексей мог не волноваться о том, что вертолет зацепит лопастями сосны. Убийцы отреагировали моментально. «Уазик» вдруг резко принял влево, задняя дверца распахнулась, и в темноте салона замелькали вспышки выстрелов. Пули зацокали по борту, однако ни одна из них не попала в кокпит. Через секунду Алексей понял, почему. Дело было вовсе не в меткости стрелка, убийцы и не старались попасть в кабину, они целили в двигатель. Розовато-желтый цветок огня продолжал мелькать в полумраке, озаряя лица сидящих в «УАЗе» людей. Алексею показалось, что он разглядел Сулимо, одного из широкоплечих молодчиков и еще кого-то, лежащего на заднем сиденье, прямо на коленях у остальных. «Кто-то из них ранен, — подумал он. — Ну и хорошо. Ну и ладно. И поделом». Пуля ударила в «фонарь», пробив толстое стекло, оставив на нем белесое «солнышко» с аккуратной дырой в центре. «Чуть-чуть правее, и не стало бы капитана Семенова», — подумал Алексей, посылая машину назад и влево. Вертолет послушно сбросил скорость и переместился, оказавшись прямо позади «УАЗа». Впереди, метрах в двухстах, вспыхнули огни идущего навстречу грузовика. Водитель «козлика» был вынужден сейчас смотреть на дорогу. Слишком велика скорость и слишком высока вероятность заноса. «Уазик» начал было забирать вправо, но в этот момент Алексей послал вертолет вперед, одновременно разворачивая его вокруг оси. «МИ-24» мгновенно догнал машину и ткнул бортом в основание кузова. Заднее окошко «козлика» лопнуло, брезентовое покрытие вместе со стальным каркасом оторвалось и бесформенным мусором шлепнулось на асфальт. «Уазик» завилял, но водителю удалось совладать с управлением. Машина выровнялась. Теперь можно было увидеть тех, кто сидел в салоне. Двое на передних сиденьях, двое на заднем и еще один, лежащий, раненый. «И двое ведут состав, — добавил Алексей про себя. — Итого семеро». Грузовик приблизился метров до шестидесяти. Пора. Алексей вновь потянул штурвал, изменяя наклон винта. Вертолет, набирая скорость, понесся вперед. В кузове уже поняли, что сейчас произойдет, и открыли беглый огонь. В мгновение ока пули изрешетили стекло. Желтые искры отплясывали безумный танец на корпусе вертолета. Черная фигура одного из убийц поднялась на сиденье во весь рост. Алексей успел заметить, что широкоплечий отводит руку для броска, и понял: тот держит гранату, а граната — не пуля. Рванет — мало не покажется. Секунду спустя борт вертолета смял задок «козлика» в гармошку. Удар получился даже более сильным, чем рассчитывал Алексей. Машину подбросило сантиметров на тридцать. Широкоплечего вышвырнуло из салона. Он взлетел в воздух — черный силуэт, парящий в желтом свете фар, — и тут же угодил в бешеную мясорубку лопастей. Вертолет тряхнуло. Влажные брызги окатили кокпит. Ошметки плоти посыпались на дорогу. Алексей увеличил шаг несущих плоскостей, и «МИ-24» резко взмыл вверх. «Уазик» все еще вилял, выписывая на скользком асфальте замысловатые узоры. Водитель пытался погасить скольжение и вновь овладеть ситуацией. Внезапно в салоне вспыхнуло пламя. Оно разгоралось все ярче и ярче. Длилось это ничтожные доли мгновения, затем сквозь свист лопастей и равнодушный баритон двигателей до Алексея докатился глухой хлопок. Видимо, в момент удара боевик выронил гранату, и она упала в салон, под сиденье. Истошно завизжали тормоза громадной фуры. Грузовик едва избежал столкновения с кувыркающимся огненным болидом, всего несколько секунд назад бывшим «УАЗом». Раскаленная «мельница», скрежеща смятым железом, переворачивалась вокруг своей оси, сминая пылающие фигурки людей, заглушая крики и стоны. Гулко взорвался бензобак, разбросав по дороге желто-белые капли огня. Шофер, выбравшийся из кабины грузовика, остолбенело шептал помертвевшими губами:

