— Отвали, кретин, — ледяным тоном произнесла Жужка на идеальном английском.

Циглер едва не подпрыгнула от удивления и предостерегающим жестом прикоснулась к руке подруги.

— Слыхали, парни? Они го-ордые! Хорош ломаться, лучше выпейте.

Рыжий взял у приятеля бутылку пива и протянул Ирен.

— Спасибо, не надо, — по-английски ответила она.

— Как хочешь.

Его тон показался Циглер слишком уж добродушным, и она напряглась, краем глаза наблюдая за двумя другими.

— Может, ты выпьешь, грязная потаскуха? — зловещим шепотом поинтересовался заводила у Жужки.

Ирен сжала руку словачки, и та промолчала, поняв реальность угрозы.

— Язык проглотила? Или он тебе нужен, чтобы людей оскорблять и лизать всякую дрянь?

С террасы одной из таверн донеслась громкая музыка. Циглер поняла, что их не услышат, как бы громко они ни орали.

— Для лесбиянки ты чертовски хороша, — лениво протянул рыжий, шаря взглядом по телу Жужки.

Его приятели замерли в ожидании. Прихвостни. Ведо́мые… Или так надрались, что не способны реагировать. Интересно, сколько часов они пьют? Ответ на этот вопрос был достаточно важен. Ирен переключила внимание на вожака. Англичанин был полноват и уродлив, прядь волос падала на глаза, очки с толстыми стеклами и длинный острый нос придавали ему сходство с гадкой крысой. На нем были белые шорты и смешная майка с надписью «Манчестер Юнайтед».

— Может, сменишь разок ориентацию, а, красотка? Отсасывала когда-нибудь у мужика?

Жужка не шелохнулась.

— Эй, я с тобой говорю!

Ирен поняла, что разговорами придурки не ограничатся и добром дело не кончится, и лихорадочно обдумывала ситуацию. Приятели заводилы были выше и крепче, выглядели неповоротливыми и не слишком шустрыми. К тому же они много часов предавались возлияниям, что не могло не отразиться на рефлексах. Ирен сказала себе, что тупица с челкой опасней других, кроме того, у него может быть нож или заточка. Не вовремя она оставила свой баллончик в гостинице.

— Отстань от нее! — рявкнула она, отвлекая внимание от Жужки.

Англичанин резко повернулся. Его маленькие глазки выражали лютую злобу, хотя взгляд был мутным от спиртного. Тем лучше.

Она должна подманить его поближе.

— Заткнись, дурища! Не лезь!

— Fuck you, bastard, — намеренно грубо ответила она.

Парень так изумился, что даже рот разинул. При других обстоятельствах его гримаса могла бы показаться уморительной.

— Ч-ч-что-о т-ты сказала?

Его голос напоминал змеиное шипение и дрожал от ярости.

— Fuck you, — очень громко повторила она.

Дружки рыжего сдвинулись с места, и в мозгу Ирен прозвучал сигнал тревоги. Внимание! Возможно, они не настолько пьяны, раз просекли, что ситуация меняется.

Маленький толстяк сделал шаг в сторону Циглер и, сам того не ведая, вошел в ее зону. «Ну же, давай, действуй, — подумала она, только подумала, а показалось — произнесла вслух. — Вперед…»

Англичанин замахнулся для удара. Он был пьяным, тучным, но быстрым. И рассчитывал на эффект внезапности. Это могло пройти — с кем-нибудь другим, но не с ней. Циглер ушла в сторону, размахнулась и ударила ногой по самой уязвимой части мужского тела. Бац — точно в цель! Рыжеволосый мерзавец завопил от боли, колени у него подломились, и он упал на черный песок. Ирен увидела, что двое других готовы напасть, и приготовилась к отпору, но тут Жужка брызнула слезоточивым газом в лицо тому, кто оказался на ее пути. Он заорал, согнулся пополам и прикрыл глаза ладонями. Третий взвешивал шансы, не зная, на что решиться. Циглер воспользовалась передышкой, чтобы заняться зачинщиком ссоры. Он уже поднимался на ноги, и Ирен не стала ждать — вцепилась мертвой хваткой в его запястье и начала выкручивать, как учили в школе жандармерии, пока не заломила руку за спину. Останавливаться нельзя: если она даст этим кретинам прийти в себя, они пропали. Раздался хруст сломанной кости, парень взревел, как раненое животное, и тогда Ирен его отпустила.

— Она сломала мне руку! Треклятая гадина, паскуда лесбийская! — хныкал он, укачивая покалеченную конечность.

Циглер уловила движение справа, повернула голову — и напоролась на кулак. От удара ее голова откинулась назад, она почувствовала себя, как боксер в состоянии грогги. Третий бандит. Он все-таки решился. Оглушенная Ирен упала на песок, тут же получила пинок ногой по ребрам и перевалилась на бок, ожидая продолжения, но этого не случилось.

Она подняла голову и увидела, что Жужка оседлала ее обидчика и не дает ему двинуться, но второй — он все еще моргал и лил слезы — почти пришел в себя и мог напасть. Она вскочила и ударила его в солнечное сплетение; он задохнулся, покачнулся, и Жужка толкнула его на песок. Коротышка не сдавался. Он бросился на Циглер, держа в здоровой руке нож: лезвие на миг блеснуло в лунном свете. Она легко уклонилась, поймала англичанина за сломанную руку и потянула.

