— Много нового? — закончив повествование, спросил Алексей.

— Да нет, в общем-то, я уже все это слышал. Примерно в том же виде. От Проскурина. Так, теперь я схожу за доктором, чтобы он заверил ваши показания.

Максим отправился на поиски врача. Задача эта оказалась вовсе не такой простой, как представлялось. Во-первых, ему долго не могли объяснить толком, в каком корпусе располагается психиатрическое отделение, и он минут сорок бродил по всей больнице, одолевая врачей и медицинских сестер одним и тем же вопросом. Во-вторых, когда нужное отделение было наконец найдено, выяснилось, что большинство врачей заняты чем-то удивительно неотложным и плюс к тому процент психиатров среди них оказался подозрительно близок к нулю: В конце концов очертеневший от беготни Максим вломился в первый попавшийся кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Психиатр», вытащил из него врача и отвел в бокс номер двенадцать.

— Доктор, — стоя у дверей и загораживая выход собственным телом, сказал он, — освидетельствуйте, пожалуйста, этого человека. Мне необходимо письменное медицинское подтверждение того, что во время дачи; показаний капитан Семенов Алексей Николаевич был полностью вменяем.

Врач несколько секунд смотрел на Алексея, затем подсел поближе и начал задавать обычные в таких случаях вопросы. Что-то о дне недели и числе, месяце и годе, затем осведомился насчет того, не было ли в роду Алексея психически ненормальных людей, и, казалось, очень обрадовался, услышав, что нет, не было, не ударялся ли Алексей когда-нибудь головой, были ли у него сотрясения мозга. Тоже не было?

— Ну что же, — поднялся врач. — Мне кажется, этот человек вполне вменяем и отдает отчет в собственных словах.

— Вот так и напишите, — с облегчением вздохнул Максим. — Вот здесь, пожалуйста.

— Пожалуйста. — Тот набросал в протоколе заключение и широко расписался, с завитушками, с закорючками, как-то очень красиво и округло.

— Ну, слава Богу, — улыбнулся Максим. — Кстати сказать, а у вас какой профиль? Вы психотерапевт?

— Нет, я окулист, — ответил врач с достоинством и удалился.

Алексей захохотал, Максим, не выдержав, засмеялся тоже. Несколько секунд по палате расплескивались громовые раскаты хохота.

— Ничего, — наконец пробормотал Максим сквозь слезы. — Все в порядке. Думаю, никто не станет выяснять, чья подпись на заключении — окулиста или психиатра. На первое время этого вполне достаточно. В любом случае, когда все закончится, придется проводить полноценную психиатрическую экспертизу.

Алексей вдруг осекся.

— Вы ведь нашли место, где хранятся самолеты? — спросил он.

— Да. Углеперерабатывающий комбинат. Километрах в пяти от города. Вот. — Максим вытащил из кармана плотный черный конверт с фотографиями и положил его на тумбочку, стоящую в изголовье больничной койки.

— Что это?

— фотографии. Их сделал очень хороший мастер.

Алексей не меньше минуты смотрел на конверт, будто не решаясь взять его в руки.

— Признаться честно, — продолжал Максим, — я искал совсем другой завод. Там ведь не только самолеты, там еще и танки, и «БМП».

— Много?

— Тридцать пять единиц.

Алексей не отрываясь смотрел на конверт:

— А танки-то зачем?

— Мы тоже думали об этом. Может быть, все дело в обыкновенной жадности. В великой, несусветной жадности.

— Понятно. — Алексей наконец взял конверт и осторожно вытащил из него карточки. Он внимательно изучил первую фотографию, переложил в конец стопки, принялся за вторую, пробормотав задумчиво: — Действительно, очень хорошие снимки. А Валера когда будет?

— Обещался часа через три-четыре, — ответил Максим. — Так что придется еще подождать. Слушайте, товарищ капитан. — Он присел на стул. — Мне интересно вот что, неужели у вас не зародилось ни малейшего подозрения, когда Сивцов изложил вам эту нелепую версию с пролетом до Ростова?

— Она не такая уж и нелепая, — ответил Алексей, рассматривая снимки один за другим. — Вполне реальная. Конечно, какое-то сомнение возникло, но я ведь военный. Отдали приказ, полетел. Отдали бы другой приказ, полетел бы куда-нибудь в другую сторону.

Максиму сразу вспомнилась фраза Проскурина о подневольности военных. В сущности, фээскашник был прав, и этот летчик — отличное тому подтверждение.

— Ну а если, положим, подобное повторилось бы? Полетели бы?

Алексей кивнул, даже не раздумывая:

— Полетел бы. Правда, на этот раз потребовал бы, чтобы на карте расписался еще и представитель штаба округа, и заместитель командира полка по личному составу.

— Они и расписались бы. Им-то какая разница? Ведь предполагалось, что через четыре, максимум пять часов вас уже не будет в живых.

— Я знаю, — согласился Алексей. Он переложил в конец стопки последний снимок, снова убрал фотографии в конверт, положил его на тумбочку и повернулся к Максиму: — Все равно полетел бы. Даже если бы не захотел. Самое паршивое в данной ситуации то, что был отдан официальный приказ. Понимаете? Мы, военные, принимали присягу и обязаны выполнять приказы, какими бы странными или нелепыми они нам ни казались. Наверное, сейчас, после случившегося, мои слова звучат глупо, но ведь дело не в тех, кто выполняет приказы, а в тех, кто их отдает. Армия похожа на полуразложившуюся рыбу. Голова по большей части уже сгнила, и тело сгнило тоже, хотя пока только наполовину. Приказами в наше время удобно прикрывать свои собственные интересы. — Алексей усмехнулся. — Но здесь все было довольно гладко. Да и момент они выбрали хороший.

— Тогда еще один вопрос, на который вы не ответили ни Проскурину, ни мне, давая эти показания. За что вы Поручику-то физиономию набили?

Алексей вздохнул.

Глава тридцать четвертая

 Проскурин появился часа через полтора, выглядел он весьма довольным, чуть ли не счастливым.

