— Правда, версия с братом была у Ким первой. В следующий раз это оказался дядя с материнской стороны, потом — ее собственный отец. Возможно, этого и вовсе не было, так, плод ее воображения. Или же ей хотелось придать всей истории больше достоверности.
Будучи ученицей старшего класса, она завела роман с каким-то торговцем недвижимостью, мужчиной средних лет. Он обещал Ким развестись с женой. Она собрала чемодан, и они отправились в Чикаго, где три дня подряд провели в гостинице «Палмер-Хаус», никуда не выходя и заказывая еду в номер. На второй день ее кавалер страшно напился, начал каяться и говорить, что он разбил ей жизнь. На третий день настроение у него стало получше, а на четвертый, проснувшись утром, она увидела, что он удрал. На столе лежала записка: он писал, что возвращается к жене, что за номер уплачено до конца недели и что он никогда не забудет Ким. Рядом с запиской был оставлен конверт, в нем Ким обнаружила шестьсот долларов.
Она осталась в гостинице до конца недели, посмотрела Чикаго, переспала с несколькими мужчинами. Двое из них дали ей денег, хотя она не просила. Ким это понравилось, и она решила, что отныне будет делать это только за деньги, но все оказалось не так просто. И Ким подумывала о возвращении домой, на ферму, но в свою последнюю ночь в «Палмер-Хаус» случайно познакомилась с каким-то делегатом из Нигерии, который приехал в Чикаго на конференцию и остановился в той же гостинице.
— Так она сожгла за собой все мосты, — сказал Чанс. — Переспала с черным, а это означало, что вернуться домой и жить, как прежде, она уже не сможет. И вот наутро она села в автобус и отправилась в Нью-Йорк.
А потом не переставала проклинать себя за это, пока Чанс не забрал ее у Даффи и не поселил на квартире. И внешность при ней была, и стать, но для улицы Ким не годилась. Энергии не хватало.
— Ленива была, — заметил он и на секунду задумался. — Все шлюхи ленивы.
«Жилец» начал «двигаться», оставляя за собой трупы. Или почти трупы. Идиотов (но, вероятно, были и святые), которые ни о чем не могли или не хотели рассказать. Вот уж действительно — «отель, где разбиваются сердца»! Сколько времени нужно, чтобы побывать в каждом номере, освободить его от устаревшей мебели, спустить прежнего обитателя с лестницы, полюбоваться видом из окна… и успеть соскучиться?
На него работали шесть женщин. Теперь, когда Ким умерла, осталось пять. Несколько минут он говорил о них в самых общих чертах, затем начал называть имена, адреса, телефоны и приводить кое-какие подробности их личной жизни. Многое я записал. Мы завершили четвертый круг, и он, свернув вправо, выехал на Семьдесят вторую, проехал несколько кварталов и притормозил у обочины.
— Вернусь через минуту, — сказал он.
Никто не знал. Но «жильцу», судя по всему, было некуда спешить. В его распоряжении оказалась вечность — в сравнении с ужасающей краткостью земного человеческого существования.
Я сидел в машине и смотрел, как он звонит куда-то из телефона-автомата на углу. Мотор он оставил включенным. Я просмотрел свои записи и попытался систематизировать все эти обрывки сведений, которыми он меня снабдил.
Чанс вернулся, сел в машину, посмотрел в боковое зеркальце и снова продемонстрировал запрещенный U-образный разворот.
А это означало, что отель не останется прежним. Будут достраиваться новые этажи, а самые старые и неприспособленные обрушатся сотнями и тысячами уже в следующую секунду. Поэтому его эволюция обещала быть стремительной и необратимой. Некоторым людям пришлось иначе взглянуть на отведенное им время. Долгая жизнь, красивая жизнь, кошмарная жизнь, жизнь любой ценой (праздник, который НЕ ВСЕГДА с тобой) — и больше ничто не имело значения.
— Звонил узнать, нет ли новостей, — объяснил он. — Просто на всякий случай.
— Вам не мешало бы завести телефон в машине.
Внезапно «жилец» обнаружил, что может радикально изменить среду обитания, приспособить ее для себя. Как говорил один гедонистически настроенный «учитель жизни», если уж суждено страдать, то лучше страдать с удобствами.
— Слишком уж хлопотно.
Он направился в восточную часть города и остановил машину перед зданием из белого камня на Семнадцатой, между Второй и Третьей авеню.
