Джон передал листок Джалобину.

— Вы готовы?

— Я чувствую в себе такую решимость, какой не испытывал никогда прежде! — Джалобин еще раз посмотрел на листок, точно актер на текст роли перед выходом на сцену, и кивнул. — Что ж, приступим. — Он нервно облизал губы и старательно проговорил: — Я желаю, не меняя собственного положения во времени и пространстве, в точности знать, где сейчас находится Нимрод.

В следующий момент земля сотряслась, да так сильно, что все решили, что в Египте началось новое землетрясение.

— Что это? — испуганно спросил Джалобин.

— Это исполнение вашего желания, идиоты вы этакие! — раздался откуда-то голос Нимрода. — Я здесь. Разве вы не слышали, как я кричал?

— Сейчас мы тебя слышим, — сказала Филиппа. — Но не видим.

— Конечно не видите, — отозвался Нимрод. — Потому что я погребен заживо. Я в гробнице под толстенным слоем песка в двухстах метрах от машины. Идите на запад, на заходящее солнце, а я буду вам говорить «тепло» или «холодно».

— Ты в порядке? — спросила Филиппа.

— В полнейшем. Только до сих пор сержусь на себя за то, что дал Хусейну Хуссауту обвести себя вокруг пальца, да еще так легко.

— Как же ему это удалось? — спросила Филиппа, двигаясь на запад, на голос Нимрода.

— Все из-за того, что я ногти кусаю. Ну, осталась у меня с детства такая дурная привычка. А ноготь джинн, между прочим, попади он в руки к человеку, дает ему возможность этого джинн закабалить. Не только ноготь, конечно, но и зуб, и прядь волос, все сгодится.

— Да, я помню, как ты грыз ногти, когда мы были в лавке у Хуссаута.

— Вот, видимо, и отгрыз, а он их подобрал. Но кроме того, он откуда-то узнал мое тайное имя. Этих двух вещей было совершенно достаточно, чтобы упечь меня в эту гробницу.

— Но почему Хусейн Хуссаут тебя предал?

— Потому что его шантажируют ифритцы. Когда я уже лежал, оглушенный, тут, на полу, он извинялся и просил у меня прощения. На самом деле у бедняги практически не было выбора. Ифритцы отравили его сына Бакшиша и собаку Эфенди, причем пса они убили, чтобы Хусейн хорошо понял, что грозит сыну в случае неповиновения отца. Он просто вынужден был выполнить их волю.

— Мы видели Бакшиша, он выглядит вполне здоровым, не то что тогда, в первый раз, — сказал Джон. — Мы сегодня съездили в магазин. И притворились, будто верим байке Хусейна, что ты якобы и до лавки его не доехал. По-моему, он и не подозревает, что мы тоже джинн.

— Как же мне повезло, что у меня такие сообразительные племянники. Без вас я бы остался здесь на веки вечные. Вы у меня настоящие детективы! И светлые головы! Надо же — вспомнили, что у Джалобина осталось неиспользованное желание. Кстати! Мистер Джалобин, отныне я ваш вечный должник.

— Не будем пока об этом, — проговорил Джалобин, вышагивая вместе с детьми навстречу заходящему солнцу. — Ну как, уже тепло или по-прежнему холодно?

— Осталось метров пятьдесят, и вы на месте, — ответил голос Нимрода. — Увидите там невысокий вал из песка. Подойдите к его подножию и ждите дальнейших указаний.

— Уже вижу, — воскликнул Джон.

Они остановились, как и было велено, перед валом и огляделись. Теперь вокруг, сколько хватало глаз, колыхались в мареве песчаные барханы. И трудно было представить, что Нимрод где-то здесь, совсем близко.

— Вот сейчас я прямо у вас под ногами, — снова донесся до них голос Нимрода. — Вам придется каким-то образом сдвинуть гору песка, которая высится перед вами. Причем самостоятельно. Гробница запечатана джинн-силой, поэтому я ничем не смогу вам помочь.

— Может, заставить ее вообще исчезнуть? — предложила Филиппа.

— На это потребуется слишком много времени, — ответил Нимрод. — Для таких как вы новичков трансформация песка — дело слишком хитрое. Каждая песчинка норовит вести себя как отдельный предмет. Вам не по силам с ними совладать. Даже не думайте. И сдуть тоже не пытайтесь. Надо сообразить, как его подвинуть.

— Да проще простого, — сказал Джон. — нужен экскаватор. — Он взглянул на сестру. — Ты знаешь, как он выглядит?

— Не уверена, — призналась Филиппа.

— У меня дома игрушка такая есть, — напомнил Джон. — С дистанционным управлением. На книжном шкафу стоит. Ну, вспомнила?

— Между прочим, — сказал Джалобин, — на въезде в Мединет-эль-Фаюм было место, где производились дорожные работы. Я уверен, что у них есть бульдозер. Давайте так, мы с господином Ракшасом останемся здесь, чтобы не потерять место, где сидит Нимрод. А вы с Масли вернетесь на главную дорогу и попытаетесь пригнать сюда какую-нибудь технику. Или сделаете такую же. Это не важно. Главное — спешить. Скоро будет совсем темно, а у меня и без того уже мурашки по телу бегают.

Глава 17

Скорпион

Когда Масли с близнецами ушли и Джалобин остался в одиночестве среди пустыни, ему показалось, будто сам он тоже полузабытая статуя. Хотел было сесть на землю, но побоялся скорпионов, которых в этих краях великое множество, причем крупных и весьма опасных.

— Ну как там внизу? — окликнул он Нимрода, и голос его чуть дрогнул, потому что в этот миг мимо него что-то пролетело, почти коснувшись лица.

— Темно и холодно, — отозвался Нимрод. — Я не смог толком обустроиться, потому что закрепостившая меня джинн-сила чрезвычайно велика. Мои собственные возможности практически сведены к нулю. Похоже, Хусейн использовал двойное заклятие. А то и тройное. У меня есть карманный фонарик, но батарейки в нем потихоньку садятся. Сотовый телефон не работает. Шоколадку которая оказалась в кармане, я уже съел. В общем ситуация довольно печальная.

— Как же вам удалось выполнить мое желание? — спросил Джалобин. — Если ваша сила совсем не действует?