— А-а-а-а! — завопил он и снова рухнул в песок на колени.

Девушка отпустила мерзавца и схватила Жужку за руку:

— Смываемся, быстро!

И они рванули, как сумасшедшие, к свету, музыке и стоявшему у таверны мотороллеру.



— Синяк будет просто загляденье, — сказала Жужка, осторожно погладив распухшую бровь подруги.

Циглер разглядывала лицо в зеркале, висящем над раковиной в ванной. На месте удара появилась разноцветная — от горчично-желтого до лилового — шишка размером с голубиное яйцо, кожа вокруг глаза приобрела цвета побежалости.

— Очень вовремя — отпуск заканчивается, я выхожу на работу!

— Подними левую руку, — велела Жужка.

Подруга подчинилась и скривилась от боли.

— Здесь больно?

— Ай!

— Возможно, сломано ребро, — сказала словачка.

— Да нет, не думаю.

— Неважно. Обещай, что сходишь к врачу.

Циглер кивнула в знак согласия и не без труда натянула майку.

Они вернулись в комнату, Жужка открыла мини-бар, достала два шкалика водки «Абсолют» и две бутылки фруктового сока.

— Раз уж в этом крысятнике невозможно прогуляться, не нарвавшись на хулиганов, мы выпьем здесь. Это успокоит боль. Кто будет трезвее, дотащит другую до кровати.

— Заметано.



Его разбудил телефонный звонок. Он заснул на диване, не закрыв балконную дверь. На мгновение ему показалось, что из сна его вырвал шум дождя, но телефон зазвонил снова, он сел и протянул руку к низкому столику. Телефон жужжал и вибрировал, как назойливое насекомое. Рядом стоял стакан с недопитым «Гленморанджи».

— Сервас.

— Мартен? Это я… Разбудила?

Голос Марианны… Усталый, как у человека, который успел выпить и вот-вот сорвется.

— Они отправили Юго в тюрьму. Ты в курсе?

— Да.

— Проклятье! Так почему же ты меня не предупредил?

В этой фразе прозвучал не гнев — ярость.

— Я собирался, Марианна… правда… но потом… забыл…

— Забыл? Черт бы тебя побрал, Мартен! Мой сын в камере, а ты забыл!

Сервас покривил душой. Он действительно хотел позвонить, но колебался, а потом заснул, потому что совершенно вымотался.

— Послушай, Марианна, я… я не думаю, что он виновен… я… ты должна мне доверять, я найду убийцу.

— Доверять тебе? Я ничего не понимаю… Мысли путаются, я схожу с ума от мыслей, все время представляю себе Юго — он там совсем один, и это невозможно пережить. А ты… ты забываешь позвонить, ничего мне не говоришь, ведешь себя как ни в чем не бывало, позволяешь следователю запереть моего сына, уверяя меня в его невиновности… Как я могу доверять тебе?

Сервас хотел что-нибудь сказать, оправдаться, но он знал, что делать этого не стоит. Не сейчас. Бывает время для спора и оправданий — и время для молчания. В прошлом он совершил эту ошибку — хотел оправдаться любой ценой, оставить за собой последнее слово. Такая тактика не работает. И никогда не заработает. Он усвоил урок… И промолчал.

— Ты слушаешь?

— Только это и делаю.

— Пока, Мартен.

Она отсоединилась.

Понедельник

19

Риски

В понедельник утром Сервас отправился в морг за результатами вскрытия. Полупрозрачные стекла. Запах чистящих средств. Длинные гулкие коридоры. Прохлада. За одной из дверей кто-то рассмеялся, потом наступила тишина, майор снова остался один на один со своими мыслями и продолжил спускаться на цокольный этаж.

Сервас вспоминал маленького мальчика, который приплясывал и бегал кругами вокруг матери. Приплясывал и смеялся в лучах солнца. И его мать тоже смеялась.

Он прогнал воспоминание и прошел в автоматически раздвигающиеся двери.

— Приветствую вас, майор, — сказал Дельмас.

Мартен бросил взгляд в сторону высокого прозекторского стола, на котором лежало ее тело. С того места, где он стоял, был четко виден красивый профиль Клер Дьемар. Правда, патологоанатом аккуратно вскрыл черепную коробку, и серое вещество мозга блестело в свете неоновых ламп. Та же участь постигла и тело, разрезанное в форме буквы «игрек». Рядом, на подстилке, в герметически закрытых емкостях плавали внутренние органы. Все остальное было выброшено в бак для анатомических отходов.

Сервас подумал о матери.

С ней поступили так же. Он отвел взгляд.

— Итак, — произнес розоволицый голубоглазый коротышка, — вас наверняка интересует, умерла ли она в собственной ванне? Должен заметить: утопленники — настоящая проблема, а с теми, что утонули в ванне, просто беда.

Сыщик послал Дельмасу вопрошающий взгляд.

— Диатомовые водоросли, — пояснил тот. — Их полно в реках, озерах и океанах… Когда человек вдыхает воду, они распространяются по всему организму. На сегодняшний день водоросли — лучшее доказательство утопления. Плохо то, что пресная водопроводная вода крайне бедна диатомовыми; понимаете, о чем я?