А разве нет?
— Время сборов, — сказал он. И снова оставил мотор включенным, только на этот раз появился минут через пятнадцать. С небрежным изяществом проскользнул мимо привратника в ливрее, сел за руль. — Тут Донна живет, — пояснил он. — Я ведь рассказывал вам о Донне?
Но начиналось все с сущего пустяка.
— Поэтесса, да?
Ее идентификационный код был забыт. Кое-что, конечно, сохранилось в истории болезни — бессмысленный набор букв.
— Она сплошная эмоция. Какой-то журнал в Сан-Франциско принял у нее два стихотворения. И она купила шесть экземпляров номера, где были напечатаны ее стихи. Почти весь гонорар на эти журналы ухлопала.
Произнеси его вслух — и на это «имя» все равно никто не отозвался бы. Женщина, носившая его, ничего не слышала, не видела и не ощущала.
Впереди загорелся красный. Он притормозил, посмотрел по сторонам и проехал на красный свет.
— Несколько раз, — сказал он, — она печаталась в других журналах. Однажды ей заплатили за публикацию двадцать пять долларов. Это был потолок.
Санитары называли ее между собой «морской свинкой» за неестественно розовый цвет кожи. Солнечные лучи не прикасались к этой коже в течение двадцати трех лет, но «свинка» вовсе не отличалась болезненной бледностью. Напротив, она была свежа, как майское утро, и выглядела гораздо моложе своих сорока лет. Ее не портили даже следы старых ожогов на правой половине лица. Следы можно было принять за родимые пятна странной конфигурации.
— Да, трудновато поэту сводить концы с концами.
— Поэзия существует не для заработка. Все шлюхи ленивы, но эту, когда речь заходит о стихах, ленивой не назовешь. Может просидеть часов шесть — восемь кряду, подыскивая нужное слово. А почта! Она рассылает свои произведения дюжинами. Когда из одного издательства их возвращают, посылает в другое. Да она на одни марки тратит больше, чем зарабатывает на этих стихах! — Он немного помолчал, затем вдруг тихо рассмеялся: — А знаете, сколько денег я только что получил от Донны? Восемьсот долларов. И это только за последние два дня. Конечно, бывают дни, когда телефон у нее вообще не звонит.
Большую часть времени она лежала на спине. Когда возникала угроза образования пролежней, ее переворачивали набок, сажали на пол или ставили в угол — чтобы не мешала убирать.
— Но в среднем получается неплохо?
Уборка палаты занимала всего около пяти минут. На кормление и переодевание требовалось гораздо больше времени — ведь «свинка» ходила под себя с удивительной регулярностью. По ней можно было сверять часы.
— Уж, во всяком случае, больше, чем за стихи! — Он покосился на меня: — Ну, что, прокатимся? Вы не против?
— А что мы, по-вашему, делаем?
Ступор с восковой гибкостью — это довольно смешная штука, если вы обладаете специфическим чувством юмора. Большинство санитаров обладали им в полной мере. С пациентом-кататоником можно делать все что угодно. Он сохраняет то положение, которое вы ему придадите, столько времени, на сколько хватит вашего терпения. Он — живое пособие по хатха-йоге. Ограничения накладываются лишь жесткостью скелета и фантазией экспериментатора. В этом смысле особенно изобретательными были «ночники». Случалось, «морскую свинку» ставили на четыре точки, а затем играли в нарды на ее спине ночь напролет. Ей было абсолютно все равно. Она могла стоять так даже с открытым ртом и огурцом в заднице (для смеха) — если не полениться и сделать соответствующие приготовления. Кстати, кормить ее было сущим мучением. Процесс пережевывания пищи растягивался на десятки минут. Поэтому «свинку» питали преимущественно кашкой или посредством инъекций.
— Ездим кругами, — ответил он. — А теперь я хочу показать вам новый, совершенно незнакомый мир.
* * *
Быстро и без хлопот.
Мы проехали по Второй авеню, потом через Лоуэр-Ист-Сайд и Вильямсбургский мост и оказались в Бруклине. Съехав с моста, машина столько раз поворачивала, что я окончательно потерял ориентацию, а названия улиц мало что говорили. Они вообще не были знакомы мне, эти названия. Но я видел, как разительно отличается один квартал от другого — вот этот типично еврейский, а там пошел итальянский, затем польский, так что в целом я представлял, где мы находимся.