— Так, ну вот, вся компания в сборе, — хмыкнул

Алексей. — Давай рассказывай, чего такого интересного нарыл?

— Расскажу — не поверишь, — усмехнулся Проскурин. — Я такую столовку откопал — закачаешься. Прямо коммунизм на тарелках, а не столовка. При случае покажу. Все есть. Как в кремлевском буфете.

— А по делу? — спросил Максим.

— А по делу… Почитал я газетки, как Ипатов советовал, и пришел к выводу, что дельный он мужик. Гад, конечно, но дельный.

— Ну что там? Не томи, — спросил Максим.

— Смотрите, ребятишки. — Проскурин плюхнулся прямо на кровать Алексея и вдруг повернулся к нему: — Как себя чувствуешь, орел?

— Хоть сейчас в пляс. — Алексей усмехнулся. — Врачи настаивают, чтобы еще неделю полежал, а я тут от скуки загибаюсь.

— Ничего. В тепле да в скуке мужают руки. — Проскурин захохотал.

Алексей автоматически отметил, что взгляд майора был блуждающим, воспаленным, глаза красные от проведенной без сна ночи.

— Смотрите, други, какая интересная ситуация получается, — ухмыльнулся Проскурин, вытаскивая из кармана пару библиотечных бланков. — С самого начала чеченской операции командующим Северо-Восточной группой назначается кто бы вы думали?

— Алексей Михайлович Саликов, — ответил Алексей. — Это всем известно. Ну и что дальше-то?

— Ничего. Не странно ли, что человек, не имеющий опыта боевых действий, назначается командующим группой?

— Ничего странного. В войсках, сам знаешь, все через задницу. Точнее, через вылизывание этого самого места.

— На Саликова это не похоже.

— Ну не сам Саликов лизал, так кто-то другой. Нужного человека пропихивал.

— Умница! Я подумал о том же. Кто-то пропихнул Саликова. Кто и зачем? Но пойдем дальше. Одиннадцатого декабря создается разведрота, прикомандированная к четвертому мотострелковому полку, входящему, между прочим, в состав Северо-Восточной группы. К девятнадцатому декабря она полностью сформирована. Такая рота может быть создана только командующим операцией либо командующим группировкой. У командующего операцией на начало декабря нужды в этом не было. Сухопутные части в Чечне практически не использовались, если не считать артиллерию и части аэродромного обеспечения. Значит…

— Дальше, — сказал Максим.

— Дальше. Двадцать пятого падают, а точнее, исчезают бесследно два самолета — Симакова и этого второго, как его, не помню… Перед этим, семнадцатого, еще один самолет. Заметь, Саликов продолжает оставаться командующим штабом Северо-Кавказского военного округа, при этом еще и возглавляет военную группу. Двадцатого, по показаниям раненого лейтенанта, разведроту загоняют в засаду, а двадцать шестого Саликова снимают с командования операцией и вместо него ставят генерала Олейникова. Тридцать первого — заметь, Алексей, тридцать первого — Олейникова тоже снимают с командования Северо-Восточной группировкой и — перед самым штурмом! — ставят Сивцова. Усек? И Сивцов же приезжает к тебе в штаб. А командир полка для комиссии, по официальной версии, ссылается на то, что отправлял самолеты на поддержку попавших в засаду разведчиков из Северо-Восточной группировки. Понимаешь? Первого же января Сивцова снимают с командования Северо-Восточной группой — улавливаешь? — а вместо него ставят Ашимцева. Стрелочника, который потом будет отвечать за всю эту свистопляску. Потому что, конечно, никто уже ничего не спросит ни с Саликова, ни с Сивцова. Понимаешь?

— Подожди. — Максим нахмурился. — Приказы о подобных назначениях может отдавать только… — Он поднял глаза к потолку.

— Вот именно, — согласился Проскурин. — Вот именно.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать. — Проскурин усмехнулся. — Не думаю, что Главный здесь замешан. Они в это время совсем другим были заняты. У них своих дел хватало. Но… Существует некий туманный дядя, достаточно близкий к Главному и имеющий возможность влиять на его поступки. Понимаешь? Все эти кадровые перестановки могут сойти за раздачу новогодних слонов — ты покомандуешь, потом ты, а потом и ты. Вот вам и новоиспеченные герои войны. Хоть сейчас представляй к наградам и почестям. За один день они там много глупостей не натворят, а если даже и натворят, то вот уже и мальчик для битья готов. Штанишки свои генеральские с лампасиками спустил и к порке готов. Так вот, полез я по газетам поискать такого человека и, представь себе, нашел. Есть у Главного такой большой друг, в теннис любят вместе играть. Значительная фигура в Генштабе — Петр Иванович Щукин. Вместе с Главным заканчивал Академию имени Фрунзе, а потом некоторое время шел бок о бок. Затем что-то там у него не заладилось — честь, что ли, не той рукой отдал или просто козырнул не вовремя, не знаю, — но только оказался Щукин у Главного в подчиненных. Так вышло, тут уж ничего не поделаешь.

— Однако, — продолжал Проскурин, — если порыться в подшивках за последние два года, то можно заметить некоторые странные передвижения в армии, не особенно, в общем-то, оправданные. То одного человечка выдвинули, то второго, и большая, если не сказать подавляющая, часть из них так или иначе контактирует со Щукиным. Кстати, и Саликов тоже ставленник Щукина. Он одно время первой «шишкой» в Южной группе войск был, ну и, естественно, не с пустыми руками оттуда возвращался. И не только для Щукина, но и для Главного, само собой. Поэтому и попал на тепленькое местечко, на Кавказ. Тогда все сильно хотели быть суверенными, почти все южные республики поотделялись, отвечать вроде как особенно не за что. Опять-таки, если хронику посмотреть: там Саликов мелькнул, тут Саликов мелькнул. Правда, газеты ему много внимания не уделяли, но Щукин прямо-таки даже восторженно отзывается о своем протеже.

— И что?