— На то есть «Багдадские законы». Уложение сто пятьдесят два. Обещанное, но не исполненное желание превыше заклятия другого джинн. Понимаешь, в момент исполнения желания происходит что-то вроде передачи полномочий. В сущности, меня вовсе могло не быть рядом, а желание бы все равно исполнилось. — Нимрод вздохнул. — Жаль, что у тебя оставалось только одно желание. Будь у тебя в запасе еще одно, я бы мог оказаться на свободе.

— Отдал бы не раздумывая, — сказал Джалобин, испуганно проводив взглядом змею, которая проползла совсем рядом и скрылась в норке среди песков. — Все бы отдал, чтобы поскорее отсюда выбраться.

Спустя сорок минут и сорок секунд Масли с близнецами все-таки возвратились, причем с экскаватором. Они пригнали оранжевый «тата-хитачи» с ковшом в три кубических метра. Он мог выбирать землю с глубины в восемь метров. Джалобин прямо остолбенел, увидев, что в кабине экскаватора никого нет и он движется сам по себе. Все прояснилось, когда Джон выбрался из «кадиллака» с пультом дистанционного управления в руках.

— Моя игрушечная машина в точности такая же, и я с ней отлично управляюсь. Вот я и решил модифицировать большую, чтобы управлять ею, как маленькой. — С этими словами Джон твердой рукой нажал кнопку. Огромный экскаватор загреб первый ковш песка и вывалил его чуть в стороне.

Копали примерно час. В конце концов дверь гробницы обнажилась почти полностью. Остатки песка Масли отбрасывал лопатой, которую обнаружил в кабине экскаватора. К этому времени последние отсветы солнца покинули пустыню. Вся живность попряталась, только летучие мыши порхали в потоках лунного света. Чтобы Масли хоть что-то видел, на дверь направили фары экскаватора, а мелкие детали освещали карманным фонариком, который, по счастью, оказался в салоне «кадиллака».

— Это место — средоточие зла, — прошептал Джалобин. — Я это нутром чую. Здесь таится ужас.

— Пожалуйста, не надо. — сказала Филиппа. — Мне и без того страшно.

— Мы почти у цели, — крикнул Джон.

Масли отступил от каменной двери и, отбросив лопату, крикнул Джону, чтобы тот спускался к нему по ступеням и не забыл фонарик. Филиппа побежала вниз вслед за братом. Джон уже рассматривал дверь, пытаясь понять, как ее открыть.

— Погодите, — сказал он. — В щели между дверью и стеной что-то есть…

— Ни в коем случае не трогай! — закричал Нимрод изнутри, — Что бы это ни было. Вдруг там печать джинн!?

— Что это значит? — спросила Филиппа.

— Это значит, что с Хусейном Хуссаутом был Иблис или кто-то из его ифритцев. Только им под силу наложить такую печать. Очень возможно, что она сделана из нефрита или меди. Нам, маридам, запрещено трогать эти вещества, для нас они — табу, если подверглись воздействию чужой джинн-силы.

— Наверно, поэтому мама никогда не носит нефритовые украшения, — пробормотала Филиппа.

— Именно, — отозвался Нимрод. — Поэтому ни под каким видом не трогайте печать, иначе тоже попадете в кабалу к ифритцам. А то и хуже… Взломать печать могут только Масли или мистер Джалобин.

Джон, продолжавший рассматривать дверь, покачал головой:

— Нет, материал не похож ни на нефрит, ни на медь. Такое ощущение, что в щель залит воск. Такой полупрозрачный ком, размером примерно с футбольный мяч. Ой, погодите! Он шевелится. Внутри него что-то есть. Как раз цвета меди… О господи! Это же скорпион!

— Понятно, — сказал Нимрод. — Живая печать. Самая опасная. Причем для всех: и для людей, и для джинн. Похоже, Иблис побывал здесь самолично. Потому-то нам так трудно разорвать заклятие.

Внимание! Ни в коем случае не трогайте печать. Иначе скорпион выскочит, а укус его смертелен. Попробуйте лучше развести под дверью огонь, а когда печать растает, убейте скорпиона.

Спасатели тут же поднялись наверх по каменным ступеням и принялись искать что-нибудь способное гореть. Это оказалось непросто, во-первых, из-за темноты, а во-вторых, потому что кустов и деревьев в пустыне не было.

— Можно взять коврики из «феррари», — предложила Филиппа. — Если смочить их бензином, будут отлично гореть.

— Туда им и дорога, — сказал Джон, вытаскивая коврики из салона. — Все равно они дурацкого цвета.

— Внимание! — снова произнес Нимрод, когда они стащили пропитанные бензином коврики вниз и уложили их под дверь, ведущую в гробницу Эхнатона. — В тот момент, когда огонь поглотит скорпиона, вы сможете услышать слово-заклятие, которое Иблис подарил Хуссауту, чтобы меня поймать. Постарайтесь его запомнить. Потом пригодится.

Джалобин чиркнул спичкой.

— Эх, люблю хороший костер, — сказал он и бросил спичку на влажные от бензина коврики.

Пламя взвилось вверх, высветив в темноте их грязные лица, вокруг заметались тени, восковая печать начала таять, а медный скорпион внутри нее тоже заметался, выгибая длинное тонкое жало и корчась, точно палец злобной ведьмы с черным когтем на конце.

— Я не хочу оказаться рядом, когда воск окончательно растает, — признался Джалобин, благоразумно отступая на несколько шагов от костра. Близнецы же вместе с Масли оставались на месте. Наконец от воска не осталось и следа, и скорпион — самый огромный из всех, которых доводилось видеть им всем, включая Масли, — упал в огонь.

Близнецы ахнули. Тридцатисантиметровое тело скорпиона покрывал толстенный, как у броненосца, панцирь; клешни напоминали инструменты из камеры пыток; восемь паучьих ног болтались враскоряку, но страшнее всего был хвост — почти вполовину общей длины, — из которого торчало жало толщиной в большой палец. Членистоногое вспыхнуло, но дотла не сгорело; над его извивающимся ядовитым жалом взвился столб синего пламени, и скорпион, пытаясь спастись от жара, выпрыгнул из костра — прямо на близнецов. Он словно догадался, что эти дети родом из того же клана джинн, что и узник, охранять которого он был навечно приставлен.

