Я огляделся. К счастью, магазин пуст, если не считать нас двоих. Такое случалось часто, но обычно я не находил в этом повод порадоваться.

Итак, «Что делает твой папа?» — спросили тебя.

Очевидно — я не совсем уверен, но думаю, что это так, — ты несколько дней обдумывал свой вопрос, и когда наконец решился как-то вечером за ужином задать мне его, выразил это так:

– Был.

— Как ты зарабатываешь деньги?

– Был?

Ты видел, что каждый день я ухожу из дому с портфелем, возвращаюсь в полдень (правда, не всегда), потом вечером, а после обеда ухожу в свой кабинет. Если ты слишком шумел, мама говорила:

– Был. Прошедшее время от глагола быть. Я нарушал закон, не стану этого отрицать, хотя мне бы хотелось сохранить сие в тайне. Нынче я лишь торгую антикварными изданиями, мисс…

– Донахью, – представилась она. – Холли Донахью.

— Тс-с! Папа работает!

– Мисс Донахью. Несу в массы мудрость веков. Я сожалею о прискорбных ошибках молодости, но теперь о них можно забыть.

А если во время обеда мне случалось проявить недовольство чем-нибудь, она объясняла тебе:

Она задумчиво смотрела на меня. Симпатичное создание, стройна, грациозна, блестящие глазки, аккуратный носик, сшитый по фигуре костюм. Редкое сочетание женственности и деловитости.

— Папа устал.

– Я думаю, ты лжешь, – вынесла она вердикт. – Я очень на это надеюсь. От торговца антикварными изданиями проку мне не будет. Мне нужен взломщик.

На твой вопрос, помнится, я с улыбкой ответил:

– Жаль, что ничем не могу вам помочь.

— Зарабатываю, как все, выполняю свою работу.

– Можешь, – ее холодная рука легла на мою. – До закрытия осталось совсем немного. Покупателей вроде бы не видать. А не повесить ли на дверь замок? Я угощу тебя выпивкой и расскажу о том, как ты сможешь съездить в Мемфис, не только не потратив ни цента, но и еще кое-что заработав.

— Какую?

– Надеюсь, вы не собираетесь продать мне таймшер[1] на модном озерном курорте?

— Я прогнозист.

– Разумеется, нет.

Ты нахмурил брови, и на лице твоем появилось выражение не то разочарования, не то недоверия. Подобную реакцию мне случалось встречать и у людей постарше восьми лет. Среди твоих однокашников есть сыновья врачей, адвокатов, нотариусов, управляющих и помощников управляющих банками. Есть богаче, есть и беднее нас. Но детей прогнозистов среди них нет.

– Тогда почему бы нам действительно не выпить? Но дело в том, что обычно мне составляет кампанию…

— А что ты там делаешь, в своем бюро? Это что, большая комната?

– Кэролайн Кайзер, – вставила она. – Твоя лучшая подруга, которая моет собак на Пуддл-фектори, что расположена на этой же улице. Почему бы не позвонить ей и не сказать, что сегодня ты занят?

Дело происходило летом, окна столовой были раскрыты, герань м-ль Огюстины стояла на своем месте, за окном. Твои вопросы смешили меня, я отвечал тебе весело — мне было приятно, если хочешь, даже лестно, что ты наконец заинтересовался моей особой.

Теперь настал мой черед задумчиво смотреть на нее.

— Бюро, в котором я работаю, находится в одном из самых больших и солидных зданий Парижа, на улице Лафит, где ежедневно ворочают миллионами, даже миллиардами, поэтому с ней не может сравниться ни одна другая улица нашей столицы. В здании этом размещается страховая компания, такая влиятельная и такая известная, что обычно называют лишь ее заглавные буквы, когда упоминают о ней.

– Что-то вы очень много обо мне знаете.

– Сладенький ты мой, – улыбнулась она. – Это же моя работа.

Уверяю тебя, я говорил без тени иронии и даже с некоторой гордостью. Хотя тебе в твои шестнадцать лет, может, и покажется смешным, что я горжусь своей работой в компании, которая держится на равной ноге со всеми банками мира и с правительством.

– Я репортер, – объяснила она. – Работаю в \"Уикли гэлекси\". Об этой газете не слышали лишь те, кто не ходит в супермаркеты.

Мой ответ не совсем удовлетворил тебя.

– Я знаю. Но должен отметить, что не отношусь к числу ваших постоянных читателей.

— Ты что, сидишь за окошечком?

– Я очень на это надеялась, Берни. Наши читатели шевелят губами, когда думают. И пишут письма цветными мелками, потому что им не дают в руки ничего острого. В сравнении с нашими, читатели «Инквайера» – университетские профессора. Наши читатели, этого нельзя не признать, ту-по-ва-ты.

– Тогда чем я могу их заинтересовать?

– Ты – ничем, если только не забеременеешь от инопланетянки. Пока этого не случилось?

— Нет.

– Нет, но снежный человек сожрал половину моей машины.

Она покачала головой.

— Ты целый день пишешь? Считаешь?

– Мы уже об этом писали. Если не ошибаюсь, в прошлом августе. Модель «гремлин», пробег сто девяносто две тысячи миль.

— Да, вроде этого. Я рассчитываю вероятности.

– Наверное, ее время пришло.

– Хозяин нам так и сказал. Теперь у него новый «БМВ», благодаря «Гэлекси». Он не знает, что означают три этих буквы, но носится по дорогам, как бешеный.

— Тебе этого все равно не понять, — вмешалась мама. — Ешь.

Я взглянул на нее поверх стакана.

— Я ем.

Тем не менее я попытался дать тебе самое элементарное, наглядное объяснение, и, по-моему, оно в какой-то мере тебя удовлетворило. В ближайший четверг, после обеда, я взял тебя с собой на улицу Лафит; на тебя с первой же минуты произвели впечатление и тяжелая, украшенная бронзой дверь, и нижний холл, облицованный черным мрамором.

– Если вы не хотите писать обо мне, тогда для чего я вам понадобился?

— Это полицейские? — спросил ты, указывая на двух охранников в мундирах, которые мне поклонились.

– Ах, Берни, – улыбнулась она. – Берни-взломщик. Дорогуша, только через тебя я смогу добраться до Элвиса.

— Нет, это охрана.



— А почему у них на поясе револьверы? Швейцар почтительно поздоровался со мной.

– Лучше всего сфотографировать Элвиса в гробу, – говорил я Кэролайн. – «Гэлекси» обожает такие снимки, правда, в данном случае возникнет противоречие с той историей, на которой они кормятся не один месяц.

— А зачем у него на шее цепь?

– Насчет того, что он все еще жив?

Это было едва ли не самое приятное время, которое я когда-либо проводил с тобой. Я получал истинное удовольствие, показывая тебе огромную кабину лифта, куда одновременно могут войти двадцать человек, широкие пустынные коридоры и длинный ряд дверей красного дерева с номерами. Наконец на третьем этаже этого прекрасно организованного улья я с удовольствием ввел тебя в свой кабинет, на двери которого ты прочитал надпись: «Вход воспрещен».

– Совершенно верно. Второй вариант, это им будет особенно в жилу, сфотографировать живого Элвиса, поющего \"Люби меня нежно\" гостье с другой планеты. Подобные фотоснимки появляются в прессе через два дня на третий, но всякий раз оказывается, что это очередной двойник Элвиса. Ты знаешь, сколько у Элвиса Пресли в Америке двойников?

— Почему сюда нельзя входить?

– Нет.

— Потому что прогнозист не общается с клиентами и ему нельзя мешать.

– Я тоже, но, думаю, Холли Донахью найдет такого без труда, да еще с абсолютным сходством. И, наконец, третий, за который Холли готова заложить душу: фотография спальни короля.

— А почему?

— Потому что работа у него очень сложная и секретная. Вот так ты впервые увидел большое светлое помещение, где я работаю, мой письменный стол огромный, с тремя телефонами, которые вызвали у тебя поток новых вопросов, сейф, комнату, где сидят два моих секретаря, и еще комнату счетчиков со стеллажами во всю стену, битком набитыми папками.

– В Грейсленде?

— А это что такое?

– Именно. Каждый день Грейсленд посещают шесть тысяч человек. За прошлый год там побывали два миллиона.

— Это счетная машина.

– И ни один не догадался захватить с собой фотоаппарат?

С того далекого дня ты был у меня всего несколько раз, забегал по поручению матери или по какому-нибудь делу. Последний раз — это было месяца два назад — ты зашел за мной в шесть часов вечера, чтобы вместе идти к портному.

– Не спрашивай, сколько они захватили фотоаппаратов и сколько пленок отщелкали. Или сколько накупили сувенирных пепельниц и фотографий Пресли в красивых рамочках. Гораздо интересней ответ на другой вопрос: скольким из них удалось подняться выше первого этажа?

С тех пор ты уже никогда не расспрашивал меня о моей работе. Тебе хватило тогдашних моих объяснений? А может быть, в лицее или еще где-нибудь тебе уже рассказали, в чем состоит работа прогнозиста? Скорее всего, тебя это просто больше не интересует.

– Скольким?

Ты раз и навсегда поместил меня в определенную ячейку. Прилично, хоть и не слишком модно одетый господин, достаточно сохранившийся для своих сорока восьми лет, занимающий вполне пристойное положение между низшей и высшей ступеньками социальной лестницы…

– Ни одному. Туда никого не пускают. Даже сотрудники музея, работающие там многие годы, лицезрели только первый этаж. Тебе не позволят показать спальню короля своей невесте, как бы ты об этом ни просил. Так говорит Холли, а ей можно верить. Она потратила немало сил и средств «Гэлекси», чтобы пробраться туда. Два миллиона человек каждый год приезжают в Грейсленд, они мечтают узнать, что же там, наверху, и теперь «Гэлекси» намерен утолить их любопытство.

Я не рядовой служащий, как те, кого ты видел на первом этаже, но я и не настоящий начальник — у тех кабинеты расположены на втором этаже и вход к ним через приемную, где всегда дежурит швейцар с серебряной цепью на груди. Во мне нет ничего, что могло бы вызвать твое восхищение, но нет и ничего, что внушало бы тебе жалость. Если исходить из той оценки, которую я сам, будь я в твоем возрасте, дал бы себе теперешнему, ты, очевидно, считаешь меня добрым малым, без особых талантов, без особого честолюбия, вполне удовлетворенным своей хоть и однообразной, но хорошо налаженной жизнью, который как огня боится всякого рода риска и случайностей.

– С помощью взломщика.

А может быть, ты считаешь, что в сорок восемь лет у человека остается не так уж много желаний и ему вполне достаточно удовлетворять свои маленькие причуды?

– Совершенно верно. Такова блестящая идея Холли, которая должна принести ей крупное вознаграждение и продвижение по службе. Проникнуть с помощью эксперта по незаконным проникновениям. То есть, взломщика. Le burglar, c\'est moi.[2] Назови свою цену, сказала она мне.

А ты? К чему ты стремишься? И стремишься ли? Думал ли уже над тем, кем бы ты хотел быть через десять лет, через двадцать? Не знаю, я никогда тебя об этом не спрашивал, потому что сам в твоем возрасте не мог бы ответить на такой вопрос. А если бы даже и мог, то из какого-то целомудрия не стал бы ни с кем говорить об этом.

– И что ты на это ответил?

Тебе и без меня достаточно досаждают этим вопросом. У иных просто мания какая-то приставать с ним к детям своих приятелей, даже у людей, в сущности, малознакомых.

– Двадцать пять тысяч долларов. Знаешь, почему? Я подумал, что это очень смахивает на задание для Ника Велвета. Ты его помнишь, герой детективных историй Эда Хока, который крал никому не нужные вещи, – он вздохнул. – Подумать только, сколько за свою жизнь я украл никому не нужного, и никто не предлагал заплатить двадцать пять тысяч за мои труды. Короче, эта цифра сама всплыла у меня в голове и я ее только озвучил. Она даже не стала торговаться.

– По-моему, Ник Велвет повысил свои расценки, – заметила Кэролайн. – В одной или последних историях его услуги стоили дороже.

— Какое поприще собираетесь вы избрать, молодой человек?

Я печально покачал головой.

И всякий раз мама приходит в негодование, но не от вопроса, а от твоего ответа.

– Видишь, что происходит? Стоит перестать следить за книжными новинками, как теряешь деньги.

— Еще не знаю.



— Такое уж это милое поколение, — торопится объяснить мама. — Они не знают. Их, видите ли, будущее не интересует. Им бы только поменьше учиться да побольше бегать в кино.

Ты даже не споришь с ней. Чувствуешь ли ты в такие минуты, что я на твоей стороне, что я не верю в это пресловутое различие между поколениями, на которое все так охотно сетуют?

Из Джи-эф-ка[3] в Мемфис Холли и я летели первым классом. Еда оставляла желать лучшего, но удобство кресел и приветливость стюардессы позволили быстро об этом забыть.

Я в твоем возрасте отвечал глухим голосом, потому что был страшно застенчив:

– \"Уикли гэлекси\" признает только первый класс, – сообщила мне Холли после обеда, попивая что-то из высокого стакана. – За исключением бумаги, на которой печатается еженедельник.

— Хочу быть юристом.

Мы получили багаж и лимузин отеля доставил нас в \"Говард Джонсон\" на бульваре Элвиса Пресли, где нам забронировали соседние номера. Я только собрался распаковать вещи, когда Холли постучала в дверь, соединяющую наши комнаты. Я открыл дверь и она вошла, с бутылкой шотландского и ведерком со льдом.

Отвечал так не потому, что мне в самом деле этого хотелось, а потому, что знал: такой ответ доставит удовольствие моему отцу. На самом деле в глубине души я был уверен, что сумею избежать этого. Не хотел я быть адвокатом или иметь какое-то отношение к высоким сферам.

– Сначала я хотела остановиться в «Пибоди», роскошном старом отеле в центре города, но отсюда до Грейсленда лишь пара кварталов, и я решила, что \"Говард Джонсон\" нам больше подходит.

Я еще не знал, кем буду, но втайне мечтал о профессии, которая мне позволит как можно меньше соприкасаться с людьми. Охотнее всего я стал бы ученым. Правда, это слово тогда означало для меня прежде всего возможность жить, не общаясь с другими, как бы в ином измерении, притаиться где-нибудь в лаборатории, в тиши своего кабинета.

– Разумно, – поддакнул я.

И что ж, хоть и сложными путями, хоть и волей случая, но в конечном итоге именно этого я и достиг, потому что прогнозирование тоже своего рода наука, пусть и второстепенная.

– Но я хотела посмотреть на уток.

Поверь мне, я не тщеславен, но все же пишу это с некоторым чувством гордости, ибо табличка «Вход воспрещается» на двери моего кабинета лишь в очень малой степени дает представление о том, как значительна моя роль в роскошном здании на улице Лафит.

Она объяснила, что утки – символ «Пибоди», или талисман, или что-то еще, не менее значимое. Каждое утро посетители отеля могли наблюдать, как утки вперевалочку вышагивают по красному ковру к фонтану в центре вестибюля.

Разумеется, в глазах непосвященных огромные, богатые, прямо-таки министерские кабинеты на втором этаже, с их мраморными статуями и старинными гобеленами, выглядят куда солиднее моего кабинета на третьем этаже, да и сам я не произвожу такого внушительного впечатления, как директора, распорядители и весь персонал страховой компании, который видят клиенты.

– Скажи мне, – внезапно она сменила тему, – с чего такие парни, как ты, начинают заниматься подобными делами?

А знаешь ли ты, что именно от меня, от бюро прогнозов зависит благополучие всего этого здания?

– Ты про торговлю книгами?

Впрочем, не в этом дело. Главное, пойми: именно в моем кабинете сосредоточена самая интересная — единственно интересная — часть всей совершаемой здесь работы. Я не касаюсь денег. Я не продаю страховых полисов, я не командую армией инспекторов и агентов.

– Не юли, дорогой. Как ты стал взломщиком? Это не для наших читателей, им без разницы. А вот мне интересно.

Моя обязанность — с наибольшей научно обоснованной приближенностью определять степень риска, вычислять вероятность смертей, пожаров, кораблекрушений, стихийных бедствий или несчастных случаев на производстве. От меня, от моих расчетов зависят размеры страховых взносов, которые должны будут уплатить наши клиенты, а следовательно, размеры прибылей или убытков компании.

Я не спеша потягивал виски, рассказывая ей историю моей несложившейся жизни, вернее, те эпизоды, реальные или вымышленные, которые мне хотелось рассказать. Она слушала внимательно и при этом уговорила четыре порции виски, но спиртное, похоже, на нее не действовало.

– А как насчет тебя? – я решил, что после исповеди можно перейти на ты. – Каким образом такая милая девушка…

Вот почему в комнате рядом с моим кабинетом ты видел тогда счетную машину, которая произвела на тебя такое впечатление. Не так давно ее заменили другой электронно-вычислительной.

– Господи, – вырвалось у нее. – Это мы припасем для другого вечера, хорошо? – и тут же она оказалась в моих объятьях. Пахла она восхитительно, на ощупь все вроде бы было при ней, да только счастье длилось недолго, потому что через несколько мгновений она уже шла к двери, выскользнув из моих рук.

Может, тебе покажется очень скучным, но я выскажу кое-какие мысли относительно своей профессии, которые, пожалуй, могут прозвучать как панегирик.

– Может, останешься? – робко спросил я.

Только что я сказал, что в шестнадцать лет я испытывал какую-то болезненную ненависть к толпе — а может, и страх, я просто боялся толпы, боялся людей — и мечтал о лаборатории.

– Не могу, Берни, завтра у нас тяжелый день. Мы отправляемся к Элвису, помнишь?

Так вот, мое бюро прогнозов и есть своего рода лаборатория, где обрабатывают и обобщают материалы, касающиеся определенных жизненных процессов, как это делают биологи. Теория вероятности — это наука, но она становится еще и искусством, когда ее применяют к отдельным индивидам.

Бутылку шотландского она унесла с собой. Я допил то, что оставалось в моем стакане, разложил вещи, принял душ. Лег в постель, минут через пятнадцать или двадцать поднялся, подошел к двери, разделявшей наши комнаты. Заперта. Пришлось возвращаться в кровать.

Я давно собирался рассказать тебе об этом и испытываю сейчас ту же гордость, с какой когда-то показывал тебе свой кабинет.



Знаешь ли ты, например, что нет такого открытия в медицине, которое не отразилось бы немедленно в наших вычислениях? Самое ничтожное изменение в обычаях, нравах, в потреблении продуктов питания и напитков заставляет нас заново пересматривать наши расчеты. Теплая или, наоборот, очень холодная зима иной раз означает для прибылей компании разницу в сотни миллионов. Я уж не говорю об увеличении количества автомашин, о появлении на кухнях все более сложных электрических приборов и т, д.

Нашего гида звали Стейси. Милая девушка в стандартной сине-белой униформе Грейсленда, с ослепительной улыбкой и фигуркой стюардессы.

Кажется, будто все, что живет и движется там, снаружи, вся эта толпа, кишащая под моими окнами и в других местах, просачивается в мой кабинет, чтобы, пройдя через электронный мозг, превратиться в несколько точных цифр.

– За обеденным столом обычно усаживались двенадцать гостей, – рассказывала она нам. – Обед подавали между девятью и десятью часами вечера, и Элвис всегда сидел вот здесь, во главе стола. Не потому, что был главой семьи. Просто с этого места ему ничто не мешало смотреть большой цветной телевизор. Это один из четырнадцати телевизоров Грейсленда, так что вы можете себе представить, как любил Элвис смотреть телевизор.

Вряд ли в шестнадцать лет можно почувствовать в этом поэзию, так что для тебя я, вероятно, так и останусь господином, избравшим в жизни наиболее легкий путь. Что ж, в конце концов, может, ты и прав.

– Тарелки были фарфоровые? – спросил кто-то.

– Да, мэм, английского производства.

Подозреваю даже, что ты считаешь меня человеком, которому просто не хватает мужества жить другой, настоящей жизнью, и что именно поэтому я запираюсь каждый вечер в своем «кавардаке». В гости я хожу редко. Реальные живые люди, люди из плоти и крови, мне не очень интересны, я от них устаю, вернее, устаю от усилий, которые прилагаю, чтобы выглядеть достаточно респектабельным. Может быть, это объяснит тебе, почему, когда у нас бывают гости, я всякий раз норовлю улизнуть в своей кабинет.

Считается, что я там работаю, что я вообще «замучил себя работой». Это неверно. Правда, иной раз передо мной на столе разложены служебные материалы, но это для вида, на самом деле я украдкой, словно прячась от самого себя, читаю какую-нибудь книгу, чаще всего мемуары, а случается, и вовсе ничего не делаю.

Я мог бы пересказать вам всю экскурсию по Грейсленду, но есть ли смысл? Или вы там уже побывали, или собираетесь побывать, или вам все это до лампочки. Хотя последних, думаю, не так уж и много. Элвис любил играть на биллиарде. Элвис завтракал в комнате Джунглей, за кофейным столиком из кипарисового дерева. Любимым певцом Элвиса был Дин Мартин. Элвису нравились павлины и одно время с десяток расхаживал на территории Грейсленда. А потом они начали склевывать краску с автомобилей, которые Элвис любил больше павлинов, и он подарил их зоопарку Мемфиса. Павлинов, не автомобили.

Сколько я ни наблюдал за тобой в течение многих лет, я так и не смог разобраться, как ты относишься к маме; больше ли она устраивает тебя, чем я? Я хочу сказать, соответствует ли она тому типу женщины, которую ты выбрал бы себе в матери, если бы мог выбирать?

Золоченая веревка перекрывала путь за зеркальную лестницу, сторожило ее и око телекамеры.

Она более ласкова и вместе с тем более строга с тобой. Если ей случается тревожиться за тебя, то совсем по другим причинам, нежели мне.

Судя по ее словам и поступкам, ей всегда все ясно, она решительно все о тебе знает, и не только о том мальчике, какой ты сейчас есть, но и о том человеке, которым ты должен стать. Я уверен даже, что ей уже теперь известно, какая тебе понадобится жена — ее весьма устроила бы невестка вроде Мирей, отец которой со временем будет министром, а может быть, и премьером.

– Мы не разрешаем туристам подниматься наверх, – щебетала гид. – Помните, Грейсленд – частное владение и тетушка Элвиса, мисс Делта Биггз, по-прежнему живет здесь. Но я могу сказать вам, что бы вы там увидели. Спальня Элвиса расположена над гостиной и музыкальным залом. Его кабинет также наверху, как и спальня Лизы-Марии, кладовые и ванные.

Я не сержусь на маму, надеюсь, ты понимаешь это? Но ты уже достаточно взрослый и достаточно наблюдателен, чтобы понять, что нас с ней никак не назовешь счастливой парой. Нельзя сказать, что мы несчастливы друг с другом, но отношения наши совсем не таковы, какими им следовало быть…

– И его тетя живет наверху? – спросил кто-то.

Мы при тебе редко ссорились, теперь же и вовсе не ссоримся, просто стараемся поменьше бывать вместе. Мы об этом не договаривались, это вышло как-то само собой, постепенно и, по-моему, началось через несколько недель, а может быть, и месяцев после нашей свадьбы, так что мы, собственно, никогда не служили тебе примером истинного супружества.

– Нет, сэр. Она живет внизу. Дверь в ее апартаменты слева от вас. Никто из нас тоже не поднимается наверх. Туда вообще никто не заходит.

Я ни в чем не обвиняю твою маму. Виноват только я, потому что ошибся, ошибся и в отношении себя, и в отношении ее.

– Я готова спорить, что он наверху, – воскликнула Холли. – Сидит, положив ноги на стол, ест свой любимый сэндвич с ореховым маслом и бананом и одновременно смотрит три телевизора.

Пришло ли время рассказать тебе об этом? Не слишком ли рано переношусь я так далеко назад?

– И слушает Дина Мартина, – добавил я. – Почему ты так решила?

– Хочешь, скажу, что я действительно думаю? Он сейчас в Парагвае, играет в пинокл[4] с Джеймсом Дином и Адольфом Гитлером. Да, знаешь, что именно Гитлер разработал для аргентинцев план вторжения на Фолклендские острова? Мы об этом написали, но ожидаемого резонанса не добились.

Эти страницы не претендуют на связное изложение событий — прежде всего, я на это не способен и потом боюсь, как бы рассказ мой не получился слишком сухим, а тогда уж он наверняка не достигнет своей цели.

– Ваши читатели не помнят, кто такой Гитлер?

Я начал с твоего дедушки, потому что именно на его похоронах пришла мне мысль рассказать или написать тебе обо всем. И еще потому, что он краеугольный камень того шаткого здания, каким является наша семья. Наконец, ведь это он — главное действующее лицо трагедии, разыгравшейся в Ла-Рошели.

– Гитлер для них не проблема. Но они не знают, где расположены Фолкленды. А впрочем, где еще быть Элвису, как не в могиле, на которую мы только что посмотрели, окруженной его горячими поклонниками. К сожалению, \"Элвис все еще мертв\", не тот заголовок, ради которого покупают газеты.

С твоей мамой, которую в 1928 году я еще не знал, я познакомился позднее, в тридцать девятом, когда трагедия была завершена и судьбы наши определились.

– Ты права.



Мы с ней уже не были неопытными юнцами — и мне и ей минуло тридцать, и у каждого было свое прошлое. Она честно рассказала мне о своем прошлом, я тоже не скрыл от нее того, что произошло в Ла-Рошели.

Мы сидели в моем номере в «Го-Джо» и поглощали ленч, который Холли заказала в бюро обслуживания. Мне он напомнил вчерашнюю трапезу в самолете: все по высшему классу, но не очень-то вкусно.

Если бы я не писал, а говорил, если бы я не был почти уверен, что эти страницы попадут к тебе лишь через много лет, я кое о чем умолчал бы. Впрочем, я убежден, что поступил бы не правильно. Но зато в соответствии с общепринятыми условностями, согласно которым мать в глазах детей должна быть не живой женщиной, а каким-то непогрешимым существом Ты ведь не станешь меньше любить ее оттого, что о ней узнаешь. Один я рискую, рассказывая тебе о себе всю правду.

– К делу, – она лучезарно улыбнулась. – Каким образом мы проникнем на второй этаж?

– Ты все видела. Везде ворота, охранники, системы сигнализации. Я не знаю, что у них наверху, но охрана по первому разряду. Грейсленд неприступен. Проще попасть в Форт-Нокс.

В общем-то, пустячный случай, но из-за него я вынужден вновь прервать свои воспоминания… Хочу сразу же написать о нем, потому что случай этот имеет непосредственное отношение к твоей маме — и к тебе, попытавшемуся вступить с ней в единоборство. Забавное совпадение, не правда ли? Ведь о маме я писал и в прошлый раз, в пятницу, перед сном. Вчера была суббота, мы с ней ходили в театр, вдвоем, потому что ты так редко изъявляешь теперь желание ходить с нами куда-нибудь, что мы перестали тебя звать. Ты отправился к товарищам на какой-то «сюрбум» — слово это возмущает твою маму, хотя оно такое же нелепое и такое же французское, как слово «party»,[1] которое нынче в ходу у взрослых.

Холли опечалилась.

Сегодня воскресенье, погода с утра чудесная, и хотя на дворе ноябрь, холодный воздух свеж и солнце яркое, как в январе. К полудню стало пригревать, и м-ль Огюстина на несколько минут выставила за окно герань, словно вывела на солнышко выздоравливающего.

– Я думала, ты найдешь способ.

Твоя мама по воскресеньям всегда более нервна, чем в остальные дни, потому что по воскресеньям не вся прислуга на месте и ей волей-неволей приходится умерять свою активность, оставаясь утром дома. Г-жа Жюль, которая ведет наше хозяйство, в эти дни свободна, а Эмили, хоть и не верит в Бога, неукоснительно пользуется своим правом сходить к воскресной мессе И, очевидно, чтобы мы не забывали об этом ее праве, она с самого утра наводит красоту, будто собралась в гости, и распространяет вокруг себя запах косметики, сладковатый и вместе с тем вызывающий.

– Может, и найду.

– Но…

Обычно воскресным утром, а то еще и в субботу вечером обсуждается вопрос, что мы будем делать после обеда Не может быть и речи, чтобы провести вечер дома вдвоем Между тем улицы запружены машинами, у театров толпы народа, магазины закрыты, а с друзьями, которые в это время года охотятся или отдыхают в своих загородных домах, никак не связаться Позвонив двум-трем приятелям и так никуда и не дозвонившись, твоя мама решила, что, на худой конец, можно провести сегодняшний вечер с супругами Трамбле. Ты их знаешь. Доктор Трамбле, очевидно, не намного старше меня, хотя из-за полноты ему можно дать все пятьдесят пять, к тому же он совсем не следит за собой. Его жена, этакая сдобная булка, на несколько лет моложе его. Многие считают, что они только о еде и думают.

– Для одного. Не для двоих. Для тебя это слишком рисковано, у тебя нет опыта в таких делах. Тебе приходилось спускаться по водосточной трубе?

Может быть, и тебе они кажутся смешными со своими кулинарными рецептами, которые они обсуждают с видом заядлых гурманов; особенно смешна она — ее седеющие волосы выкрашены в ярко-рыжий цвет, голосок пронзительный, и каждую минуту она испускает какое-то невероятное кудахтанье — право, я ни у кого больше не слышал такого странного смеха.

– Спущусь, если придется.

А знаешь, в их жизни тоже не все гладко: у них несовместимые группы крови, они потеряли одного за другим четырех детей.

– Не придется, потому что со мной ты не пойдешь, – я задумался. – Тебе и так будет, что делать. Займешься координацией наших действий.

Прийти к нам после обеда они не могли, потому что Трамбле сегодня дежурит, но они пригласили нас к себе на улицу Терн запросто, по-соседски, сыграть две-три партии в бридж. Гостиная, в которой они нас обычно принимают, в остальные дни недели служит приемной, где ожидают больные, по всем углам навалены груды журналов и тех изданий, которые почему-то встречаешь только в приемных врачей.

– С этим я справлюсь.

Сегодня утром я не писал, у меня в самом деле была срочная работа. Часам к одиннадцати луч солнца, дотянувшись до моего стола, заиграл на нем, и я сразу же вспомнил, что писал тебе о темных и светлых периодах жизни.

– Возможны расходы, и немалые.

Мы уже садились обедать, когда зазвонил телефон и мама сняла трубку с таким видом, словно ждала услышать что-то неприятное:

— Алло!.. Да, это я… Да, он дома. Хочешь поговорить с ним?

– Нет проблем.

Я сидел далеко от телефона, но сразу же узнал рокочущие интонации твоего дяди Ваше.

– Мне нужна камера, которой можно фотографировать в полной темноте. Вспышка сразу привлечет внимание.

— К сожалению, это невозможно, Пьер. Мы с Аленом приглашены к друзьям на бридж и уходим сразу же после обеда.

– Это просто.

Мы с тобой молча сидели перед своими тарелками с салатом, не притрагиваясь к еде, и пристально смотрели на солнечные блики, игравшие на скатерти.

– Мне нужно нанять вертолет и заплатить пилоту за его молчание.

— Так, понимаю… А нельзя отложить до завтра? Он что-то долго объяснял, она слушала, сосредоточенно глядя перед собой.

– Дельная мысль.

— Да, конечно. Погоди минуту, сейчас я с ним поговорю.

Она прикрыла трубку рукой:

– И надо отвлечь охрану. Устроить небольшое представление.

– Это мы сделаем. С возможностями «Гэлекси» мы можем устроить все, что угодно. Даже перегородить реку.

— Звонит Пьер, ему непременно нужно встретиться с тобой сегодня после обеда, чтобы окончательно договориться насчет наследства. Во вторник он улетает в Англию и уже условился по телефону с нотариусом на завтра. Я сказала, что мы приглашены на бридж, но он настаивает.

– Вот это необязательно. Но представление тоже стоит денег.

Я пожал плечами. Эта история с наследством мне противна, я был бы рад скорее покончить с ней.

– О деньгах можешь не беспокоиться, – заверила она меня.

— Что ж, позвони Трамбле, скажи, что у нас неожиданно изменились обстоятельства, вот и все, — сказал я.

— Как это похоже на Пьера! Предупредить в последнюю минуту! Алло, Пьер! Ты слушаешь? Нам страшно неловко перед нашими друзьями, они на нас рассчитывают, но раз уж нельзя иначе… Что? Что ты говоришь? Минуточку… — Она обернулась ко мне:



— Где мы встретимся? У нас или на набережной Пасси?

– Значит, ты – дружок Кэролайн? – спросил Люсьен Лидс. – Она очаровательна, не правда ли? Знаешь, мы с ней почти что родственники.

Ей конечно, хотелось, чтобы встреча состоялась у Ваше, все-таки это было бы что-то вроде визита. Но я решительно сказал:

— У нас.

– Правда?

Кажется, она поняла почему и не стала настаивать. Я — сын покойного Лефрансуа, Ваше — его зять, и только. Я зол на него уже за то, что он впутался в эту историю с наследством, которое не имеет к нему отношения, так пусть по крайней мере соблаговолит явиться сюда. Видно, и он тоже это понял. А то вообразил, что, если он известный, чуть ли не знаменитый писатель, все должны плясать под его дудку!

– Ее бывшая любовница и мой бывший любовник – родные брат и сестра. Вернее, сестра и брат. То есть, мы с Кэролайн тоже пребываем в каком-то родстве.

Нравятся тебе такие люди? Соблазняет подобная карьера? Приятно тебе сказать, когда ты застаешь товарища с его романом в руках или читаешь о нем в газетах:

«А ведь это мой дядя!»?

– Вроде бы, да, – согласился я.

Мы с ним принадлежим к одному поколению, ведь он всего на четыре с половиной года старше меня. Человек поистине неуемный, все-то он успевает, ко всему причастен — и к театру, и к кино, и к политике, да еще состоит членом множества комитетов…

Даже моя сестра Арлетта, которая в начале их супружеской жизни довольствовалась тем, что покорно отстукивала на машинке его рукописи, и та к сорока годам вдруг возжаждала собственной славы и тоже принялась писать. Печаталась сначала в женских журналах, потом и в других, так что теперь на литературные приемы их приглашают порознь и каждый из них представляет самого себя.

– С другой стороны, если следовать этому принципу, у меня в родственниках половина земного шара. И все-таки я очень люблю Кэролайн. Если могу тебе помочь…

У меня будет еще повод говорить о них, это неизбежно, ибо в трагедии 1928 года они были не только свидетелями. Пьер Ваше, только что женившийся тогда на моей сестре, был в ту пору начальником канцелярии в префектуре Приморской Шаранты. Четвертый отдел, вторая канцелярия (Общественные работы и строительство)… Удивительно, как это я припомнил все эти названия, я был уверен, что начисто их забыл…

Я поведал ему, что мне требуется. Занимался Люсьен Лидс оформлением интерьеров и торговал предметами искусства и антиквариатом.

– В Грейсленде я, разумеется, бывал, – покивал он. – Не меньше десятка раз. Возил родственников и знакомых. Незабываемые впечатления, знаешь ли.

Это был рыжеватый блондин, худощавый, с недобрым лицом. С тех пор он несколько пополнел, но выражение лица не изменилось, и то, что у него теперь совершенно голый череп, не старит его, а лишь подчеркивает это недоброе выражение.