Теперь о времени и месте действия. Две тысячи пятый год.
На тихой и темной улочке, застроенной небольшими сборно-щитовыми домиками на две семьи каждый, Чанс притормозил и остановился перед трехэтажным кирпичным строением с гаражом. С помощью пульта дистанционного управления он открыл дверь в гараж, въехал в него и, нажав на кнопку, опустил дверь. Я поднялся вслед за ним по ступенькам и оказался в просторной комнате с высокими потолками.
Он спросил, представляю ли я, где мы находимся. Я ответил, что, похоже, в Гринпойнте.
Харьков. Бывшая усадьба губернатора Сабурова, ныне — больница приказа общественного призрения (проще говоря, психушка). Третий подземный этаж корпуса «Д». Седьмое особое отделение (официально их было всего шесть). Крайне ограниченный доступ. Вневедомственная охрана. Подземные коммуникации. Специальное снабжение с территории оборонного предприятия, расположенного по соседству, за пятиметровым забором.
— Очень хорошо, — заметил он. — А вы, оказывается, неплохо знаете Бруклин.
— Нет, этот его район не слишком. Просто увидел рекламу мясного рынка, вот и догадался.
Отсюда осуществлялись поставки «биологического материала» для лабораторий военной разведки. Однако некоторые исследования персонал больницы проводил самостоятельно. То есть занимался тем, что по контрасту с прикладными задачами вояк можно было назвать «фундаментальной наукой». Именно поэтому «свинка» задержалась тут надолго. Ее случай являлся бы в общем-то достаточно банальным, если бы не одна деталь: в течение двадцати трех лет электроэнцефалограммы показывали наличие постоянного по амплитуде тета-ритма, что соответствовало состоянию абсолютного самадхи.
— Ясно. А знаете, чей это дом? Слыхали когда-нибудь о докторе Казимире Левандовском?
— Нет.
Кроме того, ее биологический возраст практически не изменялся. Таким образом, «морская свинка» оставалась уникальным и почти неизученным объектом. Чем-то вроде «черного ящика» психопатологии. Она занимала одиночную палату площадью девять квадратных метров — комнату с глухими стенами метровой толщины, покрытыми мягкой обивкой, и стальной дверью. В помещении находились кровать и единственный источник света, защищенный металлическим решетчатым колпаком.
— Это и понятно. Откуда вы могли слышать. Ведь он уже старик. На пенсии, прикован к инвалидному креслу. Несколько эксцентричен. Мало с кем видится... А здесь когда-то было пожарное депо.
— Да, похоже.
Ни один из пациентов, перебывавших в седьмом отделении за всю историю его существования, не имел родственников, а шестнадцать из них, как следовало из документов Министерства внутренних дел, были казнены за тягчайшие преступления по приговору суда в различное время, но не менее восьми лет назад.
— Но несколько лет назад его купили два архитектора и перестроили. Правда, занимались в основном интерьером. Видно, денег у них было немного, и в целом конструкция здания сохранилась. — Он указывал на разные детали, объяснял. — А потом они то ли друг другу надоели, то ли само это место им надоело, не знаю. Вот и продали его старику Левандовскому.
— И он так и живет здесь?
На самом деле они умерли гораздо позже — при испытаниях экзотических видов оружия, включая пси-резонансные излучатели и вирус-мутант JBES. Однако кое-кто до сих пор был «жив». А кое-что условно СЧИТАЛОСЬ живым. Например, мозговые клетки четверых «психов» (среди них — знаменитого серийного убийцы и педофила Мирона Мельника) были задействованы в некристаллических структурах биокомпьютеров военно-космических сил.
— Он вообще не существует, — ответил Чанс. Речь его все время менялась: то была грамотной речью образованного человека, а то переходила в жаргон негритянских трущоб. — Соседи сроду не видывали старину дока. Видели лишь преданного его слугу, да и то мельком, когда тот въезжал в гараж, а потом выезжал оттуда. Это мой дом, Мэттью. Ну, устроить вам небольшую экскурсию? Центов на десять?..
«Свинка» не представляла интереса для военных ни в качестве жертвы, ни как «иррациональный расширитель баз данных». Она была нечувствительна к боли и внешнему излучению; альфа- и бета-активность мозга почти полностью отсутствовали. При этом сохранялся мышечный тонус, достаточный для поддержания давления во внутренних органах. Ее личность равнялась нулю; этому существу полагалось находиться в глубочайшей коме; оно было бы абсолютно бесполезным… если бы не тета-ритм и феноменальный обмен веществ, свидетельствовавший о том, что «свинка», возможно, представляла собой бессмертный человекоподобный организм, рывком достигший эволюционного потолка.
Это было удивительное место!.. На первом этаже располагался спортивный зал, оснащенный разнообразными тренажерами, с сауной и джакузи. Спальня находилась на том же этаже. Постель, покрытая меховым покрывалом, стояла на возвышении, под стеклянным куполом. На втором этаже размещалась библиотека. Одну стену занимали стеллажи с книгами, рядом стоял огромный письменный стол футов восьми в длину.
Повсюду были развешаны африканские маски, высилась деревянная африканская скульптура — фигуры в полный человеческий рост. Чанс показывал их мне, называл племена, которым принадлежали эти работы. Я сказал, что видел африканские маски в квартире Ким.
У некоторых жрецов «чистой науки» при мысли о «свинке» захватывало дух.
— Да, маски общины Поро, — кивнул он, — из племени Дэн. В квартирах всех моих девушек есть африканские маски. Не самые ценные, понятно, но и не мусор какой-нибудь. Я ерунду не покупаю.
Славик Рыбкин работал в седьмом отделении санитаром. Это был ничем не примечательный малый, если не принимать в расчет его нездоровую склонность к порнографии.
Он снял со стены довольно грубо вырезанную маску и протянул мне. Глазницы квадратные, все черты отмечены необыкновенной геометрической пропорцией. От нее так и веяло духом первобытного примитивизма.
— Это Догон, — сказал он. — Возьмите, не бойтесь. Скульптуру нельзя оценивать одними глазами. Ее надо чувствовать на ощупь. Ну берите же!
Гипертрофированные, должным образом подсвеченные и отретушированные женские прелести потрясли его воображение еще в начальной школе. Но он не стал вульгарным дрочилой. Наоборот, со временем Рыбкин превратился в настоящего эстета от порно. Он открыл, например, что ногти на пальцах мастурбирующей женщины, Покрытые красным лаком, могут выглядеть, как капли крови на бархатных лепестках; ягодицы — как песчаные дюны, освещенные закатным солнцем; а грудь — как нежный тропический плод, покрытый золотистым пушком.
Я взял маску. Она оказалась неожиданно тяжелой. Должно быть, была сработана из дерева какой-то очень твердой породы.
Изредка у него случался секс с «реальными» бабенками, и всякий раз Славик поражался тому, насколько далеки они были от идеала. Он замечал малейшие изъяны в их внешности. Ему достаточно было увидеть пластырь на растертой пятке, мохнатую родинку на щеке, прыщ на шее или почуять запах пота, чтобы желание тут же трансформировалось в брезгливую холодность. А от обкусанных ногтей Рыбкину вообще хотелось блевать.
Чанс снял со столика из тикового дерева телефон и набрал номер.
Надо отдать ему должное, он не сразу утвердился в поклонении недостижимому целлулоидному совершенству. Перепробовав дамочек из своего окружения, Рыбкин добрался до самых ухоженных, но при ближайшем рассмотрении и эти оказались не без дефектов. Тогда он решил рискнуть, поистратиться и обратился к услугам по-настоящему дорогих проституток. Результат оказался разочаровывающим. Везде Славик видел нe одно, так другое: сыпь в паху, пломбированные зубы, черные точки на месте выбритых волос, шрамики или просто чересчур мясистые пальцы. Этому парню было трудно угодить.
— Привет, дорогая! Как дела? Новости есть? — Секунду-другую слушал, потом положил трубку. — Все тихо и спокойно, — сказал он. — Кофе приготовить?
— Да, если вас не затруднит.
Окончательно добило его курортное приключение в Судаке.
Он сказал, что ничуть не затруднит, и занялся кофе. И пока вода закипала, рассказывал мне об африканской скульптуре, о том, что мастера, создавшие эти маски и фигуры, вовсе не считали, что занимаются искусством.
Сняв на пляже столичную штучку, он обработал ее в ресторане и, доведя до нужной кондиции, повез в мотель.
— Для них это были вещи культовые, — объяснял он. — Каждая имела свое предназначение. Одна защищала дом, отгоняла злых духов, другие использовались в тех или иных ритуалах. И когда в маске, по их выражению, не оставалось «силы», ее просто выбрасывали и вырезали новую. Старые вообще не котировались. Их сжигали или выбрасывали, потому что они уже не приносили пользы.
Он усмехнулся:
Была волшебная крымская ночь. Южный ветер шумел в кипарисах. Звезды мерцали, переговариваясь с поэтами азбукой Морзе. В специально подготовленном Рыбкиным номере пахло свежими яблоками… У «штучки» был прекрасный ровный загар, поэтому ее тело от шеи до кончиков пальцев на ногах казалось Славику сладким коричневым леденцом. Он и начал облизывать его с вожделением, которого не испытывал достаточно давно…
— Затем явились европейцы и открыли африканское искусство. Многие из французских художников черпали вдохновение в племенных масках. Но теперь все переменилось. Все африканские резчики по дереву заняты исключительно изготовлением масок и статуй на продажу. На экспорт, в Европу или Америку. Да, формально они следуют старым традициям, потому что именно этого требует покупатель, но, знаете ли, тут произошла одна странная вещь. Их работы перестали вызывать интерес. Они словно неживые, они молчат. Вы смотрите на них, трогаете их, а потом вдруг попадается на глаза настоящая вещь, и вы тут же чувствуете разницу. Если, конечно, обладаете определенным чутьем. Забавно, верно?
— Любопытно.
Все шло чудесно до той минуты, когда Рыбкин добрался до лифчика. Освободив «леденец» от этой упаковки, Славик взвыл и выскочил из номера, едва успев натянуть брюки. Много ночей подряд его преследовало одно и то же кошмарное видение: ложбинка между очаровательных, налитых и загорелых женских грудей, заросшая черными курчавыми волосами…
— Будь у меня тут новые поделки, я бы вам продемонстрировал, но только я этой дряни не держу. Раньше покупал, когда только начал собирать. На чем еще учиться, как не на ошибках, верно? Но потом я от всей этой фальшивки избавился, сжег в камине, — он улыбнулся. — Однако самая первая моя покупка сохранилась. Висит в спальне. Маска племени Дэн, из общины Поро. Я не слишком разбираюсь в африканском искусстве, но знаете, как-то увидел ее в одной антикварной лавке — и прямо глаз не мог оторвать! — Он умолк, задумчиво покачал головой. — Было в ней нечто такое... Даже и не знаю, как сказать. Но я смотрел на этот кусок черного дерева, и мне казалось, что я гляжу в зеркало. Я видел себя, видел отца... Я смотрел в прошлое через уйму столетий. Понимаете?
— Не совсем.
Сам Рыбкин тоже был далеко не мраморный Аполлон, поэтому он возненавидел и собственное тело. У него появился своеобразный комплекс неполноценности. Это углубило психологическую травму и вызвало интересный синдром замещения.
— Видно, я и сам не очень-то понимаю... — Он снова покачал головой. — Вот посмотрит какой-нибудь нормальный человек на эти деревяшки и что скажет? Он скажет: «И чего этот чокнутый ниггер находит в этих старых масках? Чего это он с ними носится, покупает и развешивает по всем этим долбаным стенам, а?» Кофе готов. Вам черный?
Женщины перестали его удовлетворять. Ему было хорошо с собой и своими фантазиями, когда он изучал бесконечно соблазнительные тела по журналам и порнофильмам.
* * *
— А как детективы обычно ведут расследование? — спросил он потом. — С чего начинают?
В общем, болезнь приобрела хронический характер. Рыбкин ни о чем не переживал. Он считал это легким, незаметным для окружающих и безобидным отклонением от нормы, которое никак не отразилось на его профессиональных качествах.
— Ну, ходят, смотрят. Говорят с разными людьми. Ведь смерть человека проистекает из его жизни. Разве что Ким пришил случайно какой-то маньяк? — Я похлопал по записной книжке. — Но о ее жизни вам известно не слишком много.
— Боюсь, что так.
В больнице он был на хорошем счету. Начальство отзывалось о нем как о добросовестном, физически сильном, душевно устойчивом и морально здоровом работнике, что позволило ему со временем заключить новый контракт и получить доступ в седьмое отделение.
— Поговорю с людьми, посмотрю, что они мне скажут. Может, что-то и прояснится. Появится ниточка, за которую можно ухватиться. А может, и нет.
Он попал в эту секретную тюрягу для психов, откуда они отправлялись в последний путь (иногда довольно мучительный), когда уже обозначился конец процветанию. Рыбкин пользовался благами, вкушал от спецкормушки, но совсем недолго. Потом наступила эпоха разоружения, разразился экономический кризис, за ним последовала глубочайшая депрессия. Все военные программы были свернуты; уникальное оборудование законсервировано или распродано с аукционов; снабжение и финансовые вливания прекратились. Численность персонала седьмого отделения уменьшилась на две трети. «Клиентура» также понесла невосполнимые потери — особенно после отмены в стране смертной казни. В результате из сорока «перманентных» в отделении осталось всего шестеро. Среди них — знаменитая в узких кругах «морская свинка».
— Попрошу своих девушек помочь. Может, им что известно.
— Да, желательно.
Сокращение младшего медицинского персонала означало расширение обязанностей дежурного санитара. В частности, теперь один раз в шесть часов ему приходилось иметь дело со «свинкой». Точнее, с продуктами ее вялой жизнедеятельности.
— Хотя они могут ничего не знать. И все же...
— Иногда люди даже не отдают себе отчет в том, что им что-то известно. Сами того не подозревают.
И Славик Рыбкин возненавидел свою работу.
— А иногда судят о том, чего совсем не знают.
Рыбкину предстояло скучнейшее двенадцатичасовое дежурство, и вряд ли развеять его депрессию могли свежие номера «Плейбоя», «Ню-альтернативы» и «ТВ-секса», лежавшие в шкафчике номер семь в мужской раздевалке.
— Тоже верно.
Он встал, скрестил руки на груди.
Он приехал на несколько минут раньше и поболтал с охранниками о футболе. Они сошлись на том, что в этом году киевское «Динамо» должно взять Кубок «Тойоты». Затем Рыбкин прошел к служебному лифту и нажал не самую заметную кнопку с надписью «подвал». Спустившись на двенадцать метров вниз, он прошел через предварительный фильтр и подвергся трехступенчатой идентификации (голос, отпечатки пальцев, радужная оболочка глаза). С точки зрения Славика, это был абсолютно никчемный пережиток шпиономании, отнимавший время и электроэнергию. Зато минуло уже полгода, как уволили Юлика, служившего во внутренней охране и долгое время бывшего постоянным партнером Рыбкина по деберцу.
— А знаете, — сказал он. — Я ведь вовсе не собирался привозить вас сюда. И не уверен, что вы хотели побывать в этом доме. Привез, даже не спросив.
— О, дом мне очень понравился!
Лишь после того, как неумолимый электронный жлоб открыл перед ним стальные двери седьмого отделения, его дежурство началось официально. Он машинально посмотрел на свои противоударные водонепроницаемые часы. Было 20.01.
— Спасибо. Она никогда здесь не была. Никто из них не был... Раз в неделю приходит пожилая немка, прибраться. Работает на совесть, все так и сверкает. Она единственная женщина, которая бывает в этом доме, во всяком случае, с тех пор, как я здесь поселился. Впрочем, кажется, и тех двух архитекторов не слишком интересовали женщины. Налить еще чашечку?
Кофе у него оказался необыкновенно вкусным. Я выпил уже несколько чашек, но отказаться от такого удовольствия просто не мог. Я сделал ему комплимент по этому поводу, и он объяснил, что смешивает два сорта — ямайский «Блю Маунтин» и темный жареный, колумбийский. Он тут же предложил мне в подарок фунт этой великолепной смеси, на что я ответил, что живу в гостинице и варить кофе там будет затруднительно.
Колян, которого он сменил, уже переоделся и приплясывал от нетерпения: — Давай быстрее, братан, у меня сегодня пьянка.
— По поводу?
Я потягивал этот божественный напиток, а он тем временем еще раз позвонил своему связному. Послушал, повесил трубку. Я спросил:
— Можешь поздравить. Жена второго родила.
— Почему бы вам не дать мне ваш домашний номер? Или же вы держите его в секрете?
Он рассмеялся:
— А-а, — кисло сказал Рыбкин. — С тебя пузырек.
— Я не так часто здесь бываю. Проще дозвониться по тому, что у вас есть.
— Святое дело! