— Слава богу, не в одиночестве.

Кэролайн нахмурилась:

— Берн, у тебя же принцип: ни капли алкоголя в день, когда ты идёшь кого-то грабить. Это твой практически единственный принцип, но ты ему ни разу ещё не изменял.

— Не единственный, — возразил я. — Я не играю в карты с мужчинами, которых зовут «доктор такой-то», и не ем в забегаловках под названием «У матушки сякой-то».

— И не пьёшь перед ограблением.

— Точно, не пью, — подтвердил я. — Три принципа, и один другого лучше.

Кэролайн обдумала мои слова.

— Значит, твоя сегодняшняя работа, — сказала она, — не связана с кражей и взломом?

— Нет, не связана. Не буду сегодня ничего взламывать и красть ничего не буду.

— Тебя что, вызывают на оценку?

В числе прочего я занимаюсь продажей антикварных изданий, и время от времени клиенты просят меня оценить стоимость библиотеки для страховой компании или поработать агентом при продаже ценных книг. Но на сегодняшний вечер у меня была намечена другая программа.

— Вообще-то это имеет отношение к ограблению, — признался я. — И мне понадобится более или менее трезвая голова. Впрочем, будучи слегка навеселе, я сумею лучше вписаться в местный пейзаж. Собираюсь съездить на метро до Ривердейла, взглянуть на домишко Мейпса.

— А, разведка! Могу составить тебе компанию. — Кэролайн нахмурилась. — Но только я должна вернуться к девяти вечера. Как ни глупо это звучит, не хочу пропускать «Западное крыло».

— Вовсе нет, это звучит совсем не глупо. Оставайся, Кэр. Что нам там делать вдвоём? Мне просто хочется взглянуть на дом, может быть, поброжу чуток по району. — Я поднёс бокал к глазам, посмотрел, как искрится на свету золотистая жидкость. — Компания не помешала бы мне в пятницу, но ты будешь занята со своей Тёлкой.

— Погоди, ты же говорил, что с тобой пойдёт Марти!

Я отрицательно покачал головой:

— Ты всё перепутала. Марти предложил мне пойти вместе, но я конечно же не возьму его. Он ведь знает Мейпса! А что, если кто-нибудь засечёт его в том районе?

— Так ты хотел попросить меня съездить с тобой? Ну почему же ничего мне не сказал?

— Ну, когда я узнал, что ты идёшь на свидание…

— Но я могу перенести его! Просто напишу Дородной Тёлке, что занята в пятницу.

— Нет, не надо. Это же твоя третья попытка на том сайте знакомств, а все знают, что Бог любит троицу. И к тому же меня и так грызёт совесть, что я втягиваю тебя в свои дела.

— Ах, перестань, — сказала Кэролайн с досадой. — До тех пор пока нас не поймали, твоя совесть может спать спокойно.

— Ну, пастор в воскресной школе объяснял нам этот закон как-то иначе.

— Его проблемы. — Кэролайн нахмурилась. — И в какое время всё произойдёт?

— Кэр, я правда не хочу, чтобы ты отменяла свидание.

— Уже поняла. И всё-таки, в какое время ты собираешься на дело в пятницу?

— Сам ещё не знаю, пока не думал об этом. У Мейпсов есть билеты в Метрополитен-оперу. Если начало в восемь, то они, наверное, выметутся из дома около семи.

— И ты поедешь туда к семи?

— Нет, наверное, это слишком рано. Думаю, лучше всего появиться там около девяти. У них билеты на «Дон Жуана», опера длится почти четыре часа, так что они вернутся только…

— Я смогу пойти с тобой, — перебила меня Кэролайн.

— Минуточку, а как же Тёлка…

— Я же сказала, что не приду в пятницу в «Вечный кайф», помнишь? Потому что я встречаюсь с Тёлкой в четверть седьмого в холле отеля «Алгонкин». У меня полно времени, чтобы выпить с ней, забежать домой, надеть кроссовки и джинсы, а потом встретиться с тобой.

— Ну а если между вами промелькнёт искра?

— Тогда, наверное, по дороге в Ривердейл я буду в прекрасном настроении. Ну так как?

— Да нет же, я имею в виду, вдруг вас так потянет друг к другу, что захотите поужинать, а затем…

— Затем проделать всё то, о чём фантазируют пятнадцатилетние подростки, дроча в туалете? Расслабься, Берн, этого не случится.

— Но если вы всё же так понравитесь…

— Берн, хватит! Я сама мечтаю о том, чтобы это произошло, хотя, видит бог, такое совпадение весьма маловероятно. Но если нас действительно «потянет», мы выпьем ещё по рюмочке, поболтаем чуток, а потом пожмём друг другу руки чуточку сильнее, чем следует. Ну и между делом обменяемся имейлами и назначим другое свидание, с ужином.

— Да, всё не просто у вас, лесбиянок!

— Знаешь, по большому счёту это проще, чем напиться в зюзю в «Берлоге», а утром проснуться в постели с незнакомкой, — холодно заметила Кэролайн. — Конечно, чаще всего и такого не случается и я возвращаюсь домой одна, но даже если мне «везёт», что я имею наутро в своей постели? Бабу, которую можно снять в пивном баре. Мне это надо?

— О, я об этом не подумал.

— Так что, Берни, я хотела просто немного выпить с Тёлкой, на обратном пути купить цыплёнка гриль и устроить дома пир на весь мир. А после завалиться-таки в «Берлогу» и послать всех на хрен! Но я с большим удовольствием составлю тебе компанию в Ривердейле. Признайся, тебе нужна помощь?

— Вообще-то да. Нужно, чтобы кто-нибудь ждал меня в машине. Сегодня я прокачусь на метро, но сейф в метро не повезёшь.

— Значит, решено, — объявила Кэролайн. — Соваться на такое дело одному — чистое безумие. А вдруг поблизости негде будет припарковаться?

— Вот именно.

— Ладно, договорились. — Кэр с удовольствием допила рюмку и звонко стукнула её о столешницу. — Я буду стоять на стрёме, как в старые добрые времена. И конечно, хотя я никому не скажу ни слова… Тёлка сразу же заметит, какой у меня таинственный вид. — Кэролайн широко ухмыльнулась. — А это всегда помогает при первом знакомстве.

Глава 4

В принципе мне и домой можно было не заходить — утром я оделся, как обычно, в слаксы и спортивную рубашку, так что выделяться ни среди толпы в метро, ни среди прохожих в Ривердейле не буду. Ведь самое главное для вора — не привлекать внимания к своей персоне, а единственное, в чём заслуживал упрёка мой прикид, — это в отсутствии воображения.

Стоял апрель — может статься, я забыл сказать вам об этом, — а значит, к ночи температура могла упасть и в моей рубашке с короткими рукавами явно было бы холодновато. К тому же я довольно крепко принял на грудь в «Вечном кайфе», и мне не мешало немного проветриться. Хоть я не планировал никаких действий, требующих быстрой реакции или совершенно трезвой головы, поездка в Ривердейл (сама по себе не противозаконная) была частью весьма преступной кампании. По дороге из бара я съел кусок пиццы у метро и немного протрезвел, но всё-таки решил не искушать судьбу, зайти домой, выпить кофе и захватить ветровку.

Ветровка — бежевого цвета, чуть темнее, чем брюки, — прекрасно дополнила мой ничем не привлекающий внимание облик. Этакий Дядя Средних Лет, трудяга, всю жизнь ведущий жизнь примерного гражданина.

Живу я в старом, ещё довоенном здании в Вест-Сайде на 70-й авеню. Вообще большую часть своей жизни я провожу в нашей «Деревне», если это что-нибудь вам говорит:[6] мой магазинчик расположен на 11-й улице, а Кэролайн живёт меньше чем в миле от своего салона «Пудель». Она-то добирается на работу пешком, и мне не раз приходило в голову, что это гораздо лучше, чем обтирать себе штаны в метро. Да только мне пришлось бы бежать трусцой не менее двух часов. Увы, жизнь слишком коротка для такого вида передвижения.

Переехать в «Деревню» тоже не представляется возможным. Дело в том, что у меня договор аренды с фиксированной ежемесячной суммой, и, между нами, я плачу примерно треть от того, что платят другие за квартиру такого же размера. Решив переехать, в центре Манхэттена я платил бы в три, а то и в четыре раза больше… Конечно, если поднапрячься, можно было бы даже купить себе какую-нибудь студию в центре, но всё равно, за коммунальные услуги я отдал бы примерно столько же, сколько сейчас плачу за аренду.

Да и привык я к своей квартирке. Она, конечно, маленькая, с одной спальней, окна выходят на стену соседнего дома, но мне никогда не приходило в голову обновить мебель, например, или сделать ремонт.

Постойте, чего это я так заврался? Ведь первое, что я сделал, когда въехал, — купил книжные шкафы и собственноручно установил их по обеим сторонам от камина. (Кстати, когда ко мне заходит гостья, что случается, как вы поняли, раз в сто лет, она сразу же спрашивает, можно ли затопить камин. Нет, отвечаю я, бедняга больше не работает, он на пенсии.) И ещё: через пару лет я врезал небольшой потайной ящичек в заднюю стенку платяного шкафа. Там я храню награбленное, пока не придумаю, как выгоднее реализовать спёртое добро. Там же, кстати, лежит мой «неприкосновенный воровской набор»: от пяти до десяти тысяч баксов наличными и два паспорта, из которых один — настоящий, а другой — вполне приличная подделка.

Ну и ещё моя коллекция отмычек, щупов, зондов и разной полезной всячины, которой пользуются квартирные воры и уважающие себя медвежатники. Кстати, если при обыске у вас обнаружат эти вещицы, считайте, что вам гарантирован немалый срок в гостях у губернатора штата. Я даже хотел получить лицензию слесаря, специалиста по замкам, так, на всякий случай, чтобы иметь возможность отбрехаться, если меня возьмут. Но побоялся, что слесарная комиссия лопнет со смеху, увидев моё имя на заявлении. Впрочем, кто знает, может, выдающая лицензии организация и не проверяет, был ли у подающего заявление срок за ограбление. Но тогда, знаете ли, наше общество явно катится в тартарары…

Я сварил себе кофе, неторопливо выпил, достал из шкафа ветровку и где-то около восьми вечера вышел из дома, прогулялся до Бродвея и сел в подземку на 72-й улице. Руки я держал в карманах ветровки, а инструменты — в кармане брюк.

Зачем я их взял, до сих пор не понимаю.

Наверное, просто автоматически сунул в карман. Я ведь шёл работать и, хотя в тот вечер моя работа состояла исключительно в выяснении обстановки, как настоящий профессионал не мог выйти из дома неэкипированный.

Я понял, что наделал, только когда подошёл к метро. Даже дёрнулся, чтобы вернуться и положить на место инструменты, но потом решил не заморачиваться. Ну кто полезет мне в карман проверять, что у меня там лежит? Ничего противозаконного совершать я не собирался, так что у копов не должно быть причин обыскивать меня. К тому же я ведь не обрез заряженный несу в кармане, верно? Всего лишь связку отмычек, только и делов. Из них не выстрелишь, и они не взорвутся. Успокоив себя таким образом, я пошёл дальше.



Ривердейл находится в Бронксе, но, если вы этого не знали, стыдиться нечего: жители Ривердейла скрывают сей факт так тщательно, что немудрено и запутаться. Возьмите любую газету и посмотрите рубрику «Дома на продажу»: где, как вы думаете, будут размещены объявления о продаже домов в Ривердейле? Правильно, в разделе «Манхэттен». Правда, в разделе «Бронкс» вы их тоже найдёте, но только в самом конце.

На севере Манхэттена подземка вышла на поверхность, став «надземкой», и в окно было видно, как поезд пересекает реку Гарлем и через Куинс-бридж несётся к Ривердейлу. Как я ни озирался по сторонам, так и не увидел плакатов типа: «РИВЕРДЕЙЛ — ГОРДИМСЯ ТЕМ, ЧТО МЫ В БРОНКСЕ!» Конечно, неплохо, если бы местные жители испытывали патриотические чувства в отношении своего района, да только вы таких тут не найдёте.

Когда я сошёл с поезда на последней остановке — 242-й улице — и начал пробираться окольными тропами на юго-запад по довольно заброшенной Манхэттен-колледж-Паркуэй, названной так, поскольку она огибает заросшие крапивой и плющом здания Манхэттенского колледжа, даже меня охватило некоторое сомнение: а не в Манхэттене ли я? Конечно, мы знаем о Манхэттенском муниципальном колледже в районе Трибека, есть ещё Манхэттенский Меримаунт-колледж на 71-й улице, а на углу Бродвея и 122-й — Манхэттенская музыкальная школа. Все они содержат слово «Манхэттен» в своих названиях, но это никого не удивляет, поскольку они расположены в округе Манхэттен. Однако Манхэттенский колледж, как это ни странно, находится в районе Ривердейл, округ Бронкс.

Ну так что же? Ещё семьдесят, даже восемьдесят лет назад Огден Нэш написал: «Бронкс? Нет, Дерьмонкс, господа!» Понятно теперь? Даже тогда никто этот район и в грош не ставил, а со временем его начали ещё больше презирать: неудивительно, что набитые баксами ривердейлцы, отправляющие своих отпрысков из старинных каменных особняков в дорогущие частные школы, бледнеют при мысли о том, что их драгоценный район могут упомянуть в одном ряду с… фортом Апачи, например.

Я размышлял о присущем людям снобизме, пока искал дом Мейпса: это потребовало больше времени, чем я ожидал, — жаль, что у меня не было с собой карты. Дома, за чашкой кофе, я наметил себе маршрут от метро в подробном атласе всех пяти округов Нью-Йорка, но сейчас мне не помешало бы свериться с оригиналом. Правда, несмотря на то что на атласе стояла надпись «карманный», я не смог бы запихнуть его ни в один имеющийся у меня карман. Я ведь не кенгуру! Я даже засомневался: а не вырвать ли страницу? — но букинистское прошлое не позволило мне искалечить книгу вот так, из-за простого каприза. У меня есть и карта Манхэттена, но как она могла мне помочь? Как ривердейлцы ни стараются уверить себя в том, что они живут в Манхэттене, на карте их район всё равно не отмечен. Составители карт упрямо относят его к Бронксу. Вот смех-то. Ха-ха-ха.

Около станции метро на Бродвее я прошёл мимо нескольких киосков, где наверняка продавались карты, возможно, не только Манхэттена, ха-ха, но я как-то не подумал заглянуть туда, пока не забрёл в глубь квартала по извилистой Манхэттен-колледж-Паркуэй. Эта улица петляла так, что мой внутренний компас в конце концов совсем сбился. Из принципа я решил не возвращаться и упрямо шёл дальше, повернул направо на Делафильд-авеню, а потом налево на 246-й улице и добрёл до Хенри-Гудзон-Паркуэй. Отсюда до реки Гудзон было рукой подать. Я продолжал идти в сторону реки и довольно быстро дошёл до улиц, названия которых помнил по карте. С поворотами я, правда, облажался, но сохранил общее направление движения. А куда мне было торопиться? Я успокаивал себя тем, что в любом случае мне полезно побродить по району и получше изучить его.

А затем я внезапно очутился на Девоншир-клоуз, небольшой улочке, кончавшейся тупиком, длиной всего в один квартал, которая отходила от другой улицы с поразившим меня названием: Плуменс-Буш — «Куст Хлебопашца». Ривердейл стоит на холмах, так что Девоншир-клоуз вела вдоль довольно крутого склона. Все дома на этой улице располагались на гребне холма — дом Мейпса где-то посередине цепочки. Это были солидные дома, и стояли они на просторных участках, спускающихся вниз к улице. При такой крутизне склона хозяева, видимо, имели проблемы с покосом лужаек, так что на многих участках траву заменили почвопокровными кустарниками: плющом, барвинком и так далее. Мейпс, однако, засадил свой газон травой, и я заметил, что она была идеально подстрижена, как и живая изгородь, окаймлявшая дорожки. Что ж, если он хороший пластический хирург, исправлять природу, доводя её до совершенства, должно быть у него в крови. Может, сам он и не выбегает каждое утро на улицу с секатором наперевес, чтобы подстричь отросшие за ночь ветки, но, уверен, держит садовника, который, в свою очередь, держит в узде природу на его участке.

С дороги река Гудзон не была видна, но, когда я подошёл к воротам, откуда начинался подъезд к дому, её воды блеснули вдалеке. Наверное, с первого этажа её видно, а уж со второго или третьего — и подавно. Не знаю, почему людям так нравится смотреть на воду? Они прямо балдеют от этого, вот и заводят у себя дома аквариумы. Не думайте, что их интересуют рыбки, нет, всё дело именно в воде. Но у жителей Девоншир-клоуз было кое-что получше, чем наполненный водой стеклянный бак, в котором копошится стайка гуппи. Они могли смотреть на реку Гудзон утром, днём и вечером сколько душе угодно.

Я отошёл к середине улицы, откуда открывался хороший вид на графский особняк доктора Крэндела Раундтри Мейпса. Пока мне хватило беглого осмотра. Дом впечатлял, впрочем, он не слишком выделялся среди окружавших его монументальных строений. Взгляд в одну сторону, потом в другую: кроме нескольких зданий из красного кирпича, я увидел парочку домов, построенных в стиле Тюдор (из оштукатуренного деревянного бруса), ну а остальные скромненько так были сложены из здоровенных каменных блоков. Вроде бы из подобных материалов раньше строили замки… Конечно, дома на Девоншир-клоуз не были замками в прямом смысле слова — я не увидел ни одного подъёмного моста, ни одного рва или укрепления, не было даже зубчатых башенок или бойниц, но тем не менее в них во всех чувствовалось что-то такое… Замковое? Дворцовое? Особняковое? Что-то солидное, даже роскошное, против чего я не возражал, но вместе с тем неприступное, а это мне совсем не понравилось. «Посторонним здесь не место!» — рычала медная львиная голова, украшающая ручку массивных дубовых ворот. «Не подходи к нам близко, кретин», — злобно бормотали каменные стены. «Даже не думай об этом, приятель!» — насмешливо сообщали мне окна, все как одно аккуратно обрамлённые по периметру металлической проволокой сигнализации.

Что дом был оборудован сигнализацией, меня ничуть не удивило. Бросив более внимательный взгляд на входную дверь, я увидел некий щиток, напоминающий накладку дверного замка, и сразу узнал систему «Килгор». Когда-то я даже купил комплект этой сигнализации, чтобы получше изучить её, и, как ни странно, после целого дня возни вместо презрения почувствовал к ней нечто вроде уважения. Так просто её не отключить. Конечно, можно высверлить блок, но это привлечёт не меньше внимания, чем вой сигнализации. Если бы я сразу оказался внутри дома, то отключил бы мерзавку в три секунды, уж это я хорошо освоил, но мне как минимум надо было попасть внутрь! Проклятый геральдический щит «Килгора» пялился на меня с двери, ухмыляясь, как будто заранее знал, кто из нас двоих окажется полным дураком. Погоди, приятель, рано радуешься!

Вообще-то есть огромное количество способов попасть внутрь любого помещения, включая замок Иф. Я, конечно, не изучал возможности проникновения внутрь замка Иф — на фиг мне это надо? — но в принципе готов поспорить, что смог бы пробраться туда, пусть не сразу, но смог бы. Это было бы непросто, однако от «просто» до «невозможно» — огромное расстояние, друзья, и я много раз промерял его собственными ногами.

К тому же дому Мейпса было далеко до замка Иф. Я не сомневался, что найду способ залезть в этот негостеприимный дом, только вот времени у меня было в обрез, к пятнице я должен был иметь готовый план действий.

Прежде всего я вернулся на Плуменс-Буш и обошёл вокруг квартала. Нескольких минут, проведённых около дома Мейпса, было достаточно, чтобы привлечь внимание подозрительных хозяев, поэтому следовало срочно убираться оттуда. Я медленно, с достоинством зашагал прочь, раздумывая, сколько времени мне потребуется, чтобы обойти квартал.

Это заняло около десяти минут, а когда я вернулся, огромный молчаливый дом со своим выбритым газончиком выглядел в точности таким же, каким я его оставил, свет горел в тех же окнах. Я не знал, есть ли кто дома, поскольку сейчас почти все оставляют свет гореть, когда уходят из дома, думая, что тёмные окна немедленно привлекут толпы грабителей. (Для вашего покорного слуги тёмные окна означают лишь одно: в доме полно народа и все спят. Правда, такое предположение годится для более позднего времени.)

А вот люди, проживающие в квартирах, гораздо чаще гасят свет, уходя из дома, логично полагая, что через дверь грабитель всё равно не увидит свет и не оценит их усилий. Скорее всего, квартиру и так не ограбят, тогда как заоблачные счета за электричество придётся оплачивать месяц за месяцем.

Но живущие в особняках богачи по понятным причинам находятся в гораздо более уязвимом положении, к тому же они знают, что обязаны защищать своё нажитое нечестным способом добро. Одно время они считали, что достаточно оставить свет в какой-нибудь комнате — вот уж раздолье для грабителей: ночью можно было мгновенно определить пустые дома по ярко освещённым гостиным в четыре часа ночи. Сейчас все поумнели, ставят таймеры, которые включают и выключают свет, чтобы создать иллюзию присутствия хозяев.

Всё это, конечно, часть вечного противостояния богачей и воров, их вечной игры в гонку вооружений. Богачи оснащают свои владения всё более хитрыми замками и навороченными сигнализациями, а мы, воры, учимся открывать их хитрые замки и отключать навороченные сигнализации. Смешно то, что мы, по сути дела, пользуемся одними и теми же достижениями технического прогресса.