Патологоанатом снял перчатки, выбросил их в урну и пошел к автоклаву мыть руки.

— Следы ударов трудно толковать из-за утопления; хорошо еще, что тело недолго пробыло в воде.

— Значит, следы ударов есть? — переспросил Сервас.

Дельмас показал на собственный затылок розовой пухлой ладонью в мыльной пене.

— Гематома на темени и отек мозга. Удар нанесен с большой силой, тяжелым предметом. Он мог оказаться смертельным, но я склонен считать, что жертва утонула.

— Склонны считать?

— Как я уже сказал, дать точное заключение в случае утопления всегда непросто. Возможно, анализы скажут нам больше. Если содержание стронция в крови сильно отличается от нормы и близко к уровню содержания его в воде, где нашли тело, мы можем практически на сто процентов быть уверены, что жертва умерла в этой чертовой ванне…

— Угу.

— То же относится к трупным пятнам: пребывание в воде замедлило их образование. Гистологическое исследование мало что дало…

Дельмас выглядел очень раздосадованным.

— А фонарик? — спросил Сервас.

— В каком смысле?

— Что вы об этом думаете?

— Ничего. Объяснять — ваше дело. Я оперирую фактами. Она запаниковала и отбивалась так отчаянно, что веревки оставили на теле глубокие раны. Вопрос в том, когда именно это произошло. Вот почему я исключаю предположение о смертельном ударе по черепу…

Уклончивость эксперта начала утомлять сыщика. Дельмас был очень компетентным специалистом, но уж слишком осторожен.

— Мне бы хотелось получить заключение, чуть более…

— Точное? Я составлю официальный документ, как только будут готовы анализы, а пока я на девяносто пять процентов уверен, что в ванну она попала живой и там же и утонула. Не так мало, учитывая обстоятельства, согласны?

Майор представлял себе панику молодой женщины, ужас, разрывающий ее грудь при виде подступающей воды, удушье — он испытывал такое же в тот декабрьский день, когда едва не умер в накинутом на голову пластиковом пакете. Майор думал, насколько бесчувственным был человек, наблюдавший, как умирает Клер. Патологоанатом прав: интерпретировать факты — работа полиции. Сервас понимал — он имеет дело с незаурядным убийцей.

— Кстати, вы читали газету? — поинтересовался Дельмас.

Сервас бросил на него непроницаемый взгляд. Он помнил статью, которую прочел в палате Элвиса. Врач взял со столика экземпляр «Ла Депеш» и протянул сыщику.

— Страница пять. Вам понравится.

Мартен листал газету, нервно сглатывая. Долго искать не пришлось — заголовок был набран крупным шрифтом. «Гиртман пишет полиции». Черт, черт, черт! Статья была короткой, всего несколько строк. В ней говорилось о мейле «майору Сервасу из уголовной полиции» от кого-то, кто назвался Юлианом Гиртманом. «По словам нашего источника в полиции, на этом этапе невозможно достоверно установить, идет речь о „швейцарском убийце“ или о самозванце…» Автор процитировал фразу из более ранней статьи: «…майор Сервас — тот самый полицейский, который зимой 2008–2009-го расследовал сен-мартенские убийства». Мартен с трудом сдерживал гнев.

— Гениально, да? — бросил врач. — Хотел бы я знать, какой придурок слил информацию. Но протекло явно у вас.

— Мне пора, — сказал Сервас.



Эсперандье слушал «Knocked Up» Kings of Leon, когда Сервас резко распахнул дверь отдела.

— Кажется, кто-то очень зол…

— Пошли.

Эсперандье посмотрел на шефа. Понял, что вопросов лучше не задавать, снял наушники и встал. Мартен успел выйти из комнаты и стремительно направился по коридору к кабинету начальства. Они миновали противопожарную дверь, закуток для посетителей с кожаными банкетками и ворвались в секретариат.

— У него совещание! — сообщила им в спину одна из служащих, но Сервас и не подумал остановиться.

— …адвокаты, нотариусы, оценщики… Действовать нужно деликатно, но важно ничего не упустить. — Стелен обращался к сотрудникам подразделения финансовых расследований. — Я занят, Мартен.

Сервас подошел к длинному столу, поздоровался с присутствующими и положил перед директором открытую на пятой странице газету. Стелен наклонился и прочел заголовок, взглянул на Серваса, и сыщик понял, что шеф в бешенстве.

— Мы закончим позже, господа.

Четверо сотрудников поднялись и вышли, наградив Серваса озадаченными взглядами.

— Протекает наверняка у нас. — Майор решил взять быка за рога.

Дивизионный комиссар был в рубашке с закатанными рукавами. Он открыл все окна, чтобы впустить свежий утренний ветер — кондиционер не работал уже несколько дней, — и шум бульвара проник в комнату.

— Есть предположения, кто это может быть? — спросил Стелен.