— Вот черт, вот же черт… Железнодорожный рабочий Никита Матвеевич Волков вышел из натопленной будки и, покряхтывая, принялся застегивать промасленный ватник. Не то чтобы на улице было слишком холодно, но три часа даже на слабом морозе кому хочешь косточки в ледышки превратят. Он не без некоторой тоски посмотрел в сторону станции, сияющей неоновым светом фонарей, и вздохнул. Сейчас бы домой, на диванчик с газеткой, или с соратником Николашей по рюмашке беленькой пропустить. Все ж таки, что бы там ни говорил начальник станции, а ночная работа — дрянь, да где сейчас другую-то найдешь? Никита Матвеевич натянул толстые рукавицы, запахнул оранжевую тужурочку и подхватил стоящий тут же, у крыльца, лом. В темноте лениво забрехал безродный пес, черный как смоль кобель с незамысловатой кличкой Полкан.

— Молчи, холера, — тяжело проворчал Никита Матвеевич и побрел к калитке. Пес гавкнул еще пару раз и умолк, забравшись в неказистую будку. За лесом послышался шум приближающегося поезда. «Товарняк, — отстраненно определил Волков. — Резво прет, зараза». Он остановился у калитки, пережидая. Этот товарный был последним на ближайшие два часа. После него — «окно». Затем пройдет скорый Москва — Астрахань, после — опять перерыв, а потом уж пойдут косяком. Но к тому времени Никита Матвеевич рассчитывал уже снова сидеть в теплой будке. Товарняк показался из-за поворота, серый, будто штаны пожарника, состоящий из вагонов-холодильников. Состав покачивался на рельсах, бултыхался, словно и не был загружен, а шел порожняком. Никита Матвеевич повернулся, запер калитку на деревянную вертушку, стянул рукавицы и полез в карман ватника за папиросами. В ту же секунду высоко в небе возник странный свистящий звук. Словно могучий великан быстро выпускал воздух сквозь сомкнутые зубы. Волков задрал голову и различил в темноте очертания мощного вертолета. Машина быстро снижалась. Вот она зависла над составом, затем резко ушла вбок и понеслась над самой землей параллельно ходу поезда.

— Чего делает, падла!.. — возмущенно выдохнул Никита Матвеевич и проорал, словно пилот мог его услышать: — Ты чего делаешь, итить твою мать! Несколько секунд вертолет плыл ходко и ровно, поднимая лопастями снежный вихрь, а затем взмыл вверх и пошел на обгон.

— Посмотрите, чего делает, гад! — бормотал Волков. — Паскудыш! Чего вытворяет, холера! Пьяный, что ли? Набрался? Вертолет обогнал состав и понесся дальше, к станции. Никита Матвеевич покачал головой, вытащил смятую пачку папирос, вытряхнул одну и, дунув в мундштук, сунул в рот, полез за спичками, да так и замер — пачка в руке, рот приоткрыт, «беломорину», приклеившуюся к нижней губе, треплет ветер.

— Ты… — прошептал Никита Матвеевич сипло. — Ты… Вертолет опускался прямо на рельсы у пустынных платформ, перекрывая товарняку путь. Состав загудел пронзительно и требовательно. Свет мощных фар локомотива выхватил пятнистый борт и человека, торопливо выбирающегося из кабины геликоптера. Поезд начал тормозить. Из-под колес полетели веселые искры, однако не успевал машинист. Слишком короток был тормозной путь, слишком маленькое расстояние между составом и винтокрылой пятнистой птицей.

— Ты!!! — заорал Никита Матвеевич и, отшвырнув пачку, кинулся бежать по узкой тропинке вдоль полотна, вдоль серых громыхающих вагонов, к станции. Еще один длинный гудок, а затем громкий удар и оглушающий скрежет. Состав выгнулся горбом, словно собирался стряхнуть с себя покатые надоевшие крыши. Локомотив от удара смяло в лепешку, и тут же рванули топливные баки вертолета. Огненный гриб взметнулся ввысь, достав до макушек деревьев, завихрился, а затем сжался, закуклился, но уже заполыхали промасленные шпалы, загорелся под платформой мусор. Электровоз, оказавшийся в самом центре огненного урагана, вспыхнул, будто картонная коробка. «Горб» из вагонов, поднявшийся над рельсами по меньшей мере на метр, покачнулся, но не рухнул, а остался стоять. Никита Матвеевич оцепенело застыл на месте. Папироска била по щетинистой щеке, но он не замечал этого. Человек, выскочивший из вертолета за мгновение до столкновения и шагавший теперь вдоль состава, выглядел более чем странно: в больничной пижаме, заляпанной кровью, потом и копотью, пошатывающийся, предельно уставший, с запавшими щеками и тусклыми кругами синяков вокруг глаз. Увидев его, Никита Матвеевич состроил жуткую физиономию и заорал:

— Ты что ж это делаешь, твою мать?! Совсем, что ли, дошел, а? Ты что ж творишь-то, а?

— Погоди, отец, помолчи. — Человек побрел дальше, не обращая на возмущенно орущего рабочего никакого внимания. А от станции уже бежали люди. С огнетушителями, ведрами, лопатами. Кто-то закричал:

— «Скорую» давайте, живо!

— И пожарных! — вторил надрывный бас. — Где он? Где этот летун, тудыть его за ногу?!

— Сгорел к хренам собачьим!

— Тута он! — завопил Никита Матвеевич. — Здесь! Он потянулся было к человеку в пижаме, но тот вдруг резко обернулся и сказал тихо и страшно:

— Убери руки, отец. Не трогай. Не доводи до греха. Выражение лица летчика заставило Волкова испуганно попятиться, враз поверив: этот убьет и глазом не моргнет. Человек отвернулся и пошел дальше, а Никита Матвеевич остался стоять, шепча себе под нос:

— Полоумный, чтоб ему… Ну его к лешему. Тронулся, видать… Где-то в хвосте состава летчик остановился. Сверившись с какой-то бумажкой, вытащенной из кармана пижамы, он перебрался через неглубокий сугроб и, подойдя к составу, принялся открывать вагонную дверь. Волков слышал, как громыхнул замок, тонко скрипнули петли и створка распахнулась. Человек присвистнул и изумленно качнул головой…

— И после этого вы их не видели? Алексей поплотнее сжал ладони коленями. Он сидел, ссутулившийся, несчастный, на казенном деревянном стуле в кабинете без таблички и номера на двери, с наглухо зашторенными окнами и одной-единственной горящей лампой, стоящей на столе. Плотный добродушный мужик лет сорока пяти, темноволосый, с щенячьими глазами и пухлыми, как пельмени, губами перестал мучить бумагу, посмотрел на Алексея и спросил еще раз:

— Вы их больше не видели? После того, как они покинули больницу?

— Нет, — покачал головой Алексей. — Больше нет. Не видел. Я же говорил…

— Да я просто уточнить хотел. Но ведь, насколько я понимаю, полковник Латко и майор Проскурин обсуждали при вас план дальнейших действий?

— Обсуждали.

— Но о намерении взорвать состав разговор не шел?

— Нет. Я же вам уже говорил, кто и зачем взорвал состав. Неужели это так трудно понять?.. Особист отложил ручку, вытянул из пачки сигарету, предложил Алексею:

— Угощайтесь.

— Спасибо, я бросил.

— Как знаете. — Особист чиркнул зажигалкой, затянулся. — Видите ли, Алексей Николаевич, ваши догадки — не более чем догадки. Слова, не подтвержденные доказательствами. Фук. По нашим же данным, состав был взорван именно майором Проскуриным при участии полковника Латко.

— У Валеры не было взрывчатки, — сказал вдруг Алексей. — Я точно знаю: не было.

— Была, — не согласился с ним особист. — В «пятерке» Проскурина, под сиденьем, найден обрывок бумаги, в которую на фабрике упаковывают тротиловые шашки. Экспертиза доказала. Может быть, он просто не счел нужным рассказать вам о ней? Поймите меня правильно, я ведь не пытаюсь очернить Проскурина и Латко. Бесспорно, они герои, настоящие герои. Но нам необходимо установить точную хронологию событий. В принципе, мы уже знаем если не все, то почти все.

— Что все? — устало спросил Алексей.