Всё-таки интересно, дома ли Мейпсы? Разумеется, я мог это легко определить независимо от того, насколько реалистично включался и выключался в доме свет, — например, позвонить по телефону. Конечно, и здесь не всё так однозначно — люди могут сидеть дома, включив автоответчик, потому что им просто неохота общаться с внешним миром. И наоборот, сейчас можно переводить звонки со стационарного телефона на мобильный, так что тебе могут ответить с другого конца света. Ну ладно, а как насчёт того, чтобы просто позвонить в звонок? Даже если они не откроют дверь — ночью вряд ли кто решится на такое, — всё равно можно будет с уверенностью определить присутствие в доме людей. Зажигается свет, отодвигаются занавески, раздаётся шум шагов и так далее, и осторожный грабитель тихонько уходит прочь, чтобы зайти в другой раз.

Не надо также забывать о самом главном инструменте профессионального вора — его интуиции. Настоящий профессионал практически безошибочно определит, есть ли кто-то живой по другую сторону запертой двери или нет. Безусловно, и здесь случаются осечки: нетерпение, главный враг вора, может сослужить ему плохую службу, бывает также, что мы принимаем желаемое за действительное, но в любом случае рано или поздно дорастаешь до такой степени профессионализма, когда начинаешь верить инстинктам больше, чем собственному разуму.

Ну и что же мне сказали мои инстинкты?

Они сказали мне, что дома никого нет. Я никак не смог бы объяснить эту уверенность, она основывалась на той же пресловутой интуиции. Я просто знал, и всё тут.

Ну и какое мне дело до этого, спросите вы? Я же не собирался вламываться к ним прямо сейчас. В пятницу у меня будет достаточно времени, чтобы сделать всё в высшей степени профессионально. К тому же мне не придётся гадать, дома хозяева или нет, поскольку «Дон Жуан» гарантирует их отсутствие. И самое главное — я буду не один, а с помощницей и с машиной, которая быстро увезёт нас и наше честно награбленное добро в неизвестном направлении. Всё, что мне предстояло сделать в тот вечер, — выяснить, каким способом я смогу проникнуть в проклятый дом.



Прежде всего я обследовал окна. Я уже обнаружил металлическую проволоку на окнах первого этажа (говорю «первого этажа», друзья мои, хотя какой-нибудь лондонский воришка обязательно сказал бы «нижний этаж»). Почему-то британцы начинают отсчёт этажей не с нижней ступени лестничного пролёта, а с верхней. Иногда владельцы особняков ограничиваются тем, что устанавливают сигнализацию только на окнах первого этажа. И правда, кому придёт в голову лезть на второй этаж? И что за охота каждый раз, выходя из дома, закрывать все окна и ставить их на сигнализацию? А если вам захочется оставить пару форточек открытыми для вентиляции? Конечно, гораздо проще сделать это на втором этаже. Ведь так вполне надёжно, верно?

Проще — да, надёжно — нет. Скажу за себя: если окна на втором этаже обеспечат мне свободный от «Килгора» вход в дом, я не раздумывая раздобуду телескопическую алюминиевую лестницу, лёгкую и удобную. Прямо сегодня вечером, попозже, я могу зайти на нашу подземную парковку, посмотреть, не стоит ли такая лестница у кого-нибудь из мастеров. Возьму её на время, а в пятницу верну в целости и сохранности.

Я ещё раз осмотрел окна и понял, что лестница мне не понадобится — все окна на втором этаже тоже были оборудованы сигнализацией. (Существовала, конечно, ничтожная вероятность, что металлическая проволока на окнах второго этажа проложена просто для вида, но я не стал рассчитывать на это. Ведь и на скачках «Тройная корона» может выиграть ваша кобыла, если вы её туда пошлёте, с вероятностью примерно один к ста, верно? Однако же вы не рискнёте ставить на это свои денежки?)

Ладно, проехали, идём дальше. Остаются окна подвала, маленькие, невзрачные, обычно их закрывают ставнями, ставни крошатся со временем, защёлки ломаются, и их не всегда сразу заменяют на новые. В подвалах всегда темно, грязно, там валяются старые, никому не нужные предметы и ползают неприятные существа — пауки, сороконожки и другая дрянь вроде червяков и опарышей. Кому придёт охота по собственному желанию лезть в подвал? Да ещё через окно? И кто сказал, что вор протиснется в крошечное подвальное окошко? Зачем вообще ему это надо? Так стоит ли тратиться и устанавливать сигнализацию в таком никому не нужном месте?

Видимо, Мейпсы считали, что стоит — все окна были аккуратно обведены проволокой. Конечно, я немного расстроился, когда увидел это, но нельзя сказать, чтобы удивился. Вообще-то я даже обрадовался, кто знает, а может, я действительно застрял бы в чёртовом окне?

Н-да, в доме три этажа, и окна верхнего скорее всего чистые, только это мне никак не поможет. Высоты я не боюсь, но ещё не совсем сошёл с ума, чтобы на глазах у всего квартала забираться под самую крышу. Даже если бы мне удалось найти подходящую лестницу, хорошенько укрепить её и не грохнуться с десятиметровой высоты, я не стал бы рисковать и привлекать к себе внимание всех без исключения соседей. Конечно, я знаю кучу уловок, с помощью которых противозаконные вещи кажутся на первый взгляд совершенно законными, но лезть на третий этаж, чтобы забраться в окно? Нет, даже моему воображению не под силу придумать этому законное объяснение.

Итак, что же мы имеем? Окна исключаются, двери тоже. Что остаётся?

Дом Мейпса, как, впрочем, и все остальные дома в этом квартале, был построен минимум лет восемьдесят назад, ещё до войны (когда я говорю «войны» в контексте нью-йоркской недвижимости, то имею в виду Вторую мировую войну, не важно, сколько ещё войн случилось с тех пор. Точно так же «допотопный» будет всегда означать «до Всемирного потопа и Ноева ковчега», если только сами вы родом не из Нового Орлеана). Дом Мейпса, по моим предположениям, был построен где-то в двадцатых годах XX века. Я мог бы и точнее выяснить, когда именно он был построен, но меня интересовала не сама дата, а то, что из этого вытекало. А вытекало из этого следующее: в те годы дома топили углём, значит, и этот дом должен быть оборудован угольным подвалом и, соответственно, жёлобом, по которому уголь туда сгружали.

Знаю я эти старые сараи: обычно их закрывают деревянными щитами, укреплёнными под углом от сорока пяти до шестидесяти градусов где-нибудь на периферии здания. Помните песню «Друг детства»? Как там поётся?



Друг мой, приходи, поиграй со мной!
На дереве дом мы построим с тобой,
В трубе водосточной мы вызовем эхо
И скатимся в угольный погреб для смеха.
Мы станем тогда не разлей вода,
Друзьями навек,
Навсегда.



Таких песен вы сегодня не услышите, а впрочем, жизнь действительно изменилась, теперь уже и в подвал или в погреб на перилах не съедешь, но во времена, когда строился дом Мейпса, это ещё было реальностью. Сейчас никому уже не нужные угольные подвалы обычно запирают на подвесной замок, а как, объясните мне, вы инкорпорируете его в систему сигнализации?

Чёрт, ещё одно разочарование! Обойдя дом сзади, я, хоть убейте, не смог обнаружить ни намёка на заветную дверцу. Видимо, в процессе эксплуатации её заложили кирпичом и намертво залили цементом. Я, конечно, мог бы постараться и найти место прежней двери, но для этого мне требовался отбойный молоток, а он, как мы знаем, издаёт слишком много шума.

Сплошная непруха.

Да нет же, говорил я себе, не может такого быть. Во всякий дом есть лаз, должен быть он и здесь, надо только хорошенько поискать. Я повторил это раз сто, как мантру, но в конце концов и сам засомневался: а вдруг на этот раз волшебство не сработает?

В таком огромном старом доме наверняка полно укромных уголков, чуланчиков и кладовок, маленьких комнат, в которые больше никто не ходит, и тому подобных подарков для вора. Только все эти подарочки скрывались внутри, а снаружи мне оставались лишь каменные стены, две двери и несчётное количество окон на трёх этажах, связанных между собой в единую систему охранной сигнализации, которую я не смогу отключить. Разве что придумаю способ вырубить электричество во всём квартале.

От нечего делать я стал раздумывать, как бы это провернуть, хотя отдавал себе отчёт в том, что скорее просто тяну время, придумывая нереальные, фантастические варианты, чем действительно ищу конкретные пути. И тут я вдруг раскрыл глаза, да и рот тоже, увидев нечто, всё время находившееся на виду. И как это я раньше не заметил? Да видел я, не слепой же, просто мозг по какой-то причине отказался регистрировать увиденное. Я даже знал, что это такое, но не врубился сразу, что это означает для меня.

А означало это, что я теперь мог въехать в дом Мейпса хоть на тракторе, вот что это означало.

Глава 5

Самым сложным было заставить себя повернуться и неторопливо пойти по улице в обратном направлении, прочь от особняка Мейпса.

Все мои воровские инстинкты кричали мне: «Остановись, безумец! Смотри, вот дом, казавшийся таким неприступным, а ты подобрал к нему ключик, который позволит тебе ласточкой вспорхнуть вверх и очутиться внутри в мгновение ока и без всяких проблем. И между прочим, в кармане брюк у тебя лежит связка отмычек, а в другом кармане — пара резиновых перчаток, которые ты можешь натянуть на свои умелые воровские руки. Как удачно всё совпало: ну почему не воспользоваться тем, что ты по привычке захватил с собой?! А может, то был знак свыше? Может, ты предчувствовал, что тебе выпадет счастливый билет?»

Я не звонил ни в дверь, ни по телефону, так что не мог с уверенностью утверждать, был ли кто-нибудь дома, но мне дом казался пустым. Я где-то читал, что обитатели домов издают звуки, даже когда молчат, — этакий невнятный гул, исходящий от их комбинированной энергии. Не знаю, правда ли это, но могу сказать, что сам я действительно чувствую присутствие людей в доме. Здесь ничего такого не ощущалось, что отчасти подтвердилось, когда я заглянул в гараж: на одной половине гаража лениво дремал новенький блестящий «лексус», но вторая половина была пуста.

Господи, ну как же мне хотелось остаться и на славу поработать! Руки чесались, глаза слезились, я пускал слюни, как все собаки Павлова вместе взятые. Кончики пальцев звенели, кровь с грохотом мчалась по венам. Однако я собрал последние остатки самодисциплины и шёл ровным шагом, не оборачиваясь и не сбавляя хода.

Ну ладно, вкрадчиво продолжал нашёптывать мне внутренний голос. Ну хорошо, не грабь сегодня Мейпса. Но как насчёт других домов? Наверняка они построены по тому же принципу. Разве ты не хочешь попробовать свои силы, отточить мастерство, чтобы в пятницу предстать во всём блеске? А почему бы не обчистить два дома зараз, если это так легко? Почему, чёрт побери, не заработать чуток?

«Потому что нельзя, — твёрдо сказал я себе. — Грабёж в квартале вызовет панику, все насторожатся, я не могу так рисковать». На это мой внутренний голос (надо отдать ему должное, весьма находчивый, гад) выдвинул контраргумент: кража со взломом за два дня до того, как я собираюсь обчистить дом Мейпса, полностью отведёт подозрение от Марти. Все решат, что в районе начал действовать искусный домушник-профессионал и Мейпс стал его очередной жертвой. Тогда уж никто не будет выяснять, кому Мейпс насолил и кто захотел отомстить ему таким необычным способом.