Стоявший в углу факс то и дело выдавал сообщения — дивизионный комиссар всегда держал его включенным. Сервас не стал отвечать, он уловил тональность и понял предостережение: никаких бездоказательных обвинений… Он невольно сравнивал своего нынешнего начальника с его предшественником, дивизионным комиссаром Вильмером. У того была тщательно подстриженная козлиная бородка и намертво приклеенная к губам улыбочка — вроде хронического герпеса. В костюмах и галстуках он всегда руководствовался максимой nec plus ultra.[79] Сервас считал Вильмера живым доказательством того, что дурак может вскарабкаться наверх и занять важный пост, если его начальники — такие же идиоты. Атмосфера на прощальной вечеринке по случаю ухода Вильмера была холодной и напряженной, а аплодисменты после речи — жидкими. Стелен пришел без галстука, в рубашке с закатанными рукавами и держался в сторонке. Он очень внимательно наблюдал за своей будущей группой, а майор поглядывал на него и пришел к выводу, что новый патрон сразу понял, как долго ему придется исправлять огрехи предшественника. Сервасу очень нравился Стелен — отличный, поработавший «на земле» полицейский, а не технократ, встающий в защитную позу при малейшем намеке на опасность или риск.

Стелен обернулся, взял газету — ту самую, что принес Сервас, — и положил на стол. Значит, успел прочесть с утра пораньше.

— В одном я уверен, — сказал майор, — это не Венсан и не Самира, им я полностью доверяю.

— Это значительно сужает вероятности, — откликнулся Стелен.

— Именно так.

Вид у патрона Серваса был мрачный.

— Что ты предлагаешь?

— Запустим информацию — так, чтобы знал только он. Дезу… Если завтра она появится в газетах, убьем двух зайцев: получим подтверждение, что это действительно он, сможем дать официальное опровержение, а заодно дискредитируем писаку и его источник…

Мартен не назвал имени, хотя знал, что они с дивизионным комиссаром думают об одном и том же человеке. Стелен кивнул:

— Идея интересная… Какую информацию ты хочешь запустить?

— Она должна быть правдоподобной, чтобы человек заглотнул наживку… и достаточно важной, чтобы пресса захотела о ней написать.

— Ты только что был у судебного медика, — подал голос Эсперандье. — Можно намекнуть, что Дельмас обнаружил важную улику, которая полностью оправдает парня.

— Нет, — возразил майор. — Так мы поступить не можем. Зато можем сообщить, что в доме Клер Дьемар нашли диск Малера.

— Но его действительно нашли, — удивился Стелен.

— Вот именно. В том-то и хитрость. Мы не сообщаем подлинного факта и в нужный момент с чистой совестью опровергнем его, заявив, что в доме жертвы не было и следа записи Четвертой симфонии — не уточняя, что нашли совсем другой диск… — Сервас криво ухмыльнулся. — Предположение, что в деле Дьемар присутствует след Гиртмана, будет дезавуировано, а журналист, опубликовавший псевдосенсацию, надолго утратит доверие. Совещание с группой через пять минут.

Он пошел к двери, но шеф остановил его:

— Ты сказал «след Гиртмана»? Считаешь, он существует?

Сервас посмотрел на своего патрона, пожал плечами, изображая неведение, и вышел.



Далекие раскаты грома, жара, застывший воздух и серое небо. Казалось, что все вокруг ждет чего-то, замерев, как мушка в янтаре. Риги и поля выглядели покинутыми, заброшенными. Около 15.00 он остановился пообедать в придорожном заведении, где посетители шумно обсуждали способности игроков национальной сборной по футболу и компетентность ее тренера. По разговорам Сервас понял, что следующий матч команда будет играть с мексиканцами, и почти готов был спросить, насколько силен соперник, но воздержался. Собственный внезапный интерес к чемпионату удивил его; он понял, что питает тайную надежду на скорый вылет французской сборной, тогда можно будет наконец заняться чем-нибудь полезным.



Сыщик так глубоко погрузился в раздумья, что не заметил, как въехал на мощенные булыжником улицы маленького городка. Он вспомнил разговор в ресторане и с изумлением осознал, что все произошло за несколько часов, в пятницу вечером, во время матча по футболу, когда вся страна сидела у телевизоров. Они должны копать, держа в уме эту хронологию. Нужно сконцентрироваться на том, что случилось незадолго до начала, и тщательно восстановить последовательность событий. Ему следует танцевать «от печки», то бишь от паба, откуда Юго ушел за несколько минут до совершения убийства. Сервас был практически уверен, что человек, которого они разыскивают, выбрал время и место совершенно осознанно. Точный расчет времени играет ключевую роль. Сервас поставил машину на стоянку на маленькой площади под платанами, выключил двигатель и посмотрел на террасу паба. Все столики заняты. Юные лица. Студенты и студентки. Как и во времена его учебы, девяноста процентам клиентов меньше двадцати пяти лет.



Марго Сервас взяла себе стаканчик безвкусного кофе из автомата в холле, всыпала лишнюю порцию сахара, прихваченную в буфете, надела наушники — сигнал окружающим «отвалите!» и бросила незаметный взгляд на трио Давид-Сара-Виржини: они стояли на другом конце заполненного людьми шумного холла. Девушка следила за ними, прикусив нижнюю губу и делая вид, что изучает доску объявлений. Среди прочих там висели сообщения: «Студенческая ассоциация Марсака устраивает 17 мая Бал конца года» и «Франция — Мексика, трансляция на огромном экране, 17 июня, 20 ч. 30 мин., корпус „Ф“ факультета естественных наук. Приходите все: пиво и носовые платки гарантируем!» Кто-то приписал ниже толстым красным фломастером: «ДОМЕНЕКА — В БАСТИЛИЮ!» Разговор между троицей был очень оживленным; они то и дело оглядывались, заставляя Марго нервничать и сожалеть, что она не умеет читать по губам. Когда Сара посмотрела в ее сторону, девушка быстро отвела взгляд и сделала вид, будто воюет с кофейным автоматом, а когда снова подняла глаза, увидела, что они идут в сторону двора. Марго направилась следом, на ходу вытаскивая из сумки кисет с табаком и бумагу. Скрипучий, как ржавая пила, голос Мэрилина Мэнсона распевал в наушниках «Arma-goddanm-motherfuckin-geddon»:



Убьем сначала баб, потом мужиков.
Дьявольские девки сходят с ума
И чертовски хотят свести счеты с жизнью.
Сначала ты пытаешься его трахнуть,
Потом хочешь накормить.
Если он не запомнил твое имя,
Лучше убей его…



Ее любимый певец и любимая группа… она знала о них все. Следуя примеру Мэрилина Мэнсона, ударник взял псевдоним Джинджер Фиш — от Джинджер Роджерс и Альберта Фиша, американского убийцы-людоеда; басист назвался Твигги Рамиресом — от знаменитой английской модели Твигги и серийного убийцы Ричарда Рамиреса. «Может, стоит задуматься о воздействии таких вот гипнотизирующих клипов и подстрекательских текстов на неокрепшие умы, а не спускать всех собак на всемогущую Американскую стрелковую ассоциацию (NRA) после очередной бойни, устроенной подростками в школе?» — задумалась Марго. Впрочем, защитники свободы художнического самовыражения ни о чем подобном не задумываются. Однажды Марго высказалась в том смысле, что «некоторые презренные торгаши, возомнившие себя артистами, не стоят и волоска с головы убитого в кампусе или в любом другом месте человека», за что ее немедленно заклеймили «фашизоидной реакционеркой». Она и сама бросилась бы на защиту пресловутой свободы самовыражения, покусись кто на это сокровище, но ей нравилось провоцировать окружающих. Подобно Сократу, девушка любила развенчивать «удобные» убеждения собеседников, не оставляя камня на камне от поспешных ответов, мешая мыслить округло.

Она поискала троицу глазами в толпе и обнаружила, что они разделились. Сара и Виржини молча курили, Давид отошел в сторону. Марго сосредоточилась именно на нем. Никто не видел Давида в субботу и воскресенье, но Марго точно знала, что домой он не возвращался, как она сама и Элиас. Где он обретался? Сегодня утром вид у него был встревоженный и напряженный. Давид — лучший друг Юго. Они практически не расстаются. Марго не раз вступала в спор с Давидом; ее бесило, что он ничего не принимает всерьез, но она угадывала за напускным шутовством раненую душу. Вечная улыбочка на губах играла роль щита. Вот только от чего он защищается?

— Ты… зам… чт… у… Дави… нерв… вид?

Обрывки слов с трудом прорывались сквозь вопли Мэрилина Мэнсона: «Трахайся, жри, убивай, и так раз за разом».

Элиас.

Она вынула один наушник.

— Я сел тебе на хвост, как только мы вышли из класса, — сообщил он.

Она вопрошающе подняла одну бровь. Элиас наблюдал за ней сквозь упавшие на лицо волосы.

— Ну, и?

— Я видел твой маневр… Ты за ними следила. Разве моя идея не показалась тебе идиотской?

Девушка пожала плечами и вернула наушник на место, но Элиас тут же его выдернул.

— Тебе в любом случае следовало бы вести себя поосторожней! — прокричал он ей в ухо. — Я навел справки: никто не знает, где Давид провел уик-энд.



Паб «Дублинцы» держал ирландец из Дублина, утверждавший, что Джойс — величайший писатель всех времен. В годы студенческой молодости Серваса он уже жил в Марсаке, но они с Франсисом знали только его имя — Аодаган. Он всегда сам стоял за стойкой. Как и Сервас, Аодаган постарел на двадцать лет, но тогда — давно — ему было столько же, сколько сейчас майору. В середине восьмидесятых Аодаган приехал на юго-запад Франции преподавать английский. До этого он служил в армии (кое-кто утверждал, что это была ИРА — Ирландская республиканская армия). Нрав у Аодагана оказался слишком пылким и задиристым для преподавания, и он обнаружил, что за стойкой бара его авторитет куда выше, чем у школьной доски.

Паб Аодагана был единственным питейным заведением в Марсаке, где, кроме дерева, меди и фаянсовых разливочных машин, были несколько стеллажей с книгами на языке Шекспира. Посещали его в основном студенты и члены местной британской диаспоры. Сервас, учась в лицее, бывал здесь по нескольку раз в неделю, один или с ван Акером и другими студентами, пил пиво или кофе и часто брал с полки книгу. Замирая от восторга, он читал в подлиннике «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, «Дублинцы» Джеймса Джойса или «На дороге», то и дело заглядывая в толстенный англо-французский словарь.