Филиппа и Джон инстинктивно отскочили, но мальчик оступился на неровной земле и упал прямо перед пылающим скорпионом. Клацая клешнями и угрожающе подняв хвост с жалом, с которого уже капал смертоносный яд, меднотелая тварь устремилась к голой руке Джона.

— Берегись! — крикнул Джалобин. — Сейчас укусит!

— Нет! — вскрикнула Филиппа и со всей мочи наступила на членистоногое, а потом пнула его ногой. Извернувшись, скорпион уцепился грязными клешнями за шнурок ее кроссовки и пополз вверх по голой ноге. Какой же он тяжелый, не меньше килограмма! Филиппа с отвращением тряхнула ногой, но скорпион не желал стряхиваться. Издав пронзительный вопль, девочка с размаху ударила ногой по каменной двери. Скорпион, стрельнув сгустком яда, который едва не угодил ей в голову, все же слетел на землю, свернулся в клубок, вспыхнул и — испустил дух. Почувствовав, что из его тела выходит воздух, Филиппа вспомнила наказ Нимрода и, присев на корточки на безопасном расстоянии, вслушалась. Слово и вправду донеслось — из каких-то немереных глубин, словно из геенны огненной… А потом Филиппа выбралась из ямы, и ее стошнило. Несколько мгновений спустя Джон нашел в себе силы встать и подняться по каменным ступеням.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал он сестре. — Он бы меня точно ужалил.

Филиппа вытерла рот.

— Ты сделал бы для меня то же самое…

Джон кивнул и благодарно сжал руку сестры.

— А я бы не сделал, — вздохнул Джалобин. — Терпеть не могу скорпионов.

Они отковыряли с двери гробницы остатки воска, с трудом открыли ее и вошли в древнюю усыпальницу. Из темноты, радостно раскинув руки, но с непривычно серьезным выражением лица к ним вышел Нимрод. Близнецы бросились к нему в объятия.

— Мы уже боялись, что никогда тебя не увидим, — призналась Филиппа.

— И были недалеки от истины, — вздохнув, кивнул дядя. — Я вполне мог провести здесь бессчетное количество лет. — Он вынул из кармана носовой платок и смахнул блеснувшую в уголке глаза слезу. — Вы спасли мне жизнь, дети. Вы спасли мне жизнь.

Справившись с эмоциями, Нимрод сдвинул брови, откашлялся, сунул платок в карман и, кривовато улыбнувшись, обратился к своему дворецкому:

— Теперь о вас, мистер Джалобин. Хотя подпункт двенадцатый сорок второго Уложения «Багдадских законов» гласит, что человеку, спасшему джинн с помощью ранее дарованных ему трех желаний, потраченные желания не компенсируются, я вынужден обратиться к Уложению сорок четвертому, относящемуся к проявлениям исключительной самоотверженности, и дарую вам, мистер Джалобин, еще три желания, исполнить каковые я готов незамедлительно, как только вы их выразите.

Джалобин громко застонал:

— Ни за что! Избавьте меня от этих милостей! Умоляю, больше никаких желаний! Впервые за долгие годы я наконец чувствую себя от них свободным. Вы, джинн, и вообразить не можете, как трудно вечно стоять перед выбором. Какой груз ощущает при этом человек — ежедневно и ежечасно. Что выбрать: то или это? Кем стать: тем или этим? Это вечная, изнурительная борьба с самим собой! Нет, спасибо, премного благодарен.

— Но я уже проговорил это вслух, — опешил Нимрод. — Значит, желания уже дарованы и я не могу забрать их назад.

— Тогда я желаю, чтобы у меня больше не было никаких желаний, — сказал Джалобин. — Потому что за последние несколько часов я понял про желания кое-что очень важное. Когда они сбываются, непременно выясняется, что тебе все это не нужно. Да-да! Мне не нужна даже новая рука, поскольку я так привык обходиться одной, что уже не буду знать, что делать с другой.

— Отлично сказано, мистер Джалобин, — улыбнулся Нимрод. — Отлично сказано. — Он перевел взгляд на близнецов. — Кстати, кто-нибудь расслышал слово, которое произнес скорпион перед тем как издох?

— Я расслышала, но не поняла. — Филиппа пожала плечами. — Что-то вроде «скроллинг».

— Скроллинг? — переспросил Джон. — Прокрутка на экране компьютера?

— Значит, «скроллинг»? — пробормотал Нимрод.

— Тебе это о чем-то говорит?

Нимрод покачал головой:

— Нет. Я не знаю, о чем речь.

Тем временем из лампы материализовался господин Ракшас и, взяв у Джона карманный фонарик, принялся рассматривать великолепные барельефы на стенах. Больше в этом помещении ничего не было. На самом деле барельефы были нужны не столько для того, чтобы украсить интерьер этого — в остальном пустого — помещения, сколько чтобы скрасить путь усопшего египтянина к загробному миру и остаться ему там вечной опорой. Господин Ракшас то и дело дотрагивался до камня кончиками пальцев, словно незрячий, что читает книгу для слепых, такую в пупырышках, с азбукой Брайля. Близнецам оставалось либо следовать за ним, либо оставаться в кромешной тьме.

— В этой гробнице десятки комнат, — сказал Нимрод откуда-то из темноты. — Она занимает колоссальное пространство, до самых скал, где я оставил автомобиль. Там, кстати, имеется еще один вход, который и обнажился в результате землетрясения. Уходя, Хусейн Хуссаут наложил заклятие на оба входа, да еще и засыпал их песком. Я одолел весь этот путь под землей в надежде выбраться через эту дверь, но она тоже оказалась закрыта, а сама гробница похожа на лабиринт, и обратно я дороги уже не нашел.

— Посмотрите-ка на эти иероглифы! — воскликнул господин Ракшас. — У египтянина, поклонявшегося обычным египетским богам, барельефы всегда посвящены Осирису, поскольку загробная жизнь в его ведении. Здесь же нет ни одного бога, кроме Атона. Без сомнения, это и есть гробница Эхнатона.

— Но где тогда сокровища? — спросил Джон.