«Ну давай, парень, начни с того дома на углу, — продолжал бормотать мой несносный искуситель, — тогда копы не станут допытываться, с чего это дом Мейпса вдруг обнесли. Им главное — выяснить мотив и тому подобное. После второго ограбления они расставят засады во всём квартале и будут до скончания века ждать, когда взломщик придёт в третий раз, чтобы взять его с поличным. А он не явится, и все останутся с во-о-о-от таким длинным носом».

Аргументы, с которыми не поспоришь. Единственное, что можно сделать, — продолжать идти не оглядываясь, и я так и поступил: руки в карманах, голова вжата в поднятые плечи. Голос продолжал петь мне сладкие песни. «Спасибо, что поделился своими соображениями», — сказал я ему; дойдя до метро, прошёл на платформу и сел в поезд, идущий в сторону дома.



Дома я прежде всего снял ветровку и повесил её в шкаф. Заодно я открыл свой потайной ящик (его довольно просто открыть, если знаешь как) и запихнул обратно неиспользованные отмычки и резиновые перчатки. Затем приготовил себе чаю и включил телевизор. «Западное крыло» давно закончилось, шёл «Закон и порядок», да и то уже конец: обвинитель Джек Маккой пытался устроить подсудимому подлянку с подтасовкой свидетельских показаний, так он хотел посадить беднягу. Когда запускали этот сериал, все копы и прокуроры были, как один, розовыми херувимчиками, а потом какое-то время их показывали сплошь злодеями. Видимо, сейчас зритель дозрел до того, чтобы «хавать» сказку о том, что они «такие же люди, как мы, со своими достоинствами и недостатками».

Я не очень-то следил за ходом расследования, но что-то мешало мне отойти от телевизора и заняться делами, и через какое-то время я понял что. Или кто. Там, за загородкой, где сидели присяжные, была женщина, похожая на одну мою знакомую, с которой пару лет назад у меня была короткая интрижка. С тех пор я её не видел и, если честно, вообще забыл о её существовании.

Даже сейчас я не мог с точностью сказать, она это или нет. Тогда она немного подрабатывала в массовке, хотя, как мне кажется, до серьёзных ролей так и не добралась. Ещё она немного сочиняла, немного пела, но основным источником её доходов, с которых она покупала себе косметику и колготки, была работа официанткой. Сериал «Закон и порядок» снимается в Нью-Йорке, а не в Лос-Анджелесе (и слава богу, по крайней мере, массовка выглядит по-человечески, с разными носами и подбородками), поэтому вовсе не исключено, что некая официантка (а по совместительству актриса/писательница/певица) могла случайно попасть на роль присяжной.

Если бы оператор показал её крупным планом, остановил бы камеру на ней хотя бы на пару секунд, я смог бы с точностью сказать, она это или не она. То есть Франсин или не Франсин. Но, как назло, он лишь равнодушно скользил по лицам присяжных, ни на ком не задерживаясь, — это меня бесило. Я не мог отойти от телевизора. Время от времени мелькало её лицо — и каждый раз я говорил себе: «Чёрт возьми, ну как похожа!» — но точно всё равно не мог определить. Я надеялся, что в следующий раз смогу узнать её наверняка, и так и сидел, забыв про остывший чай, перед экраном, если честно, вообще не слушая, что они там болтали.

Через какое-то время присяжные вынесли вердикт (подонка оправдали, Маккой зря рисковал бессмертной душой, идя на подтасовку фактов), а я так и не решил собственной шарады. Я надеялся прочитать фамилии актёров в титрах, однако вместо титров эти сволочи врубили крупным планом Сэма Уотерсона и Фреда Томпсона — чуваки переживали, что обвиняемый ушёл из-под их острых клювов. Затем прокрутили-таки титры, но со скоростью света, да и всё равно, кто бы стал включать в титры массовку? А жаль, так я и остался сидеть в темноте, гадая, что стало с Франсин.

Я посидел с полчасика, думая о ней (не то чтобы много можно было вспомнить, мы всего-то пару недель встречались, ну, максимум месяц). И, если мне не изменяет память, мы успели переспать лишь один раз — это, собственно, и положило конец нашим отношениям, и вовсе не потому, что мы друг другу не понравились. Нет, просто мы не были созданы друг для друга и, видимо, в глубине души давно уже поняли это, а переспали для очистки совести, чтобы точно знать, что проверили все тайники и лазейки наших душ и тел. Ну а после того как мы удовлетворили сексуальное любопытство, оказалось, что нам, собственно, нет больше повода встречаться.

Я попытался вспомнить, как давно встречался с Франсин, но смог только вычислить, что это было не меньше двух лет назад и не больше шести. Затем я решил сосчитать, сколько женщин было у меня с тех пор. Если честно, не помню, сколько получилось, да это и не важно: любая цифра привела бы меня в уныние. Скажем, после Франсин у меня было тридцать женщин. Или, скажем, две. Понимаете, о чём я?

Ну а самое грустное из всего этого — похоже, в последнее время я вообще разучился играть в игры «давай подружимся». Похоже, я не то что флиртовать, уже и замечать женщин разучился. Ни одного свидания с прошлой осени: тогда я разговорился с одной симпатичной покупательницей, закрыл магазин на полчаса раньше времени, выпил с ней по рюмочке в ближайшем баре, а потом мы сходили в кино в шикарный комплекс на 3-й авеню. После этого я поймал ей такси, сказал «Спокойной ночи!»… и больше мы не виделись. К слову, я даже взял у неё номер телефона, да и она прекрасно знала, как со мной связаться, но почему-то ни один из нас не стал продолжать знакомство. Я не позвонил, а она с тех пор уже не появлялась у меня в магазине.

Если же вспомнить, когда я в последний раз был в постели с женщиной… Ну, даже не знаю, что на это и сказать-то. У меня были настоящие отношения с женщиной почти полгода, зимой, только не этой, а прошлой, но мы так плохо расстались… с таким ужасным скандалом, что потом я ещё долго отходил от этих отношений. Ну а затем, прошлой весной (то есть около года назад), я вообще выбыл из игры.

Выбыл из игры. Нет, вначале, конечно, я побарахтался, помахал руками, попрыгал, пытаясь не вылететь с ринга. Оставшись один на один со своим разбитым сердцем, я, что вовсе не оригинально, начал пить. Не просыхал, наверное, с неделю, но потом здоровье не позволило продолжать в том же духе. Во-первых, это жуткое похмелье с утра — как народ такое выдерживает? А во-вторых, в пьяном виде мне становилось ещё горше от всего, что произошло. На втором этапе я решил завязать горе верёвочкой и найти другую — и какое-то время довольно резво гонялся за бабами и даже некоторых умудрялся укладывать в постель. Впрочем, те дамочки, которых я охмурял, не стоили и десятой доли моих усилий. Просто в тот момент я был как помешанный, ничего вокруг не замечал. Ну и наконец я бросил баб и всерьёз занялся грабежами — две недели как минимум я еженощно что-то взламывал и кого-то грабил. Пустился во все тяжкие, как говорят, рисковал так, что и сегодня страшно вспоминать, но, по крайней мере, у меня не возникло глубокого, неосознанного желания быть пойманным. Никто меня и не поймал, и, когда я всплыл обратно на поверхность и вновь стал доступен для службы обществу, в тайнике у меня (и не только) ждала своего часа круглая сумма, которую я отложил на чёрный день. Получше вашей пенсии, будьте уверены! Так что в своей профессии я добился значительных успехов, чего нельзя сказать о бухле и бабах.

Ну а после этого… после этого я трахался примерно так же часто, как совестливый монах, недавно принявший постриг. То есть вообще не трахался. Я помог Кэролайн заполнить в анкете рубрику «обо мне» на её сайте знакомств; «У тебя весеннее настроение, но тебе не с кем разделить его? Могу помочь! Я маленькая, да удаленькая. Глаза — фиалки, щёки — розы, сочетаю задиристый нрав с мягкостью кошечки. Обожаю носить шёлковые платья с резиновыми сапогами! Обожаю виски и Нью-Йорк, ненавижу бейсбол, а для компании держу пару кошек. Серьёзные отношения — сплошная головная боль; так как насчёт НЕсерьёзных отношений?» В принципе Кэролайн понравились мои идеи, но, когда она предложила помочь составить нечто подобное для меня, я замахал на неё руками. Я совершенно не мог представить себя с женщиной. Я говорил себе, что это пройдёт, что у меня просто наступил период безбрачия. Да и не нужна мне баба, обойдусь! А если действительно приспичит, тогда, полагаю, автоматически включится то, что называется «обаянием», и те девчонки, что нынче шарахаются от меня в разные стороны, внезапно поймут, что я-то и есть главный герой их жизни. Конечно, это придёт, думал я. Главное — не суетиться. Это всего лишь вопрос времени.

Поэтому, когда «Закон и порядок» закончился, я ещё минут пять посидел у телевизора, тупо слушая местные новости, а затем, орудуя пультом как веслом, отправился в сёрфинг по каналам; где-то я задерживался на пару минут, где-то — секунд на тридцать, но, к сожалению, ничего из увиденного не привлекло моего внимания. Может быть, я просто слишком быстро перескакивал с канала на канал, не давая им ни малейшего шанса меня заинтересовать. Потом я подумал, что неплохо было бы позвонить Франсин: «О, привет, я видел тебя сегодня в „Законе и порядке“, клянусь, глаз не мог отвести от скамьи присяжных! Без тебя этот сериал был бы невыносимо скучен!» Я даже сунулся в телефонную книжку посмотреть, не сохранился ли у меня её номер, — увы! После того как мы расстались, я поменял книжку и, конечно, не стал переписывать номер Франсин в новую. Достав с полки увесистый том «Жёлтых страниц», я вдруг сообразил, что не помню её фамилию. Н-да… Я ещё посидел перед экраном, прыгая по каналам, потом выключил телик и поднялся.

В принципе я пересказываю всю эту ерунду так подробно лишь для того, чтобы вы поняли, почему я сделал то, что сделал в тот вечер. Я не оправдываюсь, просто хочу показать, что меня привели к тому непреодолимые обстоятельства, а именно — тупость наших телепрограмм.

Хоть мне немного стыдно признаваться, всё же не буду затягивать агонию, скажу коротко: подойдя к чулану, я отпер мой тайник, достал инструменты и перчатки, накинул ветровку, подумав немного, поменял её на тёмно-синий блейзер, а затем запер сейф, вышел из квартиры, почти бегом спустился по лестнице и выкатился из дома.

Господа, я отправился на ночную вылазку.