— Милостивый боже! Это и впрямь молодой Мартен или я брежу?

— Уже не такой молодой, бородач.

Темные волосы ирландца поседели, но он и теперь являл собой этакую помесь коммандо и диджея пиратской радиостанции эпохи 60-х. Ирландец вышел из-за стойки и сгреб Серваса в охапку.

— Ну, и что с тобой сталось?

Мартен ответил, и Аодаган нахмурился.

— А я считал тебя будущим Китсом.

Сервас расслышал разочарование в голосе ирландца, и на долю секунды его охватил жгучий стыд. Аодаган хлопнул сыщика по спине и весело пророкотал:

— Угощение за мой счет! Что будешь?

— Здесь все еще наливают твое знаменитое темное?

Владелец паба радостно сморщился и подмигнул. Когда он принес пиво, Сервас жестом пригласил его сесть напротив.

Ирландец ответил удивленным взглядом. Удивленным и настороженным. Даже по прошествии стольких лет Аодаган узнал этот особый тон, а французскую полицию он любил ничуть не больше британской.

— Ты изменился, — констатировал он, отодвигая стул.

— Да. Стал легавым.

Аодаган печально понурился.

— Вот уж кем я точно не мог тебя вообразить, так это полицейским, — тихо посетовал он.

— Люди меняются, — философски заметил майор.

— Не все…

В голосе ирландца прозвучала боль. Похоже, для него было подлинной мукой вспоминать пережитые предательства, измены и отречения. «Свои или чужие?» — невольно подумал Сервас.

— Мне нужно задать тебе несколько вопросов…

Он посмотрел в глаза Аодагану, и тот выдержал этот взгляд. Сыщик почувствовал, что атмосфера встречи меняется. Они больше не были Мартеном и Аодаганом прежних времен. За столом сидели двое — сыщик и человек, который не любит сталкиваться лицом к лицу с легавыми.

— Тебе что-нибудь говорит имя Юго Бохановски?

— Юго? Само собой. Все знают Юго. Блестящий парень… Напоминает тебя — тогдашнего. Нет, скорее Франсиса… Ты был более сдержанным, закрытым, хотя ни в чем им не уступал.

— Знаешь, что его арестовали?

Ирландец молча кивнул.

— В вечер убийства Клер Дьемар он был в твоем пабе. И ушел, если верить некоторым свидетелям, за несколько минут до убийства. Ты что-нибудь заметил?

Аодаган не отвечал, явно что-то прикидывая, потом взглянул на Серваса — так апостолы могли смотреть на Иуду.

— Я был в баре, далеко от двери, обслуживал клиентов… В паб набилась целая толпа, и я, как и все в тот вечер, пялился в телевизор… Нет, я ничего не заметил.

— Помнишь, где сидел Юго с друзьями?

Аодаган указал на столик рядом с висящим на стене телевизором:

— Там. Они пришли рано, чтобы занять лучшие места.

— Кто был с ним за столом?

Ирландец снова ответил не сразу.

— Точно не скажу. Помню Сару и Давида. Сара — красотка, самая прекрасная посетительница моего паба, но не задавака. Шикарная девчонка. Слегка замкнутая. Она, Виржини, Давид и Юго — неразлучные друзья. Напоминают мне вас — Франсиса, Марианну и тебя в их возрасте…

Старая обида проснулась, как незалеченная язва желудка.

— Помнишь, вы приходили и обсуждали, как изменить мир, говорили о политике, бунте, революции, мечтали изменить систему… Черт побери, молодость повсюду одинакова. Марианна… Помнишь, какой она была? Прелестная Сара мизинца ее не стоит. Марианна всех вас сводила с ума, это было очевидно… Я тут повидал студенток… Но Марианна была единственной в своем роде.

Сервас пристально посмотрел на ирландца. В студенческие годы эта мысль не приходила ему в голову, но ведь Аодагану было тогда всего сорок. Он, как и все, не остался равнодушным к прелестям Марианны. К исходившему от нее флеру загадочности и превосходства. К тому дуновению безумия, что веяло вокруг нее.

— Давид — лучший друг Юго.

— Я знаю, кто такой Давид. А что Виржини?

— Маленькая брюнетка, пышечка в очках. Очень живая, умная. И очень властная. Она создана, чтобы повелевать окружающими, уж ты мне поверь. Другие, впрочем, тоже. Вы были на это запрограммированы, так ведь? Вам на роду было написано стать патронами, главами Управлений людскими ресурсами, министрами и бог знает кем еще.

Внезапно Сервас кое-что вспомнил.

— В пятницу вечером, когда мы приехали в Марсак, отключилось электричество…

— Мне повезло, у меня есть запасной генератор. Авария произошла за десять минут до окончания матча… Черт, не могу поверить, — пробурчал Аодаган.

— Во что ты не можешь поверить?

— В то, что ты стал полицейским… — Он протяжно вздохнул. — Знаешь, в семидесятых я сидел в Лонг Кэш, самой жуткой тюрьме Северной Ирландии… Ты когда-нибудь слышал о блоках «эн»? Режим повышенной безопасности. А называли их так потому, что с воздуха они напоминали букву «эн». Лонг Кэш была когда-то военной базой, где британская армия держала республиканцев и ирландских лоялистов, боровшихся против английской оккупации. Обветшавшие строения, грязь, влажность, рамы без стекол, жуткая антисанитария… И мерзавцы-надзиратели, чистой воды нацисты. Зимой было так холодно, что мы не могли спать. Я участвовал в знаменитой голодовке тысяча девятьсот восемьдесят первого года, когда Бобби Сэндз ничего не ел шестьдесят шесть дней и умер. Хотя за месяц до смерти ирландский народ избрал его депутатом, но Маргарет Тэтчер осталась непреклонной. Я участвовал в «Стачке одеял» — мы отказались носить тюремные робы и, несмотря на адский холод, ходили голыми, прикрываясь завшивленными одеялами. В том же году я примкнул к «Грязному протесту» — заключенные перестали мыться, мазали стены камер дерьмом и ссали на пол, протестуя против пыток и жестокого обращения. Нас кормили гнилыми продуктами, били, пытали и унижали… Я не сломался, ни в чем не уступил. Я ненавижу людей в форме, мой молодой друг, даже если она невидима.

— Значит, это правда…

— Что именно?

— Что ты был в ИРА.

Аодаган послал сыщику непроницаемый взгляд и ничего не сказал.

— Я слышал, когда-то ИРА вела себя в гетто как самая настоящая полиция, — поддал жару Сервас.

В глазах его собеседника заплескалась ярость. Этот человек ничего не забыл.

— Юго — хороший парень. — Аодаган решил сменить тему. — Думаешь, он виновен?

Мартен колебался.

— Не знаю. Потому и прошу о помощи. Забудь, что я из полиции, и помоги.

— Очень жаль, но я ничего не заметил.

— Возможно, есть другой способ… Поговори с людьми, задай правильные вопросы, постарайся выяснить, кто что видел и слышал.

Лицо ирландца выражало недоверчивое изумление.

— Хочешь, чтобы я шпионил и разнюхивал для легавых?

Сервас пропустил эту фразу мимо ушей.

— Я хочу, чтобы ты помог мне вытащить из тюрьмы невиновного человека, — отрезал он. — Мальчишка со вчерашнего дня сидит под замком. Он ведь тебе нравится. Достаточно веский довод?

Аодаган испепелил Серваса взглядом, но майор видел, что ирландец задумался.

— Вот как мы поступим, — сказал он наконец. — Я сообщу тебе всю оправдательную информацию, какую смогу накопать, но оставлю при себе факты, свидетельствующие против Юго или кого-то другого.

— Черт бы тебя побрал, Аодаган! — Сыщик повысил голос. — Убита женщина. Ее пытали, потом утопили — в собственной ванне. Возможно, где-то рядом бродит убийца, готовый напасть снова!

— Полицейский здесь ты, — ухмыльнулся ирландец и встал. — Решать тебе.



В 17.31 он вышел на маленькую площадь. Посмотрел на затянутое чернильно-черными тучами небо. Снова будет дождь. Тревога не отпускала Серваса, у него сосало под ложечкой — мерзкое ощущение…

В пятницу вечером на этой площади что-то происходило. Юго говорит, что ему не по себе — еще нет 20.30, матч с участием сборной Франции пока не начался. Он направляется к своей машине. Кто-то идет следом за ним. Этот кто-то находился в пабе, среди посетителей, и выжидал.

Через полтора часа жандармы обнаружили Юго в доме Клер Дьемар. Что произошло сразу после того, как парень покинул паб? Он был один или с кем-то? В какой момент он отключился?

Майор обвел взглядом стоянку и ряды машин. Где-то далеко прогремел гром, нарушив вечерний покой. Порыв горячего ветра растрепал ему волосы, несколько тяжелых капель выпали из влажного воздуха и шлепнулись на землю. На другой стороне площади стояло самое высокое здание Марсака — десять блочных этажей, — этакая уродливая бородавка среди добротных городских домов и частных особняков. На первом этаже располагались собачий салон красоты, агентство «Pole Emploi» и банк. Сервас сразу их заметил. Камеры наблюдения банка… Две штуки. Одна пишет пространство над входом, другая — всю остальную площадь. А значит, и парковку… Сервас нервно сглотнул. Это будет слишком большим везением. И это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Но проверить все равно придется.

Он запер джип и пошел вдоль машин по направлению к камере.

Она была повернута в нужном направлении. Сыщик обернулся и посмотрел на вход в паб. Метров двадцать пять, не меньше… Теперь все будет зависеть от качества изображения. Камера находится слишком далеко, чтобы опознать выходящего из паба человека — если не знать, о ком идет речь. Возможно, удастся проверить, выходил ли кто-нибудь еще после Юго…

Сервас нажал на кнопку звонка, и дверь открылась. Он миновал просторный холл, прошел мимо клиентов, ждущих своей очереди у окошек, пересек белую линию и показал значок одной из четырех служащих.

За стеклом на стойке была выставлена монета с изображением Супергероя и логотипом банка. Сервас подумал, что рекламщики не лишены чувства юмора. Где был их Супербанкир с декабря 2007-го по октябрь 2008-го, когда акционеры во всем мире потеряли 20 000 миллиардов долларов — то есть половину всех богатств, произведенных за год на планете, — из-за алчности, ослепления и некомпетентности банков, инвесторов и трейдеров? И где он будет, когда банку придется списать долги грекам, португальцам и испанцам?