— Хороший вопрос, — пробормотал Нимрод.

— Очень возможно, что часть сокровищ уже рассеялась по свету, по большим и малым музеям, — ответил господин Ракшас. — Судя по расположению гробницы и по этим изображениям, рискну предположить, что это захоронение номер сорок два, впервые обнаруженное в тысяча девятьсот двадцать третьем году, а потом потерянное во время песчаной бури. Ученые успели только кратко описать его, да и то неправильно, поскольку решили, что это усыпальница какого-то чиновника или высокого чина из казначейства. Их заблуждение вполне объяснимо. Рельефы у входа сильно отличаются от тех, что расположены в глубине. Такое впечатление, что Эхнатон хотел скрыть, кто истинный хозяин гробницы. Возможно, он опасался, и не без оснований, что ее могут осквернить те, кто считает его еретиком.

Господин Ракшас указал на огромную, во всю стену фреску. На ней был изображен высокий мужчина с похожим на посох золотым скипетром, излучавшим солнечный свет. Лучи касались обнаженных тел десятков людей, склонившихся перед ним в поклоне.

— Но эта картина говорит сама за себя. Любой, кто мало-мальски знаком с историей джинн, поймет, какой эпизод здесь запечатлен. Как видите перед царем склонились жрецы, и их общим счетом семьдесят. Для египтян это число отнюдь не типично, что и наводит на мысль, что это, возможно, единственное изображение пропавших джинн Эхнатона. — Господин Ракшас оглянулся, чтобы поймать взгляд Нимрода. — Интересный головной убор, вы не находите?

— Я как раз о нем и размышляю, — кивнул Нимрод — Обычно на египетских головных уборах изображена Уто, богиня-змея. Причем все ее тело видно полностью. Здесь же часть тела на виду, а часть скрыта, то есть она обвивает голову царя. Выглядит куда реалистичнее. Прямо как настоящая змея. И тело черно-золотое, совсем как у здешней кобры. А еще, заметьте, как Уто держит солнечный диск, Атон. Она под ним, словно… словно… — Нимрод вдруг присвистнул и ударил себя кулаком по ладони. — Ничего себе! Как же мы раньше не поняли?!

— Дядя, ты о чем? — спросила Филиппа.

— Уже несколько тысяч лет мы, мариды, пытаемся разгадать, каким образом человек, пусть и из семьи джинн, смог поработить целых семьдесят джинн. Но этот головной убор дает основания предполагать, что и сам Эхнатон не был свободен. Его волей управлял еще один джинн. Скорее всего из клана Ифрит, чьи талисманы — скорпионы и змеи.

— Что ж, это многое объясняет, — согласился господин Ракшас. — Например, почему ифритцы всегда знали про Эхнатона больше, чем знаем мы.

— Надеюсь, они еще не завладели этими джинн! Семьюдесятью джинн Эхнатона!

— Если бы это уже произошло, разве они стали бы тратить силы и убирать тебя с дороги? — рассудила Филиппа.

— Что ж, логично, — кивнул Нимрод. — Мировое равновесие уже было бы нарушено, а меня бы, скорее всего, не было бы на свете…

— Итак, — продолжал господин Ракшас, — фреска недвусмысленно подсказывает, что пропавшие джинн именно здесь и находились. Наверно, в каком-то сосуде или резервуаре. Скажем, в канопе. Это такая емкость с внутренностями покойника, которая ставилась возле мумии. Рядом с остальными сокровищами Эхнатона. А вот где эта канопа сейчас? Трудно сказать… Возможно, в музее…

— Вопрос в каком, — задумчиво сказал Нимрод. — Да в любом! Стоит себе с подписью «Канопа. Египет». Можно искать всю оставшуюся жизнь.

— Тогда у ифритцев не больше шансов найти ее, чем у нас, — сказала Филиппа.

— Может, ты и права… — отозвался Нимрод. — Но человек, который способен ответить на некоторые из наших вопросов, все-таки существует. Тот, кто заново обнаружил захоронение номер сорок два. И зовут его Хусейн Хуссаут. — Нимрод взглянул на часы. — Кстати, неплохо бы ему передо мной извиниться. Так что навестим-ка мы его по дороге домой. Он нас, верно, не ждет? Тем лучше!

Они вернулись к руинам и автомобилям. Увидев розовый «феррари», Нимрод скептически фыркнул:

— Это что еще такое?

— Нам было некогда брать машину напрокат, — объяснил Джон. — Ну, пришлось немножко… посоздавать. — Он недовольно тряхнул головой. — Я знаю, тут все не так. И колеса чужие. И цвет…

— Да уж. Такой автомобиль мог заказать какой-нибудь арабский шейх для своей самой нелюбимой жены, чтобы ездила по песчаным барханам забирать детей из школы. Но вы сработали совсем неплохо, учитывая, что в любой машине около двух тысяч различных деталей. — Нимрод улыбнулся. — Только что нам теперь с ней делать? Вернуться на ней в Каир? И попасть под град насмешек и ушат презрения? Ведь никакой здравомыслящий человек в такую машину не сядет. Ни за какие коврижки… Или все-таки предать забвению это чудо техники?

— Предать забвению, — хором ответили близнецы.

— Верное решение, — сказал Нимрод и взмахнул руками. Автомобиль тут же исчез. — Ну а что делать с экскаватором?

— Мы взяли его взаймы, — сказал Джон.

— Я так и думал. На ваше произведение не похож. Выглядит слишком достоверно. Да и оранжевый — не твой цвет, Филиппа. Ты наверняка предпочла бы розовый, верно? Кстати, когда вы что-то одалживаете, всегда старайтесь возвратить предмет в лучшем состоянии, чем получили его сами. Просто из вежливости. — Он еще не закончил говорить, а «тата-хитачи» уже покрылся слоем новенькой оранжевой краски, приобрел новые гусеницы, новую коробку передач и полный бак бензина.

Забравшись наконец в свой любимый «кадиллак», Нимрод достал из отделения для перчаток портсигар и с наслаждением затянулся. Дым получился в форме «кадиллака».

— Вы даже не представляете, как я мечтал об этом моменте! — сказал он, попыхивая сигарой. — Если честно, уже думал — не суждено…

Вся компания забралась в машину и медленно поехала вслед за экскаватором, которым Джон по-прежнему управлял с помощью пульта. Наконец они выбрались на дорогу, и движение чуть ускорилось. Вернув «хитачи» на стройку, они со спокойной совестью устремились на север, в Каир.

Глава 18

Прощай, тело!

В Старый город они попали сильно за полночь, но на улицах, как обычно, еще толпился народ. Оставив Масли, Джалобина и лампу с господином Ракшасом в машине, Нимрод с близнецами отправились в гости к Хусейну Хуссауту. Едва попав в узкий, мощенный булыжником переулок, что вел к антикварной лавке, они почувствовали неладное: уж слишком много здесь было людей. Полицейские в белой форме охраняли вход в магазин и никого туда не пускали.

— Что здесь случилось? — спросил Нимрод по-арабски у какого-то зеваки.

— Хозяина магазина мертвым нашли. Его звали Хусейн Хуссаут.

— Отчего он умер?

— Одни говорят, ограбили и убили. А другие говорят, что его змея укусила.

— Когда это произошло?

— Да недавно. Меньше часа назад.

Нимрод взял племянников за руки и отвел в соседний переулок. Там, пройдя сквозь узорчатые двери, они вошли в церковь. Усадив детей на скамьи, Нимрод сообщил им новость.

— Убит? — У Филиппы задрожали губы. — Бедный Бакшиш.

— Надеюсь, мальчика они не тронули, — сказал Нимрод. — Нам очень важно проникнуть в магазин и достоверно узнать, что именно произошло. Но не исключено, что за домом следят ифритцы. Кроме того, мне совсем неохота провести ночь в полицейском участке, отвечая на разные дурацкие вопросы. А именно это и произойдет, если мы сейчас появимся на пороге магазина и объявим, что знали беднягу Хусейна лично. Каирская полиция известна своей редкостной беспомощностью…

— Почему ты называешь его беднягой? — возмутился Джон. — Он же хотел тебя убить.

— Возможно, — согласился Нимрод. — Но действовал он явно по чьему-то принуждению. Я как раз собирался выяснить почему. Вот что, слушайте внимательно. Чтобы попасть в магазин, нам надо самим превратиться в полицейских.

Джон и Филиппа озадаченно переглянулись.

— Как же это сделать? — спросила девочка.

— Наши тела останутся здесь, в церкви. — объяснил Нимрод. — Их никто не тронет, все будут думать, что мы просто молимся. Мы же перенесемся обратно и проникнем в телесную оболочку трех полицейских. Как с верблюдами, помните? Это совсем не сложно.

Джон кивнул. По сравнению с верблюжьим эпизодом предстоящее превращение в полицейского казалось ему большим шагом вперед. Зато Филиппе было явно не по себе. В прошлый раз она была все-таки верблюдицей, а не верблюдом, а в случае с полицейским выбирать не приходилось… Попасть в тело взрослого мужчины, пусть всего на несколько минут, она как-то опасалась.

— Может, лучше просто полетаем вокруг? — предложила она. — Почему надо обязательно залезать в чье-то тело?

— А вот почему: так гораздо легче задавать вопросы и получать ответы. Еще можно что-то взять в руки, рассмотреть. К тому же, если долго оставаться вне тела, можно вовсе раствориться в пространстве. Тело, оно вроде якоря. Крепко держит тебя на этой планете. — Нимрод ласково улыбнулся племяннице. — Филиппа, если тебе неуютно, оставайся здесь, посторожи наши тела.

Филиппа огляделась. Церковь была маленькая, тесная, свод ее напоминал перевернутую лодку. Сверху на длинных цепях свисали канделябры со свечами, откуда-то доносилось не то пение, не то молитва. Наверно, ей не меньше тысячи лет…

— А вдруг, пока нас не будет, с нашими телами что-нибудь случится? — спросила Филиппа.

— В церкви? — Нимрод опустился на колени — на специальную молитвенную подушечку — и склонил голову. — Ты осмелишься побеспокоить кого-то, кто принял такую позу?

— Нет, — согласилась Филиппа. — Ладно. Я согласна.

— Вот и умница! Ты — настоящий боец! Да не забудьте: пока мы находимся вне тел, лучше помолчать. Мундусяне ужасно нервничают, когда слышат голоса ниоткуда.

— Кто нервничает? — не понял Джон.

Лоуренс Блок

— Мундусяне. От латинского слова mundus, что значит «мир». Мы так иногда называем людей… Ну что, запомнили? Вне тела — ни звука. Многие бытующие на земле суеверия — результат беспечности и шалости джинн, которые, не имея телесной оболочки, заговаривали с людьми. Так что, уж пожалуйста, не совершайте подобных ошибок, потом самим будет неловко. Ну что еще?.. Ах да! Старайтесь ничего не сдвигать и не опрокидывать. Вернее, делайте это только в том случае, если вы и вправду хотите напугать людей. Потому что они непременно подумают, что рядом — привидение. Кстати, когда не видишь собственных рук и ног, двигаться меж предметов, не сбивая их, довольно сложно. Так что следите за собой… Ага, и еще один совет! Сегодня-то вечер теплый, но на будущее запомните: если вы оказались вне тела, держитесь подальше от сквозняков и вообще от любых потоков холодного воздуха. Холод всегда оказывает пагубное воздействие на джинн-силу, а на сквозняке вы можете оказаться частично видимыми полупрозрачными, и тогда вас точно примут за призраков.

Явка с повинной

— Значит, на самом деле призраки не существуют? — спросила Филиппа.



— Почему? Очень даже существуют. Но это призраки-люди. В основном совершенно безобидные. Они опасны только в одном случае: если ими завладеет дух умершего джинн. Такова моя научная концепция. К счастью, наяву мне с ними сталкиваться не приходилось. Сами джинн, как правило, призраками не становятся. Но я полагаю, что дух умершего джинн, его нешамах, вполне может завладеть призраком человеческого происхождения — точно так же, как мы сейчас проникнем в тело человека… Однако мы пустились в рассуждения, которые не имеют ни малейшего отношения к нашему сегодняшнему делу. — Нимрод улыбнулся. — Попытайтесь расслабиться и получить удовольствие. Оказаться вне тела очень приятно, хотя поначалу ощущения будут необычные. Впрочем, мы скоро найдем себе подходящие тела, и все будет позади. Все будет отлично, обещаю! Итак… — Нимрод кивнул детям, приглашая их принять подобающую для молитвы позу.