Глава 6

На ночную вылазку! Правда, здорово звучит — «отправился на вылазку»! Немного таинственно и вместе с тем волнующе прекрасно — прекрасно в самом безнравственном смысле этого слова. Кто-то из современников сказал о Байроне: «Он был беспринципным, опасным для общества развратником», — у меня нет сомнений в том, что именно эти черты и показались обществу совершенно неотразимыми. Мне всегда было легко представить себе Байрона, вышедшего на ночную вылазку, — как в надвинутой по самые брови шляпе он осторожной тигриной походкой крадётся по безлюдной улице, прислушиваясь к звукам ночи…

Вор же обычно отправляется на ночную вылазку спонтанно, поэтому ему приходится много импровизировать. Польза импровизации очевидна: и в живописи, и особенно в джазовой музыке без импровизации никак не обойтись. Когда джазовый музыкант даёт свободу воображению и полностью «отпускает» свои чувства, открывая душу вселенной, из-под его пальцев выходят музыкальные фразы, о которых он и сам не подозревал, как будто музыка давно зрела в тайных закоулках его души и наконец-то мощным потоком вырвалась наружу. Я люблю вечерами послушать записи альбомов Ленни Тристано, Рэнди Уэстона или, скажем, Билли Тейлора — всех этих гениальных джазовых пианистов; я сажусь поглубже в кресло, закрываю глаза и растворяюсь в извилистых лабиринтах их гармоний, ловлю губами изящные нюансы музыкальных фраз, которые они придумывают на ходу, каждый раз по-новому трактуя одну ту же тему, такт за тактом создавая завораживающе прекрасную музыку. Согласитесь, если вы музыкант, то импровизация — ключ к вашему успеху. По большому счёту в тот вечер мне следовало остаться дома. Усесться поудобнее на диване и провести пару часов за прослушиванием шедевров джазовой музыки, поражаясь мастерству, с которым пальцы пианистов бегают по клавишам. Видите ли, импровизация в воровском деле несколько отличается от музыкальной. В нашей профессии импровизация — патентованное средство для максимального увеличения риска при максимальном же уменьшении возможности заработать. Ну и какой дурак будет вести бизнес по таким идиотским правилам?

Нет, ребята, я вам скажу определённо: никому не порекомендую строить карьеру вора на импровизации. Воровская профессия сама по себе достойна всяческого порицания, и тот факт, что я не могу её бросить, вовсе не означает, что я не отдаю себе отчёта в том, насколько губительна она для человека. Даже если не учитывать моральную сторону вопроса, профессия вора — далеко не лучший выбор, который может сделать молодой человек, ступающий на порог взрослой жизни.

Конечно, если быть абсолютно честным, я должен признать, что в и нашей жизни есть привлекательные стороны. Во-первых, мы — сами себе начальники. Нам не надо без конца ходить на интервью и пытаться убедить тупых менеджеров, что мы наилучшим образом подходим для той или иной должности. Никто не нанимает нас на работу, а это значит, никто не сможет и уволить.

В отличие от менеджеров по продажам или, скажем, свободных коммивояжёров мы также не зависим от доброй воли наших потенциальных клиентов. И хорошо, я скажу, и слава богу, потому что доброй воли от наших клиентов всё равно не дождёшься; в нашем деле самое главное, чтобы клиенты знали о нас как можно меньше, а в идеале — лишь то, что мы недавно их навестили. И нам не надо изобретать новые ходы для расширения бизнеса, не надо общаться с поставщиками, и никакой алчный домовладелец не сможет поднять цену на аренду офиса, поскольку у нас его, ребята, попросту нет.

Даже пресловутые кризисы и экономические спады, как местные, так и мировые, не сильно влияют на нашу работу. У нас есть гарантированная защита от инфляции: стоимость украденного всё время повышается, компенсируя наши собственные растущие расходы, — даже в сильный экономический застой мы не останемся без работы. (На самом деле в тяжёлые времена конкуренция вырастает, поскольку за воровство берутся и добропорядочные граждане, но это не страшно. Во-первых, среди них мало профессионалов, а во-вторых, добра в принципе в мире столько, что хватит на всех.)

Да, чуть не забыл — нам не нужны лицензии, не надо вступать в профсоюз, платить взносы, заполнять бесконечные формы. Однако не стоит забывать, что и пенсия нам не полагается, а поскольку мы не платим налогов, медицинская страховка тоже не для нас, и, когда мы состаримся, государство не возьмёт нас бесплатно в дом престарелых. Больничный не оплатят, отпуск тоже. Медицинской страховки нет — впрочем, это я уже говорил. По сути дела, вы остаётесь один на один с большим и враждебным миром.

Что ж, зато и в офис вам не надо торопиться к девяти утра, и не надо работать по сорок часов в неделю. Даже если принять во внимание время, потраченное на изучение предмета и разведку, вы вряд ли наберёте сорок рабочих часов за целый месяц, а то и за два. В нашем деле просиживать штаны нет никакого резона, как только вы определились с выбором, действовать надо быстро, точно и безошибочно. И лучше не смаковать процесс, а то результат вас может и не порадовать. Основная мысль: хватай что попало и как можно резвее убирайся с места преступления.

Ну что же, мне кажется, я сделал нашему ремеслу отличную рекламу. Даже недостатки — отсутствие отпусков и больничных, а также некоторая неопределённость с пенсией — являют собой грани романтического образа благородного бандита-одиночки, проходящего дорогой своей сугубо индивидуалистической жизни, сунув руки в карманы, надвинув шляпу на лоб и слегка ссутулив плечи. Так и слышишь переливы банджо на заднем плане и хрипловатый голос какой-нибудь кантри-звезды, советующий бросить тёплую и скучную жизнь в Нью-Йорке и махнуть куда-нибудь в Монтану, чтобы там пасти коров как настоящий мужчина.

Теперь опять вернёмся к минусам. Если вы всё-таки решили избрать путь порока и грабежа, то помните: вы никогда не сможете чувствовать себя полноценным членом общества, работающим на благо своей страны, поскольку таковым не являетесь. И даже если вам удастся отмахнуться от чувства вины (оно часто мучает тех, кто присваивает себе чужое имущество), даже если вы, выступая на стороне Прудона, заявите, как он, что «собственность есть кража» сама по себе, вы всё равно не сможете похвастаться своими достижениями. Никому.

Возьмём, к примеру, рабочего — он, проходя мимо небоскрёба, может с гордостью сказать: «Я его строил!» Гинеколог, проклиная растущие цены страховок от судебных исков пациенток, может тем не менее утешать себя количеством младенцев, которым он помог появиться на свет. И повар в ресторане, и бармен, и проститутка, и даже наркодилер могут с гордостью утверждать, что они работают на благо человечества — ведь их задача состоит в том, чтобы приносить людям радость.

Но не мы, воры. Что нам остаётся? Мы даже не можем похвастаться результатами нашего кропотливого труда. «Видите тот дом, я ограбил его в прошлом году. Вынес всё, кроме разве что краски на стенах. Порезвился на славу. И это только одно из множества моих дел…»

Понимаете, что я имею в виду? И это ещё не самое страшное.

Самое страшное в нашем деле — то, что нас могут поймать. А когда поймают, неизбежно сунут в тюрягу.

Я не знаю вас лично, но допускаю, что вы можете иметь идеализированное представление о том, как устроена тюрьма. Возможно, вы думаете, что в тюрьме у вас дошли бы наконец-то руки, чтобы прочитать полное собрание сочинений Пруста. Наверное, вы смотрели дурацкие сериалы по телику о романтичном тюремном братстве или о том, как легко организовать из тюряги побег. Может, вам кажется, что было бы круто подраться в столовой и защитить какого-нибудь хилого негра от тюремных паханов. Забейте на это, мужики, выбросьте дурь из башки. Я сидел всего лишь раз, слава богу нашему, да и не нашему тоже, — и мне хватило на всю оставшуюся жизнь.

Потому что в тюрьме — отвратно, тошно и просто ужасно. Свобода, которой мы, воры, так гордимся, в тюряге отсутствует напрочь, тебе с утра до вечера приказывают, что делать. Охранники хамят, да и сокамерники обычно подбираются не слишком добродушные. Оно и понятно, если узнать, за что они сели. В общем, могу сказать, что в метро в час пик толпа выглядит гораздо приятнее.

Да, и у вас не возникнет желания читать ни Пруста, ни «Войну и мир», или что там ещё вы всю жизнь мечтали прочитать. Ну да, времени-то, конечно, в тюрьме вагон, вот только в камере всегда шумно, и днём и ночью кто-то орёт, кто-то ругается, кто-то стучит ногами, двери хлопают, в общем — не сосредоточиться. По большому счёту там и поговорить не с кем — просто сиди да помирай от скуки.



А если вообще отвлечься от морализаторства, так воровство в принципе не имеет смысла. Я и сам знаю, что мне пора завязывать, и поверьте, пытался. Даже не вспомню, сколько раз я давал себе обещание исправиться. Одно время даже сумел продержаться пару лет, но затем по случаю грабанул квартирку, и снова понеслось. Это зависимость, понимаете, и пока ещё никто не разработал программу «Избавляемся от воровской зависимости за 12 шагов». Обидно! Думаю, я мог бы основать «Общество анонимных воров», ха-ха, даже не надо было бы искать подходящую церковь, где нам разрешили бы собираться. Мы могли бы взломать любой пентхаус.

Но пока я ещё в деле, единственное, что мне остаётся, — это стараться не забывать тюремные уроки. И состоят они не в том, чтобы, как нас учили там, «не украсть у ближнего своего», а в более коротком и практичном лозунге: «Никогда не попадайся!»

Лучший способ не попасться — свести риск к минимуму, а чтобы добиться этого, нужно постараться оценить потенциальное дело заранее и как можно тщательнее распланировать операцию. Возьмём, к примеру, мой проект ограбления дома Мейпса. Мне сообщили некую полезную информацию, расположение сейфа и вероятность нахождения в этом сейфе наличных денег, видимо не заявленных в налоговую инспекцию, из чего следует, что хозяин не будет склонен оповещать полицию об их исчезновении. Я заранее выяснил, кто обитает в доме: только сам Мейпс и его жена, дети давно выросли и разъехались. А ещё удостоверился в том, что у супругов куплен сезонный абонемент в Метрополитен-оперу, и, значит, скорее всего, в пятницу вечером их не будет дома. Я не поленился заехать в Линкольн-центр и посмотреть длительность спектакля — по всей вероятности, он закончится не раньше полуночи.

Затем, за два дня до намеченной операции, я провёл разведку — самолично отправился на место, оценил качество замков, решёток и сигнализации, прощупал систему защиты, пока не нашёл в ней брешь. А затем засел дома, чтобы за оставшиеся два дня хорошенько подготовиться и продумать детали.

Конечно, систематический подход к делу не гарантирует осечек. Вот вам ещё один воровской закон: «Всегда будь готов к облому». У Мейпса или его супруги может разболеться голова или живот, и он/она решит остаться дома. Невестка Мейпса может поссориться с мужем — неудивительно, если он такой же козёл, как его папаша, — и выкинуть его из дома, и тогда юный Мейпс, пряча хвост и прочее хозяйство между ног, притащится обратно в родительское гнездо, чтобы переждать бурю в детской наверху. Я вот войду в дом и встречу его на кухне, и что тогда? Он ведь в колледже был одним из чемпионов по боксу в полутяжёлом весе и уж всяко лучше меня понимает, в какую точку надо бить беззащитного грабителя, чтобы обездвижить его.