Майор объяснил, что ему необходимо срочно видеть директора банка, и сотрудница сделала звонок. Через две минуты к нему подошел мужчина лет пятидесяти в костюме и галстуке с непроницаемым выражением лица и протянул руку для приветствия.

— Следуйте за мной, — сказал он.

Застекленный кабинет в конце коридора. Директор пригласил сыщика сесть, тот отказался и в двух словах объяснил, о чем идет речь. Директор приложил палец к нижней губе.

— Думаю, это можно устроить, — произнес он наконец. — Идемте.

Они покинули кабинет-аквариум, дошли до конца коридора, и директор открыл дверь в клетушку с крошечным окошком матового стекла. На столе стояло автоматическое видеозаписывающее устройство, рядом находился 19-дюймовый экран. Директор банка нажал на кнопку включения.

— У нас четыре камеры, — пояснил он. — Две внутри и две снаружи, хотя страховая компания не настаивала именно на таком количестве. Единственным требованием было вести видеонаблюдение за банкоматом. Вот, взгляните.

На экране появились четыре картинки.

— Меня интересует вот эта камера. — Сервас ткнул пальцем в левый верхний прямоугольник с изображением парковки.

Директор нажал на кнопку № 4 на пульте, и картинка заняла весь монитор. Сервас заметил, что изображение слегка расплывалось на уровне входа в паб.

— Вы записываете в режиме нон-стоп или устройство включается, реагируя на датчики движения?

— В помещении камеры пишут постоянно — кроме той, что отвечает за банкомат. Запись закольцована.

Мартен расстроился.

— Значит, запись за прошлую пятницу стерта последующими?

— Вовсе нет, — улыбнулся директор. — Нужная вам камера реагирует и на датчики движения и включается, когда что-то происходит на парковке, то есть днем — часто, а ночью — крайне редко. Кроме того, камера записывает ограниченное количество кадров в секунду — из экономии. Если память мне не изменяет, жесткий диск имеет объем один терабайт — этого более чем достаточно. Мы храним записи в течение строго определенного срока.

У Серваса участился пульс.

— Не спрашивайте, как это функционирует, — сказал директор, протягивая сыщику пульт. — Хотите, чтобы я пригласил техника? Он будет здесь через полчаса.

Сервас взглянул на обозначение времени в углу экрана, на листок в пластиковом пакетике, приклеенный скотчем к столу, на котором было написано «Инструкция по использованию системы наблюдения».

— Не стоит, справлюсь сам.

Директор посмотрел на часы.

— Мы закрываемся через десять минут. Может, придете завтра?

Сыщик задумался. Время поджимало, и ему не терпелось прояснить ситуацию. Нет, он не может терять ни минуты.

— Я останусь здесь. Объясните, что делать, когда я закончу.

Директор слегка напрягся.

— Я не могу оставить банк открытым, даже если вы будете внутри… — Он помолчал, прикидывая варианты. — Я вас закрою, но сигнализацию отключу — не хочу, чтобы вы случайно ее запустили и примчалась кавалерия. — Он показал Сервасу номер на экране своего сотового. — Когда закончите, позвоните: я живу рядом, приду, закрою за вами и включу сигнализацию.

Сервас ввел номер банкира в записную книжку, и тот вышел, оставив дверь приоткрытой. Майор слышал, как уходят последние клиенты, как служащие собирают вещи, прощаются и покидают банк.

Через пять минут директор зашел проститься и спросил:

— Ну как, разберетесь?

Мартен кивнул, хотя успел засомневаться в своей сообразительности. Система оказалась чертовски сложной — во всяком случае, для такого тупого в техническом смысле человека. Он начал тыкать в кнопки на пульте — картинка исчезла, потом вернулась. В конце концов ему удалось получить изображение во весь экран, но качество было более чем посредственное. Сервас чертыхнулся. Нигде в треклятой инструкции не упоминалось, как считывать записи. Бесполезная бумажка — как и все прочие инструкции на свете.

В 18.45 он почувствовал, что обливается потом. В комнатушке было градусов тридцать пять, не меньше, и Сервас открыл выходившее на тупик окошко. Оно было защищено решеткой с толстыми прутьями, но майор разглядел, что снова пошел дождь. Мерный стук капель по асфальту и долгожданная свежесть заполнили тесное пространство аппаратной.

В 19.07 Мартен наконец разобрался в последовательности действий. Выведя на экран картинку с камеры, записывающей происходящее на парковке, он понял: единственный способ добраться до нужного момента, незадолго до 20.30 в прошлую пятницу (если таковой существует), это просмотреть запись в ускоренном режиме.

Он сделал первую попытку, но по какой-то загадочной причине запись через несколько минут вернулась к исходной точке.

— ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ!

Голос Серваса эхом отозвался в коридоре и пустых холлах. Он сделал глубокий вдох. Спокойно. У тебя получится. Сыщик так сильно потел, что рубашка прилипла к спине. Он решил просмотреть запись до определенного места — сначала в ускоренном режиме, потом в обычном — и вернуться к первому режиму чуть позже по времени.