— Кто организатор, каким именно образом была вывезена бронетехника, механизм перегона самолетов — все… Алексей обратил внимание на то, что особист старательно избегает слов «кража», «угон», «похищение», заменяя их более нейтральными «вывезена», «перегон», однако это, как ни странно, абсолютно не взволновало его, не возмутило, что непременно произошло бы еще пару недель назад. Теперь же он только посмотрел на особиста и отвернулся.

— Это я знал и так.

— Да, но доказательства… Проскурин, Латко и вы, капитан, очень помогли нам с доказательствами. Впрочем, все оказалось бы куда сложнее, если бы не пара грубейших промахов самого Саликова. Один из помощников Алексея Михайловича собрал солидный компромат на всех организаторов аферы: на Саликова, Сивцова, Щукина. Видимо, решил подстраховаться. Теперь этот компромат у нас. И чего там только нет… Жаль, Саликов погиб.

— А вот мне не жаль, — буркнул Алексей. — Ни капельки.

— Сивцов покончил с собой, выбросившись из окна, — продолжал особист, пропуская слова Алексея мимо ушей. — Как только узнал, что поезд взорван, так и…

— Какой поезд?

— Что значит «какой»? Состав с самолетами и бронетехникой.

— Да поймите же вы, афера заключалась вовсе не в продаже самолетов и танков. Дело совсем в другом.

— Разбираться в этом предоставьте нам, хорошо? — Особист обстоятельно затянулся и неторопливо стряхнул пепел. — Как я упоминал, подполковник Сивцов выбросился из окна…

— И что теперь?

— Щукин отстранен от должности, — сообщил особист, давя окурок в пепельнице, — в данный момент ведется следствие. Затем состоится судебное разбирательство…

— …и его торжественно препроводят на пенсию, — спокойно, себе под нос, закончил Алексей. — Наверняка еще и персональную дадут.

— Вряд ли. Вы, Алексей Николаевич, пройдете курс психологической реабилитации.

— И тоже буду препровожден на пенсию. Только мне-то персональной не дождаться. Ну да черт с ней. Обычной обойдусь.

— Можете пойти преподавателем. В то же КВВАУЛ, например. У вас же колоссальный опыт летной работы. Алексей невесело усмехнулся:

— Да. И по части выживания тоже.

— Но в этом нет моей вины, верно? Семье полковника Латко назначат соответствующую пенсию. Семье майора Проскурина тоже.

— У Проскурина нет семьи.

— У Валерия Викторовича есть жена и сын. Они в разводе, но мальчишке еще расти и расти, а времена сейчас, сами знаете, не сахар. Кроме того, у майора есть престарелые родители. Им тоже выплатят компенсацию в связи с потерей кормильца. Алексей замолчал, раздумывая.

— А что с тем грузом, который перевозил третий состав?

— Что вы имеете в виду? — непонимающе посмотрел на него особист.

— Третий состав. Тот самый, который я… с которым произошло крушение?

— Вы что-то путаете, Алексей Николаевич, — усмехнулся капитан. — Ни о каком крушении нам ничего не известно.

— Был же третий состав, — начал Алексей, но особист мгновенно перебил его:

— Не было! Был эшелон, перевозивший самолеты и бронетехнику, и был второй, подменный. Ни о каком третьем составе никто ничего не слышал.

— Вертолеты. В пяти вагонах этого третьего состава перевозили вертолеты «КА-50». «Черные акулы», — упрямо повторил Алексей.

— Да бог с вами, Алексей Николаевич! — засмеялся особист. — О чем вы говорите? «Черные акулы» похитить нельзя. Это чрезвычайно редкие машины. Они все на контроле ГУМО‹ГУМО — Главное управление Министерства обороны.›. Алексей все понял. За кражу вертолетов придется отвечать тем, кто якобы непричастен к похищению «МиГов» и танков. Но никому не хочется совать голову в петлю. Пропажу трех «Черных акул» спустят на тормозах, раскрутив дело с самолетами. Они так ничему и не научились.

— М-да… — протянул Алексей угрюмо, с силой сжимая кулаки. — Знаете, что я вам скажу? Гады вы, ребята, вот что. Самые настоящие сволочи. Профессиональные. И дураки. Сволочи и дураки.