Я могу продолжать до бесконечности, но вы уловили мою мысль. Всегда надо оставаться начеку — и это значит, что не следует ломиться в первую попавшуюся дверь, которая показалась вам приоткрытой.

И вот полюбуйтесь на разглагольствующего идиота — вот так, с бухты-барахты отправился на ночную вылазку! Шагаю по тёмным улицам, перчатки в одном кармане, отмычки — в другом, рискую своей свободой без всякой причины. Зачем? Почему?

А не «зачем» и не «почему», вот ответ. Я просто действовал под влиянием настроения, и всё. Давно сексом не занимался, понятно? И любимой женщины у меня не было, и вообще — достало вот так бессмысленно прозябать, захотелось встряхнуться, а поскольку я давно понял, что пить или шляться по борделям — не для меня, единственное, что могло мне помочь, — любимое дело.

Я поймал такси и доехал до угла Парк-авеню и 38-й улицы, а затем пошёл пешком по улицам района Мюррей-Хилл, смутно осознавая, что совершаю, возможно, самую большую ошибку в своей жизни.

Но противнее всего было то, что чувствовал я себя превосходно.

Глава 7

Первой точкой, которая мне приглянулась, стал дом на южной стороне 39-й улицы. Я постоял немного напротив, присматриваясь к нему и оценивая достаток жильцов. Помнится, у меня промелькнула мысль, что жильцы этого дома явно не бедствуют. Вот и хорошо, значит, и мне кусочек перепадёт. Я пересёк улицу, подошёл к дому и изучил медную табличку около двери, которая гласила: «Клуб Уильямс». Это вовсе не означало, конечно, что в доме жили только люди по фамилии Уильямс, скорее наоборот — просто все жильцы дома в своё время посещали Уильямс-колледж.

Минуту-другую я соображал, как лучше поступить. Если это действительно клуб, то велика вероятность, что внутри никого нет. В клубах не оставляют включённым свет, не принято. На всех четырёх этажах окна были тёмными, как совесть прожжённого вора. Я знал, что в некоторых клубах есть спальни для иногородних членов или для тех, у кого возникли семейные проблемы, но они должны располагаться на верхнем этаже — в любом случае никто не услышит, как я хожу внизу.

Я также не думал, что в доме установлена какая-нибудь супер-пупер сигнализация. Насколько я знал, пока никому в голову не приходило грабить частные клубы Нью-Йорка, так зачем бросать на ветер несколько тысяч долларов, собранных на взносы его членов? Двери наверняка заперты, и замки, полагаю, из дорогих, ну и что? Чем лучше замок, тем приятнее его вскрывать. Кому интересно проходить в открытую дверь? Никакого адреналина, сплошная обывательская скука.

Но попасть внутрь — это лишь первое дело. Надо ещё выбраться наружу, и не с пустыми руками. Я был почти уверен, что у них есть приличный винный погреб и уютная бильярдная, может быть, и неплохой бар, но не пойду же я на взлом только для того, чтобы украсть пару бутылок вина, даже если вино будет высшего качества? А деньги? Скорее всего, налички у них нет вообще. Кто платит наличными в клубе? Здесь даже пластик не используют, наверное, расписываются за выпивку и так далее, а потом раз в месяц отправляют чек. На стенах, конечно, будут висеть картины в резных золочёных рамах и портреты того самого Уильямса, который когда-то основал этот клуб, а также наиболее выдающихся членов клуба, президентов и спортсменов. И если вы хотите наварить на них бабла, вам придётся вырезать портреты из рам, а затем постараться толкнуть рамы — за портреты-то вам никто ломаного гроша не даст.

Я помедлил ещё пару минут, но всё-таки пошёл дальше. Вообще-то меня так и подмывало пройти по тёмным коридорам клуба, почувствовать под ногами слегка потёртый ковёр, налить себе рюмку тёмно-вишнёвого портвейна или золотистого бренди, посидеть в библиотеке, вдыхая запах хороших сигар, пропитавший тяжёлые занавеси. Может быть, я найду запас этих сигар, сяду в мягкое кресло, зажгу лампу и возьму в руки старинную книгу…

«Иди домой!» — возопил внутренний голос прямо у меня над ухом, но я только досадливо отмахнулся от него.



Мне нужен был дом из красного кирпича. И с облицованным бурым песчаником фасадом. Таких зданий в Нью-Йорке довольно много. Я искал солидный дом на три-четыре этажа, но не больше пяти, и, впрочем, совсем не обязательно, чтобы он был снаружи бурым. Даже если цвет облицовки — песочный, не в этом дело, дом может быть вообще не облицован.

Здесь я должен кое-что объяснить. Снаружи подобные здания различаются лишь слегка, но внутри них обычно творится полный кавардак. Дело в том, что изначально дома эти строились на одну семью, так что этаж «гостиной» или «салона» обычно располагается на полпролета выше уличного уровня. Здесь потолок выше, чем в спальнях верхних этажей или в подвале. Бывало, конечно, что подобные здания строились на три-четыре семьи, по одной семье на этаж (не путать с кварталами голодранцев, которые живут не в квартирах, а в комнатах; иногда у таких домов фасады тоже бурые, что вносит ужасную путаницу в выбор объекта и бесит меня ужасно!). Поэтому так важно правильно выбрать район.

В начале прошлого века особняки разорившихся владельцев массово перекупались и перекраивались в многоквартирные дома, некоторые даже опустились до того, что наряду с квартирами сдавали внаём комнаты. Но на следующей стадии процесс пошёл в обратную сторону: уплотниловка всем надоела, дома стали вновь перестраивать на трёх- или четырехсемейные резиденции, а то и возвращать к изначальной роли — особняка на одну семью.

Я знал, что Мюррей-Хилл никогда не опускался до уровня коммуналок, насколько мне было известно, все бурые дома содержали не менее одной семьи на этаж, а многие оставались частными резиденциями. Там были и «метисы», сочетавшие офисные помещения на первом этаже и жилые — выше. Некоторые здания превратились в частные клубы — я только что видел один, — а некоторые целиком состояли из офисов, но всё же в большинстве случаев в них жили люди. Состоятельные люди. Привлекательность им также придавало то, что, в отличие от многоквартирных высоток, здесь не было консьержей, лифтёров и видеокамер на дверях в подъездах.

Вообще-то бояться консьержей не следует — они ничуть не страшнее «бифитеров», этих стариков в красных костюмах йоменов, что «охраняют» лондонский Тауэр. В другое время и при благоприятных обстоятельствах я показал бы вам несколько забавных трюков, которые помогут одурачить любого, даже самого бдительного консьержа, но сегодня обстоятельства не располагали. Я не знал имён жильцов дома, не наметил своей жертвой определённую квартиру, так что лучше мне было ограничиться бурым камнем.

Так я шёл, решая, с какого дома начать.

Я гулял уже полчаса, а то и дольше, минут сорок пять. Может быть, вам кажется, что выбрать объект очень просто и нечего тратить на это так много времени? На самом деле мне и самому так казалось, даже возникло ощущение, что я подсознательно тяну время; погуляю так пару часов да и отправлюсь домой баиньки.

Но нет! Внезапно я остановился как вкопанный перед очередным бурым фасадом (кстати, потом выяснилось, что это был настоящий бурый песчаник) на 36-й улице между Лексингтоном и 3-й авеню. На первом этаже тёмными окнами на улицу глазело туристическое агентство, окна второго этажа, где раньше находилась гостиная, были ярко освещены. Табличка у двери сообщала, что там расположена галерея искусства диких африканских племён, но большинство экспонатов явно происходили из Австралии-Океании, хотя я заметил несколько африканских статуэток, включая бронзового леопарда родом явно из Бенина, а также интересную маску, похожую на произведения племени догонов.

Наверняка галерея была оснащена сигнализацией, экспонаты застрахованы, но меня они и так не заинтересовали. На фиг мне красть образцы примитивного искусства? И куда я потащу их посреди ночи? Даже если мне удалось бы пронести их незаметно, кому я смог бы их продать?

Я поднялся по ступеням и внимательно изучил имена на табличках напротив трёх звонков (у туристического агентства в полуподвале был отдельный вход). Нижняя гласила: «Галерея Ладисласа Сабо». Немного выше я прочёл: «Дж. Фельдмаус», а ещё выше просто: «Крили».

Кого же выбрать: Крили или Фельдмауса? Фельдмаус или Крили? Надо было выбирать, но сначала стоило попасть внутрь здания.

Дверей было две, первая вела в вестибюль, а вторая — куда-то вглубь здания. Обе заперты, конечно, но замкам было явно далеко до гордиева узла, поэтому я решил действовать традиционным способом. Я осмотрел дверь снаружи, провёл пальцем по замочной скважине — клянусь, если бы дверь на этом распахнулась, я не сильно бы удивился. Но поскольку она не открылась, я, предварительно быстро оглядев улицу, достал свои волшебные отмычки и принялся за работу.

Как раз в этот момент из-за угла плавно вывернула полицейская машина, доверху забитая бдительными служителями закона.

Они меня не разглядывали, а впрочем, что они могли увидеть необычного? Мужчина средних лет, респектабельно одетый, в свободных брюках и тёмно-синем блейзере, пытается открыть дверь своего дома. Ну и что? Может быть, не с первого раза попал в замочную скважину, так он и рюмку явно не одну выпил. Вообще-то замок был сущая ерунда, открылся настолько легко, будто в руках у меня и в самом деле был ключ. Я спокойно переступил порог и закрыл за собой стеклянную дверь. После этого медленно оглянулся и осмотрел улицу. Машина уже скрылась за углом.

Приятно, однако, что парни в форме всегда на посту и готовы защищать нас, простых обывателей.

Я вытащил из кармана резиновые перчатки и надел их — постеснявшись сделать это на виду у копов — и приступил ко второй двери. Она открылась так же легко, как и первая. Я тихо защёлкнул замок у себя за спиной и оказался в темноте вестибюля, освещённый лишь тусклым светом, проникающим с улицы. Постоял, слушая звуки дома.

Было тихо как в могиле.

Я поднялся на один пролёт и остановился напротив квартиры Фельдмауса. Что за фамилия такая — Фельдмаус? Я не очень хорошо знал немецкий, но даже мне был понятен перевод: «полевая мышь». «Крили» звучало немного по-ирландски, может, с шотландской примесью, но что значило это имя, я не мог себе представить. Да и какая разница, в конце-то концов?

Так кто же — Крили или Фельдмаус?

При прочих равных я всегда выбираю квартиру пониже: во-первых, не надо подниматься по лестнице, а во-вторых, и главных, — быстрее можно слинять на улицу. Под дверью Фельдмауса было темно. Я послушал немного, ничего не услышал, вдохнул полной грудью и нажал кнопку звонка.

И опять ничего не услышал, кроме отзвуков звона, но ждал, ждал терпеливо и собирался снова позвонить, как за дверью послышались шаркающие шаги и недовольное кряхтение, перешедшее в хриплый стон, который обычно издаёт человек, в темноте ударившись ногой об острый угол. Шаги прекратились на время, затем раздались снова.

Я не знал, какого пола верхний жилец — мужского или женского, поэтому придал своему голосу подобающую случаю невнятность:

— Э-э-э-э, мисс…р… Крили?

Шаги снова прекратились, я представил себе выражение лица Фельдмауса и чуть не прыснул. Он прокашлялся и сказал:

— Выше на этаж.

— О, прошу прощения, сэр, — извинился я с британским акцентом.

— Вот идиот чёртов, — пробормотал Фельдмаус довольно громко, но без особой злости.

Я прошагал к лестнице, слыша, как он, спотыкаясь, бредёт обратно в постель.

На следующем этаже я повторил процедуру в той же последовательности: выяснил, что в квартире, или, по крайней мере, в прихожей, темно, и нажал кнопку звонка. Если Крили подойдёт к двери, я скажу точно таким же голосом: «Мистер Фельдмаус?» По крайней мере, я знаю теперь, что Фельдмаус — мужчина. Конечно, в дебрях квартиры может скрываться и миссис Фельдмаус, но мне от этого ни тепло ни холодно.

Тогда Крили, мистер или миссис, скажет, что Фельдмаус живёт на этаж ниже, я извинюсь всё с тем же британским акцентом (до сих пор он мне исправно служил). А затем спущусь по лестнице, и не на один этаж, а на целых два, выйду на улицу и, да поможет мне Господь, поймаю тачку и отправлюсь восвояси.

Но шагов за дверью не было слышно.

Я опять позвонил — никакого ответа. Я приставил ухо к двери и позвонил ещё раз — ничего.

На двери было три замка. Я очень быстро отпер все три, или думал, что отпер: средний замок вообще не был заперт, и, вместо того чтобы отодвинуть железные цилиндры, я, наоборот, задвинул их в паз. Пришлось ещё немного поработать отмычками, наконец дверь открылась.

Я толкнул её и вошёл внутрь.

Глава 8

Боже, знали бы вы, какое счастье пережить эти первые мгновения перед работой!

Мне не передать словами то ощущение полноты жизни, полёта, абсолютного блаженства, которое я испытываю каждый раз, вторгаясь в частную жизнь моих клиентов. Кажется, что кровь быстрее обычного разбегается по жилам, все чувства обостряются до предела, а в пальцах начинается приятное, стремительно нарастающее жжение и покалывание. Господи, пишу эти строки и понимаю, что выгляжу как патологический маньяк. Однако врать не стану: я и в тот раз чувствовал необыкновенный подъём энергии, предвкушение нового приключения, при этом у меня не было ощущения опасности — почему-то я как будто знал, что нахожусь там, где мне положено быть, и делаю то, что нужно сделать.

Понятное дело, вы в два счёта можете разделать под орех меня с моими чувствами — и ежу ясно, что я находился там, где законом Соединённых Штатов мне было запрещено находиться, — без спроса на чужой территории, — которую я к тому же собирался ограбить, что, между прочим, тоже запрещено законами нашей страны. Знаю всё это, но ничего не могу поделать. Я чувствовал себя на вершине мира!

На самой вершине, чёрт меня подери!



Пару минут я постоял в прихожей, прислушиваясь к биению сердца, поигрывая мускулами и наслаждаясь нарастающим уровнем адреналина в крови. В квартире было темно, но вскоре глаза мои привыкли к темноте. Первое, что я сделал, — повернулся к двери и запер все три замка. А затем пошёл на экскурсию по комнатам.

Комнат было три. Из прихожей дверь вела в среднюю из них, комбинированную кухню-столовую. Налево открывалась дверь в достаточно просторную гостиную, выходящую окнами на 36-ю улицу. С другой стороны кухни располагалась спальня, почти такая же большая, как гостиная, — её окна выходили через внутренний дворик на 35-ю. Каждую из комнат можно было бы легко переоборудовать в отдельную студию, такие они были огромные, видать, этот Крили (или эта) даже по нью-йоркским меркам был вполне хорошо устроен. (Конечно, не будем забывать, что в каком-нибудь занюханном штате Иллинойс любая необразованная негритянка, живущая на пособие по безработице, имеет примерно столько же квадратных метров, да ещё и бесплатную лужайку в придачу.) Но, ребята, Нью-Йорк — это ведь совсем другое дело!

В спальне на окнах были установлены светонепроницаемые жалюзи: я с удовольствием опустил их, затем задёрнул занавеси. Интересно, для чего Крили понадобилась такая светомаскировка? Может, он работает по ночам, а днём отсыпается? Если так, у меня в запасе куча времени, мне гарантирована целая ночь.

Я включил ночник около кровати и осмотрелся. Огромная кровать — двух-, а то и трехспальная, из датского тика — была застелена, подушки взбиты. Значит, Крили — женщина, или, по крайней мере, живёт с женщиной. Какой мужик будет каждый день стелить постель? Нет, отставной вояка, наверное, всё же застилает свою суровую койку каждое утро, но здесь, похоже, не тот случай. Взгляд, брошенный мной на трюмо красного дерева, заставленное баночками и скляночками с кремами, пудрами, лосьонами и тому подобной ерундой, подтвердил мои умозаключения. Да, Крили — дама, и к тому же не мужланка какая-нибудь, в шкафу у неё было полно платьев на выход, деловых костюмов и изящных спортивных вещей.

Выйдя из спальни, я прикрыл дверь так, чтобы только узкая полоска света освещала мне дорогу, и через кухню прошёл в гостиную, где было посветлее от светивших в окно уличных фонарей. Здесь на окнах висели тяжёлые бархатные занавеси неопределённого цвета, которые, похоже, не снимали со времён вьетнамской войны. Стараясь не чихнуть, я плотно задёрнул их, включил торшер и попытался почувствовать себя как дома.



Иногда мне кажется, что в моей работе этот момент самый приятный: ты уже попал на чужую территорию, но ещё не приступил к работе и на несколько мгновений можешь позволить себе расслабиться. Ты въезжаешь, вползаешь в чужую жизнь так же легко и непринуждённо, как проскользнул в чужую дверь. Я растянулся на диване, потом посидел в креслах, прошёлся вдоль книжных полок (они пестрели книгами в мягких обложках, модные авторы, не самая поганая жёлтая бурда). Это говорило о том, что Крили — дама современных взглядов и следит за новинками литературы, однако принципиально не покупает дорогих книг, таким образом претенциозно заявляя миру об отсутствии у неё претензий. Интересно. Я двинулся на кухню, открыл холодильник. Яйца, бекон, несколько видов колбасы, разнообразный ассортимент дорогих сыров. Молока не нашёл, зато были жирные сливки. Ни пива, ни хлеба, ни печенья. Что это значит? То, что, скорее всего, она придерживается какой-нибудь новомодной диеты, например, кушает одни белки по доктору Аткинсу (кстати, я видел его бессмертный труд на книжной полке).

И похоже, её усилия достигают желанных результатов, судя по размеру одежды в её шкафу. Видимо, похудела она уже давно — даже если раньше была толстушкой, успела избавиться от уличающих её огромных юбок.

Мисс Крили звали Барбара — это я узнал, прочитав какой-то чек из толстой пачки, лежавшей на столе; быстренько просмотрев другие счета, я убедился — да, Барбара, всё верно. Чековой книжки нигде не было видно — скорее всего, Барбара Крили носила её с собой в сумочке. Она жила одна и чаще всего спала тоже одна, хотя, совершенно очевидно, в душе лелеяла Большие Надежды.

Как я это узнал? Ну, заглянул в шкаф для начала — если бы у неё был постоянный бойфренд, я так или иначе обнаружил бы следы его присутствия, однако таковых не нашёл. Кровать Барбара покупала явно в расчёте на совместное использование, если не постоянно, то хотя бы время от времени, но небольшая вмятина, продавленная её телом в матрасе, поведала мне, что чаще всего Барбара спит одна и всегда на правой стороне кровати.

Ну и что тут такого? Да, я проверил матрас. Откинул покрывало и внимательно пощупал с обеих сторон. Вовсе не из похотливых соображений, будьте уверены, а просто из неуёмного любопытства. Знаю, вы скажете, что это точно так же постыдно — ведь я копался в её белье, совал свои защищённые перчатками руки к ней под одеяло. Конечно, закончив осмотр, я застелил постель, но факт остаётся фактом, правильно?

Несколько лет назад одна приятельница Кэролайн рассказала нам, что она чувствовала, когда ограбили её квартиру. Вор, кстати, не так уж много и взял — у неё много и не было, ха-ха-ха, — но не это возмутило и расстроило приятельницу Кэролайн больше всего. «Понимаете, он вошёл ко мне в спальню, — говорила она, содрогаясь от омерзения, — он перетрогал все мои вещи! Мне хотелось сжечь всю одежду, всё бельё и вызвать службу по борьбе с тараканами. Я даже готова была вообще поменять квартиру, перебраться куда угодно, хоть в Небраску, а вы прекрасно знаете, что я думаю о Небраске. Матерь Божия, такое чувство, что меня изнасиловали!»

И я её прекрасно понимаю. Когда мою собственную квартиру обнесли — кстати, совершенно непрофессионально, — я чуть не рехнулся от гнева. Проклятый гад, например, вывалил из шкафа на пол все мои книги — вообще устроил полный свинарник в комнатах. Я тогда в первый раз в жизни понял, что чувствуют ограбленные мной клиенты после моих посещений. Я вяло пытался оправдаться тем, что сам никогда не устраиваю такого беспорядка, не бью посуду, ничего не пачкаю, однако понимал, какой это слабый аргумент. По большому счёту я для моих жертв был точно таким же насильником.

Ну так что же мне теперь — повеситься? Когда-нибудь придёт и мой час, я образумлюсь, исправлюсь и так далее. А пока этого не случилось, дайте и мне хоть немного порадоваться жизни.



Но довольно болтовни — пора было приниматься за дело.

Есть одно выражение, которое, как мне сказали, когда-то придумали солдаты инженерных войск. Сейчас я его часто вижу на футболках, стикерах, приклеенных на задние стёкла машин, и так далее. Слова немного меняются, но в принципе мысль остаётся такой: «Когда ты оказываешься по уши в болоте, а вокруг кишат крокодилы, довольно сложно вспомнить, что ты приехал сюда для того, чтобы осушить это болото».

Вот так и я: поместите меня в чужую квартиру, и я как маньяк начну перебирать личные вещи хозяев, бродить по комнатам, трогать мебель и иногда настолько увлекаюсь, что могу забыть, что меня вообще сюда привело. А приводит меня в чужие дома, друзья, мерзкая, гадкая, неизлечимая жадность.

Ни для кого не секрет, что все воры — жадные. Мне неловко сознаваться в этом, но я обещал быть с вами откровенным. Если бы нам хватало того, что мы можем честно заработать, мы не пошли бы путём порока. Но что же нам делать, если мы хотим больше, чем другие, и я в тот вечер хотел (это и привело меня в квартиру Барбары Крили) забрать всё ценное, что мог у неё найти.