Уоррен Катл вышел из своей квартиры на Восемьдесят третьей улице и направился в сторону Бродвея. Было ясное прохладное мартовское утро. На углу мистер Катл, как всегда, купил номер «Дейли миррор», вошел в кафе, где обычно завтракал, взял сладкую булочку, чашку кофе и сел за свободный столик, чтобы почитать газету.

Джон опустился на колени слева от Нимрода и склонил голову.

— Готов, — прошептал он.

Дойдя до третьей страницы, он перестал жевать и отодвинул чашку. Там была статья об убийстве женщины в Центральном парке прошлой ночью. Маргарет Уолдек работала медсестрой в больнице на Пятой авеню. После смены, в полночь, когда она возвращалась через парк домой, кто-то набросился на нее, надругался и нанес множество ножевых ранений в грудь и живот. Это было длинное и достаточно красочное повествование, дополненное жутковатой фотографией. Уоррен Катл прочел статью, взглянул на фотографию… и вспомнил.

Филиппа, справа от Нимрода, сделала то же самое.

— Готова.

Аллея парка. Ночной воздух. Длинный нож в руке. Рукоятка, влажная от пота. Ожидание на холоде, в безлюдье парка. Звук шагов — ближе, ближе. Его рывок с тропинки в темноту кустов и появление женщины. И затем — остервенелая ярость нападения и гримаса боли на лице женщины, ее вопли. И нож — вверх-вниз, вверх-вниз. Слабеющий и, наконец, оборвавшийся крик. Кровь…

Нимрод взял племянников за руки:

— Постарайтесь не отцепляться, пока мы не найдем подходящих полицейских. Держась за руки, мы точно не потеряемся. А если нас что-то разъединит — мало ли, все бывает, — тогда встречаемся около «кадиллака». Ну вот, кажется, все…

У Катла закружилась голова. Он взглянул на свою руку, как будто ожидая увидеть в ней нож. Рука, однако, держала на треть съеденную сладкую булочку. Пальцы его разжались, булочка упала на стол.

— Скорей, прокатимся с ветерком! — Джону давно надоело слушать советы.

— С теплым ветерком, — уточнил Нимрод. — Поехали! ФЫВАПРОЛДЖЭ!

— О Боже, — тихо проговорил Катл и трясущимися руками зажег сигарету.

Он убил женщину. Совсем незнакомую, он никогда прежде даже не видел ее. В статье его называли извергом, бандитом, убийцей. Полиция непременно найдет его, вынудит признаться. Будет суд и приговор, потом просьба о помиловании, отказ, и тюремная камера, и долгий, долгий путь к электрическому стулу.

Филиппа тихонько ойкнула, почувствовав, что поднимается над собственным телом. Сначала ей просто показалось, что она становится все выше и выше, но, посмотрев вниз, она увидела склоненную головку, копну рыжих волос, очки. Филиппа сначала даже не поняла, кто это, и только несколько секунд спустя до нее дошло, что голова — ее собственная. Господи, какая же нелепая прическа!

Катл закрыл глаза и судорожно вздохнул. Почему он сделал это? Что с ним произошло?

Джон растерялся не меньше, чем сестра. Он бы запаниковал, не будь рядом Нимрода, который крепко держал его за руку.

Почувствовав их тревогу, Нимрод сказал:

Вечером он купил «Джорнал Американ», «Уорлд телеграм» и «Пост». «Пост» поместил интервью с сестрой Маргарет Уолдек. Катл плакал, когда читал его, проливая слезы в равной мере как по Уолдек, так и по себе. Судя по статьям в газетах, у полиции не было никаких улик, и он решил, что может избежать наказания. Только в полночь Катл лег спать. Спал урывками, заново переживая все ужасы минувшей ночи: звук шагов, нападение, нож, кровь, свое бегство из парка. Последний раз проснулся в семь часов, вырвавшись из ночного кошмара, весь в поту.

— Это вполне нормально. Сначала всегда бывает не по себе. Вдохните поглубже и следуйте за мной.

— Но если мы — там, в церкви, то где мы сейчас разговариваем? — недоумевал Джон, а они тем временем уже летели над знакомым, мощенным булыжником переулком.

Если эти сновидения будут преследовать его ночь за ночью, то жизнь теряет всякий смысл. Он не психопат, и понятия «хорошо» и «плохо» имеют для него принципиальное значение. Искупление в объятиях электрического стула казалось наименее ужасным из всех возможных наказаний. Теперь он уже не хотел скрываться.

— Можно сказать, что мы существуем в двух разных измерениях, — ответил Нимрод. — Или, если придумать образ поточнее, наши тела и души разделены сейчас высоким забором: тела — по одну сторону, души — по другую. Могу объяснить и понаучнее, но чтобы понять это объяснение, надо получить степень бакалавра по физике. А лучше — магистра.

* * *

— Только не по физике! — взмолилась Филиппа. — Терпеть не могу физику.

Никогда раньше Уоррену Катлу не приходилось бывать в полицейском участке. Он располагался всего в нескольких кварталах от многоквартирного дома, в котором Катл жил, однако пришлось заглянуть в телефонный справочник, чтобы узнать точный адрес.

— Придется переменить мнение, — сказал Нимрод. — Все, что делает джинн, все, на что он способен, — прямой результат действия законов физики. Ничего, когда-нибудь поймешь…

Катл вошел в здание полиции и в нерешительности остановился. Наконец увидел дежурного и обратился к нему, объяснив, что хочет поговорить с кем-нибудь по поводу убийства Уолдек.

— Пойму. Лишь бы только экзамен не сдавать, чтобы доказать, что все поняла.

— Уолдек? — переспросил дежурный. — Женщина в парке?

Они миновали полицейское оцепление и, незамеченные, проникли в ярко освещенный магазинчик. Полицейских тут была тьма-тьмущая. Один из них обводил желтым мелком труп Хусейна Хуссаута, лежавший на полу между шахматных досок и тронов египетских фараонов. Вид умершего сразу напомнил близнецам Бакшиша — каким они увидели его в первый раз, в комнатке наверху: с синими губами и конечностями.

Присев на деревянную скамью, Катл ждал, пока дежурный звонил наверх, чтобы выяснить, кто занимается делом Маргарет Уолдек. Через несколько минут его попросили подняться к сержанту Рукеру.

— Бедный, — прошептала Филиппа.

Рукер оказался молодым человеком с озабоченным лицом. Он сказал, что ведет дело Уолдек, но сначала посетителю придется сообщить кое-какие сведения о себе. Записав все на желтом бланке, Рукер задумчиво поднял глаза.

Один из полицейских прислушался и стал беспокойно озираться по сторонам, но никого не увидел. Вздрогнув от ужаса, он быстро перешел в другой конец магазина, где, явно скучая, покуривали, прислонившись к стене, еще двое полицейских.

— Ну, хорошо, с формальностями покончено. Что у вас есть для нас?

— Глядите, — сказал Нимрод. — Три готовеньких тела, как по заказу.

— Я сделал это, — ответил мистер Катл и, когда сержант Рукер удивленно нахмурился, объяснил: — Убил ту женщину, Маргарет Уолдек.

Покрепче ухватив племянников за руки, он взмыл под потолок и завис над ничего не подозревающими полицейскими.

Катл рассказал все в точности, как помнил, с начала и до конца, изо всех сил стараясь не терять самообладания в наиболее жутких местах.

— Носки — вниз, глаза — каждый на своего полицейского, — тихонько скомандовал Нимрод. — Будет такое чувство, будто натягиваешь мокрую одежду. Когда мы окажемся внутри, их души так струхнут и стушуются, что даже не посмеют нам помешать. А когда мы их покинем, эпизод сотрется из их памяти без следа.

Сержант Рукер и еще один полицейский стали задавать вопросы:

И вот они внутри чужих тел! Взглянув на стоящих рядом незнакомых мужчин, Филиппа — незнакомым голосом — неуверенно окликнула:

— Где вы взяли нож?

— Нимрод?

— В магазине дешевых товаров.

Один из полицейских ободряюще кивнул.

— Где именно?

— Так странно быть мужчиной, — сказала Филиппа.

— На Коламбия-авеню.

— Конечно, — сказал Нимрод, оказавшийся в теле сержанта полиции. — Только больше так не говори, ладно? А то услышит кто-нибудь из сослуживцев, и твой полицейский станет предметом шуток. И говорим по-арабски, Филиппа. Только по-арабски.

— Помните магазин?

— А мы сможем? — удивился полицейский Джон.

— Разумеется, — ответил полицейский-Нимрод. — Вы же египтяне.

Он помнил прилавок, продавца, помнил, как расписывался за нож, как унес его. Он только не помнил, что это был за магазин.

— Да… могу и по-арабски, — сказал Джон. — И вообще, у меня в голове столько всего… не самого приятного…

— Пошли, — сказал полицейский-Нимрод, отбросив окурок. — Нам сюда.

— Зачем вы напали на женщину?

Рядовые полицейские проследовали за сержантом через заднюю дверь во внутренний двор и поднялись по скрипучей деревянной лестнице в жилую часть дома. Бакшиш сидел на краешке железной кровати в своей комнате совсем один и тихонько плакал. Сержант сел перед ним на корточки, взял его за обе руки и заглянул в глаза:

— Что-то нашло на меня. Неодолимая потребность. Мне необходимо было сделать это!

— Послушай меня, Бакшиш. Я скажу тебе сейчас кое-что странное, но ты не бойся. Твой отец — очень хороший человек И он был моим большим другом.

— Почему именно Уолдек?

— Просто она… попалась.

— Вашим другом? — Мальчик нахмурился. Похоже, он силился вспомнить, говорил ли ему отец, что у него есть друг-полицейский.

— Где нож?

— Выбросил. В канализационный люк.

— Я знаю, что отец рассказывал тебе про джинн, про все, что они умеют. Поэтому ты не испугаешься, если я скажу тебе, что я — Нимрод. Просто сейчас мне пришлось на время стать полицейским.

— Где этот люк?

Мальчик буквально окаменел от ужаса. Зрачки его расширились, и близнецам показалось, что он сейчас завопит истошным голосом и выбежит из комнаты. Но Нимрод продолжал держать его за руки и говорить, говорить, как гипнотизер… В конце концов Бакшиш и вправду немного успокоился.

— Не помню.

— Нимрод, ты умер? — спросил он. — Ты поэтому пришел в чужом теле?

— У вас на одежде должна быть кровь, ведь из убитой она хлестала. Одежда у вас дома?

— Нет, я не умер, — ответил сержант. — Я пришел в чужом теле, потому что тот, кто убил твоего отца, возможно, продолжает следить за магазином.

— Я избавился от нее. — Что-то смутно всплывало в памяти. Что-то, связанное с огнем. — Топка для сжигания мусора.

Мальчик снова разрыдался.

— В вашем доме?

— Нет, в нашем такой нет. Я пришел домой, переоделся. Это я помню. Связал одежду в узел, побежал в другой дом. Бросил ее в топку для мусора и помчался обратно к себе. Умылся.

— Ты помнишь девочку и мальчика, которые приходили сюда вчера вечером? — спросил сержант. — Это мои племянники, они искали меня. Помнишь?

Его попросили снять рубашку. Осмотрели руки, грудь, лицо и шею.

— Помню, — ответил Бакшиш, вытирая глаза рукавом.

— Никаких царапин, — сказал сержант Рукер. — Ни единого следа, а женщина царапалась, у нее под ногтями обнаружена кожа.

— Они тоже джинн. И они сейчас здесь, с нами. Тоже в виде полицейских. Филиппа, подойди, поговори с Бакшишем. Но только не мужским, а своим собственным голосом.

Сняв отпечатки пальцев и сфотографировав, Уоррену Катлу предъявили обвинение в преднамеренном убийстве и предложили позвонить адвокату, но Катл не знал ни одного. Потом его отвели в камеру и заперли дверь. Сев на табурет, Катл закурил сигарету. Впервые за последние двадцать семь часов у него не тряслись руки.

Филиппа тоже присела на корточки перед кроватью и попыталась придать небритому мужскому лицу, которое она ощущала на себе, точно маску, ласковое, сочувственное выражение. К счастью, способность разговаривать девичьим голосом она не утратила.

Часа через четыре в камеру вошли сержант Рукер и полицейский.

— Бакшиш, — мягко сказала она. — Мне очень жаль твоего папу…

— Вы не убивали эту женщину, мистер Катл, — сказал Рукер. — Теперь объясните нам, зачем вам понадобилось говорить, что это сделали вы?

Катл в изумлении уставился на них.

— Я рад, что с твоим дядей все в порядке, — сказал мальчик в ответ. — Мой отец… он не хотел, никогда не хотел ему зла.

— Я знаю. — Филиппа провела рукой по волосам Бакшиша.

— Начнем с того, что у вас есть алиби, и вы о нем не упомянули. Вы ходили на двухсерийный фильм в кинотеатр Лоуеса на Восемьдесят третьей улице. Кассир опознал вас по фотографии и вспомнил, что вы покупали билет на девять тридцать. Билетер тоже опознал вас. Он помнит, что когда вы шли в туалет, то споткнулись и ему пришлось поддержать вас. Это было уже после полуночи. Мужчина из вашего дома, который живет дальше по коридору, клянется, что к часу ночи вы были у себя и через пятнадцать минут после того, как вошли, у вас погас свет. Так какого же черта вы сказали нам, что убили женщину?

— Это все Иблис. Он его заставил. Наслал змею она меня укусила, и, пока я лежал при смерти отцу приходилось исполнять его приказы. Только когда Нимрода поймали, Иблис велел Палису, своему слуге, высосать из ранки яд.

Это было невероятно. Он не помнил никакого кинофильма. Не помнил, чтобы покупал билет или как споткнулся по дороге в туалет. Он помнил только, как прятался в кустах. Помнил звук шагов, нападение, нож, крики. Помнил, как бросил нож в люк, а одежду в какую-то топку для мусора и как смывал кровь.

— Палис-пятколиз? — переспросил сержант. — И он здесь?

— Более того. Мы нашли человека, который, по всей вероятности, является убийцей. Его имя Алекс Кэнстер. Он был дважды осужден. Мы взяли его при обычном патрульном обходе. Под подушкой нашли нож в пятнах крови. Его лицо все исцарапано, и я ставлю три против одного, что сейчас он уже признался. Это он убил Маргарет Уолдек. Так почему вы все взяли на себя? Зачем доставили нам столько хлопот? Зачем лгали?

— Он очень злой джинн, — отозвался Бакшиш, глядя на свою забинтованную ногу.

— Я не лгал, — пробормотал Уоррен Катл.

Сержант посмотрел на озадаченную Филиппу и объяснил:

— Палис лижет человеку ступню, покуда не доберется до сосудов. Может всю кровь высосать… Точнее, он не лижет, а трет ее языком. Язык у него шершавый, как у бизона, прямо — наждачная бумага. Раз лизнет, два лизнет — и кожи как не бывало. А потом пьет кровь. — Он снова повернулся к Бакшишу. — Тебе повезло, что он всю кровь не выпил. Обычно его не остановишь.

Рукер тяжело вздохнул. Вмешался второй полицейский:

— Не так уж мне и повезло, — вздохнул Бакшиш.

— Рэй, у меня есть идея. Давай проверим его на детекторе лжи.

— Да. Понимаю. — Нимрод помолчал. — Ты видел Иблиса?

Катла привели в какую-то комнату, привязали к странной машине с самописцем и начали задавать вопросы. Как его имя? Сколько лет? Где он работает? Убивал ли он Уолдек? Сколько будет четыре плюс четыре? Где он купил нож? Его второе имя? Куда он подевал свою одежду?

— Нет. Только голос его слышал. Ласково так говорит, вкрадчиво, как будто добрый… Но на свет ни разу не выходил. Словно боялся, что я его увижу. Всегда в тени держался. И так мягко-мягко разговаривает, шепотком. Прямо как змея, которая при нем состоит. Полосатая египетская кобра. Здоровенная — я крупнее никогда не видел.

— Расскажи, что все-таки случилось с твоим отцом, — попросил Нимрод, но мальчик умолк. Тогда Нимрод добавил: — Если ты хочешь, чтобы я за него отомстил, расскажи все подробно.

— Ничего, — сказал полицейский. — Никакой реакции.

Бакшиш кивнул и, всхлипнув, набрал побольше воздуха.

— Может быть, он просто не реагирует на эту штуку? Она ведь не на каждом работает.

— Сначала умер скорпион, — сказал он. — В бамбуковой клетке. Иблис сказал, что это близнец того скорпиона, которого он посадил тебя сторожить. Второго скорпиона он оставил здесь, у отца. Когда скорпион умер, отец побледнел и весь затрясся, потому что понял, что ты освободился, а значит, Иблис вернется, чтобы не дать отцу рассказать тебе правду. Отец понял, что не успеет убежать. Он сказал, что Иблис быстрее ветра. Он успел только спрятать меня во дворе, в древнем саркофаге, чтобы его змея не укусила меня снова. Поэтому она укусила только папу…

— А ты слышал что-нибудь про пропавших джинн Эхнатона? — спросил Нимрод. — Они у ифритцев?

— Тогда попроси его солгать.

— Нет. Точно нет. — Мальчик просиял. — Они задавали отцу столько вопросов. Значит, они их еще не нашли.

— Мистер Катл, — сказал сержант Рукер. — Сейчас я спрошу вас, сколько будет четыре плюс три. Нужно, чтобы вы ответили — шесть. Сколько будет четыре плюс три?

— А где эти джинн? — спросила Филиппа. — Ты не знаешь?

— Шесть.

Мальчик покачал головой.

— В чем они содержатся? — спросил Нимрод. — В каком сосуде?

Реакция была, и сильная.

— Я не знаю.

— Вот в чем дело, — объяснил полицейский. — Он действительно верит в то, что убил Маргарет Уолдек. Ты же знаешь, что может вытворять воображение. Он прочел статью в газете, воображение сыграло с ним злую шутку, и он сразу в это поверил.