— А в сентябре ветерок переменился, начались сезонные кадровые перестановки. Главный мягко, но настойчиво сдвигает фигурки вчерашнего «Санчо Пансы» и ставит на их места совсем других людей.

— Собирается снимать Щукина? — предположил Максим.

— Точно. И в газетки информация просочилась, мол, Главный вроде бы Щукина из Генштаба убрать решил. Якобы какой-то там перевод. Заметь, в октябре. А в ноябре и приказ вышел, только задержался почему-то, не подписали. И тут одно из двух: либо сам Щукин время попросил, либо что-то пообещал такое Главному, из-за чего тот его оставил.

— Ну, насчет Щукина не знаю, — хмыкнул Максим. — Я вроде слышал, что он мужик нормальный.

— Да нормальный-то он, может, и нормальный, — усмехнулся Проскурин, — но назови-ка мне хоть одного кристально чистого, принципиально честного офицера, который до Генштаба бы поднялся, к армейским делишкам руки не приложив. То-то. Такие, дорогой друг, на Колыме службу проходят, на дальнем-дальнем Севере. Таком дальнем, что дальше и некуда. Такая вот ситуация складывается. Я так думаю, Щукин смекнул, что убраться-то ему все-таки придется, и решил напоследок, при помощи Саликова, конечно, немножко денежек в карман положить. А Саликов понимает: полетит Щукин, полетит и он. У Главного появился новый фаворит, а у фаворита, соответственно, свои аппетиты. И все, скушают нашего Саликова без хлеба и соли. В общем-то, честно говоря, я только по верхушкам проскакал. Если все это дело аналитикам отдать, они вам такую картиночку маслом нарисуют, пальцы оближете.

— Так что ты предлагаешь-то? — непонимающе качнул головой Максим.

— А то же самое, что и раньше предлагал. Только шумиху надо поднять до самых небес. Когда вагончики вскрывать будем, обязательно надо прессу известить, телевидение. Пусть устроят вой, да такой, чтобы до Господа Бога докатился. Вот тогда главный вышибет Щукина пинком под зад. А ты, Максим, глядишь, из заместителей главного прокурора округа в главные попадешь. И меня, может быть, в Москву вернут. А Алексей у нас комэска получит. Ну и, естественно, живы будем и здоровы, что тоже немало.

— Немало, конечно, — откликнулся Максим. — А что насчет сегодняшнего вечера?

— A-а, насчет сегодняшнего вечера? По этому поводу я мыслю так: ты машину свою у развилки оставь, где-нибудь в кустах, а сам у полотна встань. Как только увидишь, что подменный; состав вышел на пути, сразу дуй в город. Если состав на Новошахтинск двинется, то там его и бери, а если в другую сторону, то в этом самом… Сахарно-Кобыльске… или как он там…

— Соколово-Кундрючинский, — поправил Максим.

— Во-во, в нем. Значит, лови состав, поднимай железнодорожную милицию, только предупреди, чтобы не звонили никуда. Выставляешь часовых, чтобы к составу никто и близко подойти не смог, а сам звонишь в газеты, на телевидение, куда угодно. Самое главное, народу побольше собери, А я заводом займусь. Колобков из ОМОНа приглашу, своих из местного отделения, короче, устрою Сулимо день Страшного суда.

— Понял, — кивнул Максим. — А пока что делаем?

— А пока не знаю, как вы, — зевнул Проскурин, — а я покемарю. Выйти нам надо часиков в восемь, а сейчас тринадцать часов. До семи вполне можно поспать. Кстати, — он посмотрел на Максима, — тебе тоже советую.

Тот усмехнулся:

— Ладно, посмотрим.

— Я надеюсь, товарищ капитан не будет возражать, — майор подмигнул Алексею, — если мы своим могучим храпом огласим окрестности?

— Да ладно, — усмехнулся летчик. — Спи давай.

— Вот и ладушки. — Проскурин вышел в коридор, принес стулья, улегся на них, подсунул под голову пальто, свернутое наподобие подушки, и моментально уснул.

Глава тридцать пятая

Он проснулся внезапно, резко вынырнул из сна, словно туго накачанный воздухом мяч из реки. За окном маячили два отливающих трупной бледностью глаза — фонарь и луна. Первый, безразлично-холодный, пялился на больничный двор, второй, расколотый на десяток неровных кусков голыми ветвями осины, заглядывал в окно. Проскурин пошевелился, помассировал пальцами затекшую шею, почувствовав, как слабая боль кольнула в висках. Майор громко зевнул и сел. Алексей дремал, привалившись к спинке кровати и свесив голову на грудь. Свет ночника наполнил палату странными тенями, густыми, будто манная каша. Проскурин медленно повернулся и посмотрел на Максима. Тот лежал — как и он сам — на трех стульях, но глаза полковника, темные от усталости и тревоги, были открыты.

— Пора? — почему-То шепотом спросил Максим.

Майор взглянул на часы и кивнул:

— Пора. Без пяти. Пока доберемся, пока то, пока се. Пора.

Максим быстро встал, отодвинул стулья к стене, потянулся. Все еще сидящий на своем прокрустовом ложе Проскурин порылся в кармане, вытащил измятую пачку «Стиморол», протянул приятелю.

— Будешь? Бери, не стесняйся. Во рту небось как полк гусар ночевал.

— Спасибо. — Максим взял брикетик, бросил в рот, принялся жевать. — Есть охота. Может, по дороге в твою коммунистическую столовую заскочим, перекусим?

— Нет. — Проскурин наконец встал и тоже принялся двигать стулья. — Нельзя.

— Почему?

— Никогда, полковник, не забывай о том, что может случиться. МОЖЕТ, усекаешь? Допустим, нарвемся мы на засаду. Не дай Бог, конечно, но предположим. Получить пулю в живот на полный желудок — верный перитонит. Стопроцентно летальный исход. Лучше помучиться от голода.

— Да ну тебя. Несешь чего-то…

— А ты как думал? — Проскурин повернулся и жестко посмотрел Максиму в глаза. — Если ты не готов к худшему — оставайся. Я пойду один.

— Да нет, готов, в общем-то. Просто слушать об этом неприятно. Знаешь, если уж случится — то случится, а смаковать сейчас…

— А я и не смакую, — перебил майор. — Я тебя накачиваю. Чтобы ты ухо востро держал.

— Уже проснулись? — окликнул с койки Алексей.

— А то, — хмыкнул Проскурин. — Ты что такой смурной-то, орел? Не рад, что ли?

— Чему радоваться?

— Скоро все закончится, — уверенно сказал Проскурин, потягиваясь.

Алексей подумал секунду:

— Знаешь, а ведь я что-то заметил…

— В смысле?

— Ну, на фотографиях. Что-то там есть. У меня даже возникло ощущение дежа вю.

— И что же это? — посерьезнел фээскашник.

— Не знаю. Никак не пойму.

Майор посмотрел на Максима, затем перевел взгляд на Алексея и махнул рукой.

— Ладно. Чего уж теперь. Пока нас не будет, посмотри, подумай. Потом расскажешь. И вот еще что, орел. Когда мы выйдем, стулья придвинь к двери. Если хлопчики Сулимо тебя найдут, то все равно не смогут войти бесшумно. Попробуй ручку подпереть. Вряд ли, конечно, они сюда сунутся, даже если найдут тебя, но все-таки… И нам спокойнее.

— А если придет Маринка уколы ставить? Загремит через эту мою баррикаду…

— Ну и хрен с ней, — философски заметил Проскурин. — Во-первых, ей поделом, во-вторых, пусть лучше она нос себе расквасит, чем ты пулю в голову получишь. У нее пройдет, у тебя — уже нет.

Максим засмеялся. Он хохотал и хохотал, сам пугаясь своего бесконечного, клокочущего в груди смеха, но не в силах был остановиться. Проскурин пару минут наблюдал за ним, затем вдруг резко шагнул вперед и наотмашь хлестнул полковника по щеке. Смех оборвался.

— Успокойся. Это нервное.

Максим кивнул:

— Спасибо. Извини, что-то я действительно волнуюсь малость. Все-таки первый раз в такую переделку влез.

— Если бы ты не волновался, я бы не взял тебя с собой. Человек, который совершенно не волнуется в подобной ситуации, — или даун от рождения, или идиот по жизни, потому что недооценивает противника. И то, и другое — опасно потенциально.

— А ты волнуешься?

— Еще как. Только меня учили держать себя в руках. Целых четыре года учили. — Проскурин еще раз потянулся, хрустнув суставами. — Ну что, тронулись?

— Да, пойдем, — согласился Максим.

— Удачи вам, — пожелал Алексей.

— Спасибо. Тебе тоже.

Глава тридцать шестая

Двое широкоплечих парней, сидящих в вишневой с металлическим отливом «восьмерке», переглянулись. Один из них вытащил из-под пиджака рацию и нажал кнопку «вызов».

— Общий вызов. Двойка вызывает всех.

— Первый на связи.

— Третий в эфире, прием.

— Пятый, жду.

— Седьмой здесь, прием.

— Двойка — всем. Путешествие.

Парень выключил рацию и бросил ее между сиденьями, на пачку «Лаки Страйк», на магнитофонные кассеты, на зажигалку.

— Все в порядке? Без срывов? — спросил без всякого выражения шофер.

— Без.

— В полночь? Ничего не меняется?

— Ничего.

— Отлично.

Код «Путешествие» означал, что Максим с Проскуриным вышли из больницы и направляются к машине. Ипатов не соврал, сказав, что Сулимо известны все шаги Проскурина. Так оно и было. Сейчас широкоплечие боевики занимали каждый свою, отведенную ему в предстоящей операции позицию.

Глава тридцать седьмая

Вдруг поднялся ветер, и, когда Максим с Проскуриным вошли в подлесок, у обоих появилось ощущение, будто вокруг них, то туг, то там, крадучись, шмыгают какие-то люди. Подлесок был довольно

жидким, порывы ветра покачивали сосны, и те издавали жуткий, леденящий душу скрип, шуршали ветви, а впереди нет-нет да и проносились поезда, отбивая на стыках равномерный, сводящий с ума монотонностью ритм. Словно бил в барабан полоумный пионер.

Перебравшись через железнодорожную линию, Проскурин кивнул Максиму:

— Все, стой здесь. Раньше двух они вряд ли начнут, но ты на всякий случай к часу будь наготове. Твой Паша, кстати, исполнительный парень? А то в самый ответственный момент поедет подлевачить, и останемся мы с тобой на бобах.

— Нет, будет ждать, — успокоил его Максим,

— Ну и ладушки тогда. Все, я пошел. Давай, удачи тебе. — Проскурин растворился в темноте.

Максим подивился, насколько тихо этот майор умеет ходить. А может быть, это ветер, шустрый полуночный жулик, крал звук шагов и уносил его в подарок ночи? Максим стоял и ждал, то и дело поглядывая на едва различимый в темноте циферблат, а мимо, примерно раз в полчаса, проносились электрички, озаряя лес сполохами теплого желтого света.



Паша, скучая, посматривал на сочащиеся мягким зеленым светом вмонтированные в приборную панель часы. Когда стрелки подползли кдвенадцати, он включил приемник и, настроившись на «Европу Плюс», откинулся в кресле. Солдат поерзал, устраиваясь поудобнее и жалея о том, что нельзя приоткрыть дверцу и почитать, когда вспыхнет в потолке яркая белая лампочка. Но нельзя — значит нельзя. Шеф строго-настрого наказал ему не светиться. В общем-то, и музыку не следовало бы включать, но, сидя в темноте, тишине и одиночестве, он бы просто подох с тоски. На дороге хоть машины посчитать можно, номера посмотреть, на числа позагадывать. А здесь, в густом ельнике, делать вообще было нечего.

Паша принялся отбивать такт рукой по соседнему сиденью, мурлыча себе под нос:

— Пристань твоей надежды ждет тебя, пристань твоей надежды…

И в этот момент в боковое окошко кто-то постучал. Солдат вздрогнул от неожиданности, повернул голову и заорал от внезапного, как удар молнии, испуга. Прямо на него сквозь стекло смотрела кошмарная харя: два выпученных глаза-окуляра и подсвеченный блекло-зеленым белый полуовал лица внизу. Тела существа он не видел, поскольку под восковобледным подбородком сразу начиналась чернота. Ощущение было настолько жутким, что глаза Паши расширились, а сердце провалилось куда-то в пятки. Неожиданно уродливая морда отпрянула в темноту, и только тогда солдат сообразил, что стучал человек, просто на голове у него прибор ночного видения, а тело затягивает облегающий черный комбинезон.

Паша уже хотел с облегчением перевести дух, когда стекло вдруг покрылось сетью мелких трещин и в нем образовалась аккуратная круглая дыра. Шофер даже не успел понять, что это пулевое отверстие и что пуля предназначена ему. Кусочек стали в латунной рубашке вошел ему между глаз. Пашу отбросило в сторону, на правую дверцу, он стукнулся затылком о ручку и застыл. Кузьмин продолжал напевать о пристани, появившейся на горизонте, и, вторя ему, заунывно плакал саксофон. А Паша лежал и смотрел в потолок стеклянными, невидящими глазами.



Проскурин, пригнувшись, прокрался к самой опушке и остановился, стараясь слиться с деревьями. Сейчас завод почти полностью был погружен в темноту, горел только один прожектор над основным корпусом. Вагоны, правда, стояли на месте, выделяясь светлыми боками на темном фоне леса. Автокраны казались уснувшими жирафами, рядом никого не было. Абсолютная тишина.

Проскурин присел на корточки.

«Отдыхают, должно быть, — подумал он. — Шутка ли? Наверное, пахали часов до десяти, а то и до двенадцати. И сегодня еще всю ночь предстоит. Да, скорее всего отдыхают».

Сцепив пальцы обеих рук в один крепкий кулак, он потянулся, хрустнув суставами, и в этот момент что-то тяжелое и жесткое обрушилось ему на спину. Напавший прятался где-то совсем рядом, однако майор не заметил его, и это было дурным знаком.

Проскурин, повинуясь привычке, втянул голову в плечи, резко вскинув руки, попытался найти лицо противника, но тот был настороже и сумел увернуться.

«Фокус не удался», — подумал Проскурин.

Он подался вперед и сделал кувырок, согнув дугой спину, приходя на нее легко, накатом, подминая широкоплечего под себя. Лежа поверх противника, фээскашник отточенным мгновенным движением вонзил локоть под ребра врага. Тот охнул, выдохнув Проскурину в самое ухо:

— Ты-ы-ы, сучара…

Проскурин рывком вскочил, развернулся и для верности ударил ногой в туманное, белесое пятно лица. В следующий момент он с удивлением отметил, что на голове широкоплечего темнеет прибор ночного видения, а тело едва различимо из-за комбинезона, черного, как сама ночь. Мысок его ботинка прошел вскользь по острому подбородку, стесывая губы и сминая переносицу. По идее, противник должен был схватиться за разбитый нос и с воем покатиться по рыхлому снегу, но идеи не всегда соотносятся с реальностью. Парень оказался крепким. Даже не застонал.

Проскурин еще не успел отступить, а каблуки тяжелых армейских бутсов уже врезались ему в грудь, точно под стык ребер, заставив диафрагму болезненно-плотно сжаться. Майор захрипел и пошатнулся, сгибаясь пополам. Сразу вслед за этим он увидел рифленую подошву, словно поезд надвигающуюся на лицо, а через мгновение мир взорвался ярко-желтыми огненными брызгами. Проскурин отлетел на пару метров и грохнулся в снег, ударившись спиной о крепкий, узлом, корень. Острая боль пронзила тело, будто копьем.

«Ребро! — подумал он. — Гадство, ребро сломал!»

Однако жалеть себя было некогда. Широкоплечий парнишечка явно соображал в драке не хуже его самого, а то и получше. Проскурин застонал, поднимаясь. Противник же не издал ни звука. Он все делал в сосредоточенном молчании.

Майор согнул руки в локтях, чуть ссутулился, защищая голову, и внимательно посмотрел на плечистого. Тот едва заметно пританцовывал на месте. Руки висели вдоль тела. Спокойно, расслабленно. Как ни старался Проскурин, а понять, на чем сосредоточен парень, не смог, и кинулся в атаку наобум, уходя обманным финтом влево и выбрасывая на поражение правую руку. Плечистый мгновенно преобразился. За неуловимую долю секунды он стал похож на дикого зверя, увидевшего, что долгожданная добыча наконец угодила в ловушку. Уверенно и легко парень парировал удар Проскурина, а затем ударил сам. Хлестко и невероятно сильно. Майор словно налетел на автобус. Ноги его обмякли. Воздух разом вырвался из ноющих легких. И тут же последовала серия в печень, потом два резких прямых в голову, а под конец, когда Проскурин уже начал валиться в снег, удар ногой в висок. В голове вспыхнул рой золотистых лампочек, и майор нырнул в спасительную темноту.

Глава тридцать восьмая

Вишневая с металлическим отливом «восьмерка» притормозила у приемного покоя травматологического корпуса третьей горбольницы. Двое молодцеватых парней в одинаковых темно-серых, почти черных, пальто и одинаковых же костюмах выбрались из машины, хлопнув дверцами, и огляделись. Один осмотрел двор, второй скользнул взглядом по окнам. В нескольких еще горел свет, но никто не любопытствовал, не курил, стоя у окна, никто не болтал, пялясь в темноту. Все было чисто, как и задумывалось. Подъездная дорожка тоже была пуста, если не считать пары безмолвных пикапов «скорой помощи».

Пара быстро переглянулась и зашагала к двери приемного покоя.

В то же время рядом со зданием прокуратуры остановился огненно-оранжевый «рафик» с белой полосой через весь борт. Из кабины выпрыгнул широкоплечий молодчик, сидевший за рулем, подбежал к двери и торопливо побарабанил костяшками пальцев по стеклу. Стоявший в закутке-аквариуме прапорщик перевел взгляд с экрана маленького телевизора на позднего посетителя и мотнул головой: «Что нужно?»

— Откройте! — потребовал широкоплечий. — Я по поручению Максима Леонидовича Латко.

Прапорщик кивнул и, выбравшись из-за консоли, пошел открывать.



Один из странных посетителей нажал на звонок, и по притихшему холлу больницы раскатился пронзительный, бьющий по нервам звук. Что-то среднее между воем автомобильного клаксона, свистом самолетного двигателя и звоном литавр. Прошло несколько минут, клацнул засов, и дверь открылась. На пороге стоял низенький коренастый парень в камуфляже и с дубинкой в руке. Предплечье его украшала повязка с надписью: «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ».

— Слушаю, — буркнул охранник.

— Мы из особого отдела штаба округа. — Оба плечистых продемонстрировали соответствующие документы. — Нам необходимо увидеть человека, лежащего в двенадцатом боксе на четвертом этаже.

— Сейчас. Дежурного врача позову.

— Хорошо.

Дверь захлопнулась, лязгнул засов. Через несколько минут все повторилось, только в обратном порядке.

— Вы в двенадцатый бокс? — спросил плотный высокий мужчина в бело-желтом халате, глядя на поздних гостей через толстые стекла очков, втиснутых в тонкую золотую оправу.

— Совершенно верно.

— Охранник сказал мне, что вы… служите в особом отделе штаба округа?

— Именно.

— Будьте любезны предъявить соответствующие документы.

Оба боевика молча показали удостоверения еще раз.

— Вы удовлетворены?

— Да, благодарю. Позвольте узнать, по какому вопросу вы здесь?

— По служебному, — хмуро ответил молчавший до сих пор шофер. — Может быть, вы все-таки позволите нам войти?

— В чем заключается ваше служебное дело? — не обращая внимания на последнюю фразу посетителя, поинтересовался доктор.

— Мы Узнали, что человек, лежащий сейчас в двенадцатом боксе, опасный преступник. Убийца, — ответил «второй».

— Что вы намерены с ним делать?

— В случае опознания заберем с собой.

— У вас есть постановление прокуратуры об аресте?

— Разумеется.

— Покажите, пожалуйста.

— Только если нам действительно придется его арестовать. Не раньше.

— Хорошо, но учтите, без предъявления ордера я не позволю прикоснуться к больному даже пальцем.

— Само собой, — кивнул широкоплечий.

— Пойдемте.

Они повернулись и зашагали через холл к лифтам. На ходу доктор кивнул охраннику:

— Саша, проводи нас, пожалуйста.

— Ага. — Низкорослый крепыш засеменил следом, поигрывая дубинкой в округлых мощных ладонях.



Прапорщик повернул ключ в замке и приглашающе приоткрыл дверь.

— Заходите, — он посторонился, пропуская визитера.

— Спасибо, — тот шагнул в фойе.

Прапорщик начал запирать дверь, продолжая говорить:

— Мне еще вечером показалось, что Максим Леонидович чем-то озабочен. Я подумал: может быть, у него что-то случилось, но… — Дежурный начал поворачиваться, и в ту же секунду широкоплечий ловко ткнул ему пальцем в нервный узел за ухом.

Прапорщик странно хрюкнул, ноги его подкосились, и он мешком рухнул на пол. Фуражка слетела с головы и покатилась в угол. Визитер подхватил тело и шустро оттащил за консоль. Уложив прапорщика лицом вниз, широкоплечий достал из кармана моток лейкопластыря и стянул пленнику руки за спиной. Затем так же аккуратно и быстро заклеил рот. Достав рацию, посетитель щелкнул тумблером и скомандовал коротко:

— Пятерка — Шестому. Все чисто.

Боковая дверца «рафика» распахнулась, и из нее выпрыгнул еще один боевик, одетый в черный комбинезон, легкую куртку и вязаную лыжную шапочку. За спиной Шестого на манер рюкзака были приторочены два коротких газовых баллона, в руке он держал изогнутый золотистый клюв ацетиленовой горелки. Пробежав через узенький тротуар, Шестой нырнул в предусмотрительно открытую Пятым дверь. Визитер, уже скинувший пальто, оказался в форме прапорщика. Сейчас он натягивал на предплечье замусоленную повязку. Протянув Шестому ключи, боевик сообщил:

— Второй этаж. Третья дверь справа. Табличка на двери.

Тот кивнул и запрыгал по затененной лестнице на второй этаж. Пятый быстро запер входную дверь, еще раз внимательно оглядел пустынную улицу и, оставшись довольным, направился в «аквариум». Усевшись на крутящийся стул, он уперся локтями в консоль и уставился в крохотный экранчик телевизора…

Глава тридцать девятая

…Приходил он в себя медленно, в висках пульсировала тупая ноющая боль, глаза болели жутко, и все тело ломило, словно на нем отплясывали чечетку умелые стэписты, причем азартно, со вкусом.

Проскурин попытался повернуть голову и застонал от полыхнувшей в голове жгучей волны.

— Дайте воды товарищу майору, — произнес кто-то.

И тогда Проскурин открыл глаза. Он лежал прямо на полу в обширном полупустом кабинете: кое-как покрашенные стены, на потолке дешевая люстра, бетонный пол, затянутый линолеумом, и огромный, как аэродромное поле, стол.

Проскурин пошевелился. Кто-то подошел справа и протянул стакан воды.

«Спасибо, перебьюсь», — хотел выдохнуть майор, но язык не слушался. Во рту было сухо. Попить все-таки пришлось. Проскурин взял стакан и заметил, как сильно дрожит рука. Жидкость едва не выплескивалась через край. Сделав несколько жадных глотков, он поставил стакан рядом с собой на пол, подтянулся, сморщившись от боли в голове, и сел, привалившись спиной к стене, поджав к груди согнутые в коленях ноги. Только после этого ему удалось осмотреться.