— Скажите еще спасибо, что нашлись бесспорные доказательства похищения самолетов и бронетехники, — вдруг понизив голос до шепота, резко сказал особист. — В противном случае те, кто сидит там, — он указал пальцем на потолок, — не поленились бы навесить на вас все смертные грехи. Только благодаря наличию этих доказательств вы сейчас на свободе, а не в КПЗ.

— Ну и ну! — изумленно выдохнул Алексей. — Да вы соображаете, что говорите?

— Соображаю, — жестко отрубил особист, и глаза его из добродушных вдруг сделались острыми и злыми. Совсем как у Сулимо. — В том-то и дело, что соображаю. Вы лучше подумайте сами, не глупый же человек, кому охота расписываться в таком бардаке? Танки десятками воруют, самолеты. Особо секретные вертолеты — и те умудрились украсть. Значит, либо кто-то там, — еще один кивок, — был в курсе и соответственно в доле, либо в армии творится такое, что всю генеральскую верхушку надо снимать к такой-то матери. Гнать от кормушки в три шеи. Тут выход один — искать козла отпущения и дать всем выпустить пар. Хорошо, нашлись доказательства, что виной всему Щукин, Саликов и Сивцов. А если бы их не было? Кого принялись бы топтать? Что, молчишь? Так я сам скажу: тебя. Тебя, Проскурина и Латко. «Прикрыли» бы технику, спешно легализовали бы эту мифическую часть и влепили бы тебе, родной, лет пятнадцать. А скорее всего «вышку». Благо Проскурин и Латко уже на том свете. Неужели ты думаешь, что там стали бы докапываться до истины? Подставили бы тебя как козлика, и все шито-крыто. — Особист достал вторую сигарету, закурил и уже нормальным голосом добавил: — Так что, капитан, сиди и не рыпайся. Молчи себе в тряпочку, интервью не давай и вообще будь тише воды ниже травы. Это мой тебе дружеский совет, раз уж ты родился в рубашке и уцелел во всей этой катавасии. Забудь об этих вертолетах и отдыхай себе в санатории. А в битвы динозавров не лезь — затопчут.

— Твою мать… — только и смог выдохнуть Алексей. Он уже понял, что особист прав. Так оно, наверное, и было бы. Но когда тот вытащил правду из дерьма, корявую, уродливо-жуткую, воняющую, непристойную, ему стало страшно. Настолько страшно, что даже волосы на голове зашевелились. На мгновение показалось, будто его окунули в выгребную яму, подтолкнули к пропасти и дали заглянуть в черную бездонную пустоту. А он уже падал и падает. Все тридцать семь лет своей жизни. И будет падать до самой смерти, если только вдруг что-нибудь кардинально не переменится. Но это вряд ли. А вместе с ним падают остальные. Этот особист, прохожие на улице, солдаты, продавцы, рабочие — все. Дружно. Они поймут, насколько глубока пропасть, когда долетят до дна и грохнутся в смрадное болото. Но произойдет это в самом конце пути. С последним вздохом.

— Я пошел. — Алексей поднялся. — Все. Устал. Спасибо за совет.

— Не за что. — Вопреки ожиданиям, особист не стал хватать его за руки, останавливать, кричать. Нет. Он лишь принялся складывать бумаги, лежащие на столе. И только когда Алексей взялся за ручку двери, сказал: — Я понимаю, капитан. Я все понимаю. И чтобы тебе было легче молчать, запомни: ты обязан держать всю информацию, касающуюся этого дела, в строжайшей тайне в интересах следствия. Соответствующую бумагу подпишешь завтра. И не делай глупостей. Не стоит. Алексей замер на секунду, хотел что-то сказать в ответ, но не сказал. Резко дернул дверь и вышел. А особист отложил бумаги, взял из пепельницы недокуренную сигарету, затянулся глубоко и уставился в стену пустым, отрешенным взглядом, словно смотрел в будущее. Он сидел и курил, на пухлых губах застыла странная, чуть различимая улыбка, и крохи пепла, как осенние листья, срывались с сигареты и падали на стол. Он просто сидел, курил и улыбался.