– Но на втором этаже вы не были.

– Нет, ко двору меня не допустили. А хотелось бы туда заглянуть. Остается только гадать, что бы я там увидел, – он закрыл глаза, глубоко задумавшись. – Воображение заработало, – объявил он.

— Начинайте обедать, я только предупрежу Трамбле! Зато твоя мама, пишу об этом без всякого раздражения, очень горда своим родством с человеком, о котором столько говорят, и огорчается, что он так редко у нас бывает, а по правде говоря, не бывает вовсе, только при случае посылает контрамарки на генеральную или на премьеру.

– Так дайте ему волю, – посоветовал я.

— Мой зять, ну да вы знаете, Пьер Ваше… он во вторник улетает в Англию, у него там выступления… Спасибо, Ивонна! Вы старые друзья, с вами я не церемонюсь…

– Нужный дом я знаю. Чуть в стороне от шоссе 51, уже в Миссисипи, рядом с границей штата, не доезжая до Эрнандо. Знаю я и человека, у которого есть египетская штуковина, которая идеально нам подойдет. Когда надо все подготовить?

Я предвидел, что кому-то придется платить за эту несостоявшуюся партию в бридж, но никак не ожидал, что это будешь ты. Я был уверен, что козлом отпущения окажется Эмили, которая как раз подавала на стол, распространяя вокруг свой тошнотворный запах. Но мама вдруг обратилась к тебе.

– Завтра вечером?

— А ты что собираешься делать после обеда? — спросила она, разворачивая салфетку.

– Невозможно. Минимум, послезавтра. И то, на пределе. По хорошему, мне нужна неделя.

— Не знаю, — отвечал ты рассеянно.

— Пойдешь куда-нибудь?

– Пожалуйста, не затягивайте.

Ты удивился — по воскресеньям ты редко сидишь дома:

— Вероятно.

– Мне понадобятся тягачи, грузчики. Придется заплатить за аренду, что-то подбросить и старушке. Сначала я ее, конечно, уговорю, но слова надо подкрепить чем-то более существенным. Все стоит денег.

Монолог показался мне очень знакомым. Я уже настроился на нужную волну и едва не сказал, что деньги не проблема, но вовремя остановился. Если деньги не проблема, то что я делаю в Мемфисе?

Должен тебе сказать, ты иногда, да вот хоть сегодня, держишься возмутительно. Я уверен, ты грубишь не нарочно, а то ли по наивности, то ли по рассеянности. Ты попросту не понимал, почему вдруг тебе задают такие вопросы ведь обычно по воскресеньям никто тебя ни о чем не спрашивает. И твое лицо сразу приняло упрямое выражение.

***

— Вероятно или пойдешь?

– Вот и фотокамера, – Холли протянула мне ее. – Заряжена инфракрасной пленкой. Снимать можно хоть на дне угольной шахты.

– Это хорошо, – кивнул я. – Возможно, я там и очутюсь, если меня поймают. Провернем все послезавтра. Что у нас сегодня, среда? На дело пойду в пятницу.

— Не знаю, мама.

– Я позабочусь о том, чтобы отвлечь охрану.

— В кино?

– Да уж, позаботься. Без этого ничего не выйдет.

— Может быть.



— С кем?

— Еще не знаю.

Утром в четверг я нашел нужного мне пилота.

— Не знаешь, с кем пойдешь в кино?

– Да, я могу это сделать. За две сотни долларов.

Я-то хорошо помню себя в твои годы и понял тебя, но я понимаю и раздражение твоей матери. Взрослым людям трудно поверить, что такой великовозрастный балбес не знает, что станет делать через несколько часов. В твои годы мне случалось выходить из дому без всякой цели, и я почти бессознательно шел туда, где скорее всего мог встретить товарищей — к ближайшему кино или кафе или на облюбованную нами улицу, по которой можно слоняться взад-вперед. Ни с кем заранее не условливаешься, никаких телефонных звонков… А никого не встретишь — толкнешься к кому-нибудь из ребят, к одному, другому, пока кого-нибудь не застанешь дома. Так, во всяком случае, бывало со мной.

– Я дам вам пять.

Ты ответил, не поднимая головы от тарелки:

Он покачал головой.

— Да, не знаю.

— А куда ты вообще ходишь по воскресеньям?

– Я никогда не торгуюсь. Сказал две сотни, значит… Минуточку.

— Как когда.

— Ты не хочешь нам сказать, где ты проводишь время?

– Хоть десять.

Ты все больше замыкался в себе, твои глаза стали совсем черными:

– Вы же не сбиваете цену. Вы ее набавляете. Никогда такого не слышал.

— Я повторяю: как когда.

Одно из двух — или у девушек все иначе, или твоя мама забыла собственную молодость, потому что она упорно продолжала настаивать, не понимая, как необходима юным своя, потаенная жизнь. Кстати, когда пяти лет ты пошел в школу и по вечерам я спрашивал тебя, что ты там делал, ты отвечал односложно:

– Я плачу по максимуму, чтобы потом вы рассказывали людям только то, что им следует знать. Если вас, конечно, спросят.

— Ничего.