Одного из присутствующих майор узнал сразу. Это был тот самый парень, которого он ударил дверцей ипатовского «жигуленка» у сквера. Переносица широкоплечего все еще была припухшей, под глазами темнели синяки. Рядом с ним возвышались еще двое таких же высоких, плечистых, массивных ребят. Все они были одеты в обычные гражданские костюмы и пальто. На плече у каждого висел «кипарис» с толстой насадкой глушителя на крохотном стволе.

За широким столом по-домашнему вольготно расположились двое. Плечистый, крепко сбитый человек с тяжеловатым подбородком, почти лысый, как и сам Проскурин, с узенькой полоской волос, тронутых сединой. Одет он был также в гражданский костюм, но дорогой, стильный, темно-синий в тонкую полоску. Мужчина спокойно поглаживал лежащий на столе «ПМ». Рядом — этого Проскурин узнал сразу — сидел Сулимо. Правда, одет капитан был в форму. С погонами, шевронами и прочим, все как положено. Убийца развалился на стуле, забросив за спинку левую руку, и покачивал мыском сапога. Он тоже смотрел на Проскурина, но с улыбочкой, жестко.

Слева у стены, заложив руки за спину, стоял молодой полковник лет тридцати пяти, не больше. У двери возвышался еще один охранник, точная копия троих первых — даже лицами они были похожи, — тот самый, что подавал пленному воды.

Проскурин подумал, затем кивнул на плечистых и обратился к лысоватому, безошибочно угадав в нем главного:

— И много у вас таких костоломов?

— Достаточно, — улыбнулся тот. — Я рад, что вы пришли в себя, Валерий Викторович. Очень приятно с вами познакомиться. Алексей Михайлович Саликов. — Он не поднялся, руки не подал, просто произнес имя, фамилию и отчество тихим, спокойным голосом. Ни звания, ни чина. Понимал, что Проскурину и так все известно о нем. Вздохнул, улыбнулся едва заметно тонкими губами: — Что ж это вы, Валерий Викторович, так неосторожно? Вроде бы оперативник, должны понимать: лес — штука предательская. В лесу нужно быть особенно осмотрительным.

— Ага, поучите, поучите, — буркнул Проскурин, полез в карман, достал сигареты и закурил.

В комнате повисло тяжелое молчание.

— Ну и на кой вы меня сюда притащили? — первым не выдержал Проскурин, глубоко затягиваясь сигаретой. — Алексея, насколько я понимаю, вам не удалось найти, полетную карту тоже. И потом, не думаете же вы, что я полез сюда без подстраховки? Мой друг в курсе всех дел, и если я не появлюсь в определенное время в назначенном месте, он поймет, что со мной случилось, и поднимет тревогу.

— Это который друг, простите? — спокойно усмехнулся Саликов. Хоть он и задавал вопрос, в тоне его вопроса не слышалось. Зато слышалось в нем какое-то безграничное спокойствие и даже легкое безразличие. — Ваш шофер Павел Бортник? Смею заверить, он уже не ждет ни вас, ни кого-либо другого. Или, может быть, вы имеете в виду Максима Леонидовича Латко, который остался караулить у железнодорожной ветки? Не стоит о нем волноваться. Я отправил людей, и через пару минут Максим Леонидович присоединится к нашей скромной компании. Или вы говорите о том самом друге, который отдыхает на четвертом этаже травматологического отделения третьей горбольницы в боксе номер двенадцать?

Проскурин почувствовал, как в животе у него ворочается холодный мокрый ком. Вот теперь ему стало страшно, по-настоящему. Майор понял, что они проиграли по всем статьям.

— Во всяком случае, — пробормотал он, гася окурок об пол, — полетную карту вы так и не нашли.

— А полетная карта, вместе со всеми остальными бумагами, разумеется, в сейфе у Максима Леонидовича, — все с тем же спокойствием добавил Саликов. — Как видите, Валерий Викторович, ваш друг, Иван Давыдович Ипатов, не напрасно предупреждал вас: мы знаем о каждом вашем шаге.

— У него что, микрофон на теле был? — усмехнулся Проскурин. — Надо же, этого я от Ивана не ожидал. — Он чуть было не добавил матерное ругательство, но подумал вдруг, что сказать подобное при этих людях значило бы унизить себя, а ему не хотелось унижаться. Даже перед смертью.

— Ну зачем же так, Валерий Викторович? — вздохнул Саликов. — Вы слишком плохо думаете о людях. Все куда проще. У нас очень хорошая аппаратура. Борис Львович, — он повернулся к капитану, — могу я вас теперь так называть? Вы ведь уже почти гражданский человек.

— Ну разумеется, Алексей Михайлович, — скрипуче ответил тот и улыбнулся в ответ.

— Замечательно. В таком случае, Борис Львович, покажите, пожалуйста, Валерию Викторовичу то, о чем мы говорим.

— Конечно. — Сулимо наклонился и достал откуда-то из-под стола небольшой магнитофон, подсоединенный к какой-то странной коробочке, и длинный, похожий на милицейскую дубинку, микрофон. — За сотню метров можно услышать, как муха летит, — пояснил Сулимо.

— Видите, — Саликов улыбнулся, точнее, это было слабое подобие улыбки: чуть дрогнули и приподнялись кверху уголки губ, — как выяснилось, Иван Давыдович не заслужил ваших упреков. Он дал вам несколько дельных советов, снабдил надлежащей документацией. Подлинной, заметьте, подлинной. Вы должны быть ему благодарны.

— Ага, уже. Сейчас заплачу, — зло хмыкнул Проскурин. — Подождите, вот только слез поднакоплю.

Саликов внимательно посмотрел на него, а потом снова улыбнулся:

— Но это еще не все. Думаю, вам, Валерий Викторович, известно: даже самая тщательная и профессиональная «наружка» может быть раскрыта. Нам это известно не хуже, чем вам. Потому-то мы и предприняли кое-какие меры предосторожности. Нож, пожалуйста.