Девушка явно получала очень прилично — иначе не жила бы в такой квартире да ещё в престижном районе, — но где гарантии, что я смогу заработать на этом визите? Может, она хранит деньги в банке? Или спускает всё на путешествия либо на рестораны? А может, вообще снимает банковскую ячейку и хранит драгоценности там?

Я прошёлся с тщательным обыском по всем трём комнатам. К концу осмотра в моём распоряжении оказались следующие предметы: пара золотых серёг, украшенных камнями, весьма похожими на бриллианты и рубины, хорошие швейцарские часы из белого золота и золотой браслет с дурацкими подвесками в виде зверюшек и монеток. Все эти предметы не имели особой художественной ценности, но по граммам и каратам кое на что тянули. К тому же в морозильнике среди бифштексов и котлет я нашёл конверт, содержащий 1240 долларов США мелкими купюрами.

Разумеется, у Барбары Крили были и другие украшения, например кольцо с выгравированной датой окончания школы — золотое с ониксом — и куча всяких браслетов и серёг. А ещё — симпатичный золотой медальон на золотой цепочке, внутри которого я обнаружил портреты двух немолодых людей, скорее всего родителей Барбары.

Можно было бы забрать и их, но, видите ли, у меня своя система грабежа — я стараюсь соотнести рыночную ценность того или иного предмета с его, так сказать, сентиментальной ценностью в глазах владельца. Понимаете, о чём я? Для Барбары фотки её родителей и школьное кольцо, скорее всего, имели личную ценность, так стоило ли мне уж слишком сильно жадничать? В конце концов, я не хотел обижать её, вот и всё, что могу сказать.

Конечно, грабил бы я, к примеру, Элизабет Тейлор, то не стоял бы в раздумье над бриллиантовым колье, даже если бы это был подарок Ричарда Бёртона и чуть раскосые фиалковые глаза кинодивы каждый раз при виде его туманились слезами. Я бы всё равно спёр колье. Я — сентиментальный вор, признаюсь вам и в этом, однако мои сантименты никогда не идут вразрез со здравым смыслом. Но в шкатулке Крили бриллиантовых колье не было, а потому я увязал свою нехитрую добычу в узелок, оставив хозяйке всё остальное.

По пути к выходу я навёл порядок, потом для верности снова прошёлся по квартире, чтобы удостовериться, что вещи лежат и стоят так, как раньше. Ещё раз оглядевшись, я выключил свет в гостиной, раздвинул бархатные шторы, и тут на лестнице раздались громкие шаги.

Вот дьявол, какая непруха!

Я на цыпочках помчался по квартире, выключил свет на кухне и в спальне, всё время прислушиваясь к шуму на лестнице. На втором этаже шаги стихли, и на мгновение я с облегчением подумал, что это вернулась загулявшая миссис Фельдмаус, но, увы, моим надеждам не суждено было сбыться.

Шаги возобновились, я услышал бормотание — то ли Барбара имела привычку говорить сама с собой, то ли она возвращалась домой не одна. Ну ничего, у меня есть пара минут: пока она будет вскрывать замки — то есть отпирать, — я смогу покинуть её гостеприимный дом через пожарный выход.

Я поднял тяжёлые жалюзи и схватился за створку окна.

Окно не двигалось.

Я дёрнул изо всех сил — не поддаётся! Я ещё раз проверил, не заперто ли оно, — нет, гораздо хуже. Оно вообще было заколочено намертво! Видимо, Барбара, или кто там жил в квартире до неё, параноила насчёт грабителей, смывающихся с места преступления через окно, и наглухо заколотила раму. Проклятье! Конечно, верхняя фрамуга открывалась, но вылезти через неё не представлялось возможным. Идиотка Барбара! А что она будет делать, если начнётся пожар?

Чёрт с ней, что буду делать я? И прямо сейчас?

Нежданные гости уже добрались до двери, теперь я точно знал, что их двое, и один из них говорил басом — стало быть, мужчина. Ай-ай-ай, Барбара, нарушаем свои привычки? Похоже, сегодня ночью тебе уже не придётся спать на правой стороне кровати, так, крошка? Наконец-то счастье улыбнулось и мисс Крили! От меня-то оно как раз отвернулось.

Барбара долго возилась с замками, и я мысленно поблагодарил её за это. Похоже, они с приятелем пропустили не по одной рюмочке. Что ж, типичное поведение для малознакомых людей, собирающихся провести вместе ночь. Тревоги, опасения и моральные запреты обычно исчезают после некоторого количества выпитого алкоголя. Но рано или поздно она всё-таки откроет проклятые замки, и что тогда прикажете делать?

Куда спрятаться? В шкаф? За всё время моей карьеры мне приходилось дважды отсиживаться в шкафу, и оба раза меня не нашли — я нюхом чуял, что в третий раз так не повезёт.

— Мать твою, дай уж мне свои идиотские ключи, — раздражённо сказал басовитый мужской голос, и я понял, что времени у меня не осталось.

Грациознее кошки я кинулся на пол и забился под кровать.

Глава 9

Я старался не слушать.

Я только что признался, что с удовольствием копался в личной жизни Барбары Крили, но это — совсем другое дело. Мы не были с ней знакомы, я только хотел потрогать её вещи и попытаться представить себе, какой должна быть их хозяйка! И вот теперь она сама явилась домой, да не одна, а с любовником. В том, чем они собираются заняться, сомневаться не приходилось, и если избыток страсти не остановит их на полпути и они не решат начать на кухонном столе, то с большой степенью вероятности всё произойдёт прямо у меня над головой.

Я чуть не застонал от досады. Ведь я уже был дома, спрятал инструменты, разделся, выпил чаю и готов был спокойно провести ночь. Ну какого чёрта лысого я попёрся из дома вон? К чему?

Но нет, видимо, для такой личности, как я, спокойно спать в своей кровати слишком скучно. Непременно надо найти приключения на собственную задницу. Что ж, гораздо интереснее проводить ночь под чужой кроватью, прижатым к полу пыльным матрасом. Здесь и сейчас-то места немного, а что будет, когда поверх меня улягутся два тела?

Ну а если кому-нибудь из них придёт в голову заглянуть под кровать — всё, я пропал. Мне отсюда быстро не выскочить. Единственное, что я смогу сделать, — это закрыть голову руками и ждать, когда копы выволокут меня наружу.

— Что-то спать так хочется… — пробормотала женщина.

— Точно, детка, сегодня ты классно выспишься, — бодрым голосом сказал мужчина.

— Глаза прям… закрываются…

— Так и должно быть — эти колёса и лошадь свалят.

— Где это я?

— В твоей собственной квартире, дура, ты живёшь тут, поняла? Эй, а фигурка-то у тебя неплохая, ух, вы только посмотрите на эти буфера! Нет, не падать, не падать, дай-ка я тебя раздену.

— Спать…

Я не мог не слушать и очень скоро понял, что именно происходит у меня над головой. Как он сказал: «эти колёса и лошадь свалят»? Ну конечно, он явно накормил мисс Крили снотворными таблетками, идеальным средством для тех, кто хочет изнасиловать свою жертву без лишних хлопот. Бедная Барбара! Её уже ограбили (хотя она об этом ещё не подозревала), а теперь собирались изнасиловать (хотя, похоже, и об этом она не подозревала).

Мне пришло в голову, что следует вмешаться. Но что я мог сделать? Если бы я попытался выбраться из-под кровати, то явно дал бы ему фору — я залетел под кровать головой вперёд, так что выбираться пришлось бы вперёд ногами, и к тому моменту, как моя голова появилась бы из-под оборок, он вполне мог обрушить на неё что-нибудь тяжёлое. Но даже замешкайся он — что бы я сделал? Я никогда не умел толком драться, не боксировал, не занимался восточными единоборствами и, если не ошибаюсь, в последний раз дрался лет в одиннадцать. Тогда Кевин Фогельзанг разбил мне нос, впрочем, вполне заслуженно, вероятно, не стоило чирикать над его ухом «чики-чики-чики-чик!». (Дело в том, что его фамилия на нормальном языке означает «птичий щебет». Если бы я учился в одном классе с Фельдмаусом, я, наверное, пищал бы как мышь «пии-пии-пии», пока не заработал бы синяк под глазом. Да, в одиннадцать лет я мог и ангела вывести из терпения!)

Проблема ещё и в том, что я не только плохой боец, во мне нет также достаточно уверенности, чтобы одним своим видом ввести оппонента в смущение. Скорее наоборот — я сейчас сам пребывал в смущении, хотя даже не видел насильника: мне было достаточно услышать его тяжёлые шаги и басовитый голос, и воображение сразу нарисовало качка килограммов под сто, из тех, что проводят всю жизнь в спортзале, поднимая разные железяки. Конечно, в книгах пишут, что, если сердцем вы чисты, ваша сила удесятерится, но, увы, ко мне это не относилось. Допустим, моя сила возросла бы в десять раз, но его сила в таком случае увеличилась бы в одиннадцать, даже если сердцем он был чёрен, как задница самого чёрного негра.

Понимаете, о чём я? Так что, несмотря на мой рыцарский порыв, я остался лежать под кроватью — распластанный, неподвижный, как кораблик, нарисованный на кусочке холста, пока негодяй не спеша снимал мерки с Барбары Крили.



Я не буду углубляться в то, что произошло в течение следующих десяти-пятнадцати минут, если, конечно, вы не возражаете. Я-то не мог заткнуть уши, и звуки вызывали у меня перед глазами соответствующие картинки, однако оставлю их при себе. Бедная Барбара, конечно, изрядно пострадала, но, по крайней мере, она не понимала этого, так и вам знать ни к чему.

Я только что сказал, что Барбара не понимала, что с ней происходит, но это не значит, что она спала беспробудным сном. В какой-то момент её голос прозвучал звонко и достаточно осмысленно:

— Кто вы? Что вы тут делаете?

— Заткнись, — посоветовал ей насильник.

— Да что тут происходит?

— Ты трахаешься с мужчиной, — сказал он, — да только, к сожалению, утром ничего не сможешь вспомнить. Наверное, удивишься, с чего у тебя там всё болит, а я уж постараюсь, чтобы ты подольше об этом помнила.

Он хрипло рассмеялся, но она ничего не ответила — наверное, снова провалилась в вызванный таблетками сон. Есть такое средство, рогипнол, если то, что я слышал о нём, верно, это снотворное идеально подходит для подобных случаев. Подмешать девушке пару таблеток в напиток — и порядок. Оно начисто отшибает память, к тому же жертва сохраняет подобие двигательной активности, хоть и бессознательной, некоторые даже участвуют в сексуальном контакте, двигаясь в одном ритме с насильником и издавая приличествующие случаю стоны и вздохи.

Так что, если хотите, запомните — рогипнол, лекарство для быстрой любви без последствий. Я одного не могу понять: зачем кто-то хочет его использовать на живом человеке? Где удовольствие от сексуального контакта с бессознательным существом, которое никогда даже не вспомнит вас? В чём прикол в таком, с позволения сказать, сексе? Не лучше ли заняться любовью с надувной куклой?