— Что? — не понял Проскурин.

— Нож дайте, пожалуйста, Валерий Викторович, — повторил Саликов невозмутимо.

И вдруг майор все понял. Какой же он дурак! Это же надо быть таким идиотом!..

— Помогите Валерию Викторовичу, ребята…

Двое широкоплечих шагнули вперед, схватили

Проскурина под руки и вздернули, словно на дыбу, заламывая локти к лопаткам. Третий ловко обшарил карманы, достал стреляющий нож и почтительно положил на стол, а затем фээскашника усадили на прежнее место. Проскурин, криво усмехаясь, помассировал мышцы, суставы.

— Валерий Викторович, неужели вы думаете, что эти ребята настолько непрофессиональны, что вот так, за здорово живешь, подставят затылок под удар? — Говоря это, Саликов взял со стола нож, нажал на какую-то невидимую выпуклость на рукояти, и одна из «щечек» легко скользнула в сторону. Алексей Михайлович подцепил крохотный барабанчик микрофона и осторожно покрутил в пальцах. — Чудесная штука. Дает очень чистый сигнал. А вот и… — за микрофоном последовала темная, матово блестящая горошина —…радиомаячок. И вся эта техника работает, представьте себе, всего-навсего от двух обычных батареек-«пальчиков».

Проскурин сплюнул на пол. Черт возьми, а ведь он совершенно забыл о ноже. Привык к нему, как привыкают к авторучке, зажигалке или коробку спичек.

— Так что, уважаемый Валерий Викторович, — продолжил Саликов, — если бы вы попытались воспользоваться этим чудесным стреляющим ножом по прямому назначению — ничего бы не вышло…

Майор усмехнулся и покачал головой:

— А вы, оказывается, позер, Алексей Михайлович.

Тот легко, почти по-дружески засмеялся:

— Ай поймали, Валерий Викторович, поймали. Не скрою, мне приятно еще раз посмаковать отменную работу, а она, согласитесь, все-таки была отменной. К тому же появились первые зрители…

— Одного не пойму. Если вы знали, где я нахожусь и что делаю, если знали, где полетная карта, если знали, где Алексей, чего ж вы нас сразу-то не убили? Зачем устроили весь этот спектакль с беготней?

— Всему свое время. Подождем Максима Леонидовича. Не хочется объяснять дважды одно и то же.

Глава сороковая

…Алексей, сидя по-турецки на больничной койке, в который уже раз рассматривал фотографии. Глянцевые карточки с изображенными на них вагонами, кранами, танками, кирпичными стенами углеперерабатывающего комбината, проплывали в желтом пятне света. Одно и то же. Все одно и то же. Вагоны, люди, краны. Краны, вагоны, люди. Что же заметил он неосознанно? Что встревожило его? Что же во всем этом было… не так?

Алексей нахмурился. Он как раз перекладывал очередную карточку, когда в коридоре заурчали двери лифта, и сразу же вслед за этим больничную тишину нарушил звук шагов. Алексей прислушался. Сердце его учащенно забилось, предчувствуя самое худшее. На секунду шаги стихли. В коридоре кто-то заговорил, глухо, неразличимо. Слов было не разобрать. Алексей сбросил ноги с койки, встал. Он выглядел, как человек, впавший в прострацию: неподвижный взгляд, застывшие, словно замерзшие, мышцы лица, на котором отпечаталось нестираемое выражение тревоги.

Фотографии рассыпались по полу, образовав пестрый глянцевый асимметричный узор. Шаги послышались вновь. Люди направлялись к двенадцатому боксу. Сомнений не было. Теперь Алексей четко осознал: вопреки уверениям Проскурина убийцы отыскали его и пришли, чтобы подвести итоги трехдневной гонки…



Доктор шел первым. За ним двигались боевики. Замыкал процессию низкорослый охранник, помахивающий дубинкой, в любой момент готовый пустить ее в ход.

Коридор четвертого этажа был совершенно пуст. Больные давно спали, «сестра милосердия», судя по всему, отправилась поболтать с подружками.

Доктор остановился у стола и несколько раз постучал по пластику ключами. Раздражающе сухой и громкий до невообразимости тупой звук раскатился по этажу и медленно умер в больничной тишине.

— Черт знает что, — возмущенно пробухтел себе под нос доктор. — Где она ходит?..

Они быстро зашагали по коридору мимо палат, казенных дверей и безразлично крашенных стен. Перед боксом номер двенадцать все четверо остановились.

— Это здесь, — пояснил врач, нажимая на ручку двери. Та качнулась, ударившись обо что-то твердое, и с легким щелчком вернулась в исходное положение.

— Постучите, — резким, почти категоричным тоном приказал Второй.

— А почему бы вам самому…

— Стучите!

— Слушайте, а по какому, собственно, праву вы…

Договорить он не успел. Холодный, жгущий кожу металл уперся ему под нижнюю челюсть.

Охранник рванулся на подмогу, вскидывая в широком замахе палку, намереваясь врезать этим двоим, которые, кстати, сразу ему не понравились, но стоящий в двух шагах убийца мгновенно выхватил из кармана пистолет и впечатал ребристую рукоять точно в приплюснутую переносицу. Как раз между раскосых недобрых глаз. Охранник отлетел к противоположной стене. Дубинка выпала у него из рук. Боевик, почти не целясь, два раза нажал на курок. Срез глушителя расцвел желто-алым узким цветком, и на камуфляжной куртке охранника расплылось большое бурое пятно. Стреляные гильзы запрыгали по линолеуму. Охранник скрючился, поджав колени к подбородку, всхлипнул совсем по-детски и застыл. Врач с ужасом смотрел на неподвижное тело, на валяющуюся посреди коридора, глупо ловящую черными лакированными боками свет люминесцентных ламп резиновую дубинку, на водянистую, красновато-постную лужицу, быстро вытекающую из-под рифленых подошв высоких армейских бутс, на повисшие в полуметре от пола едва заметные капельки брызг и молчал.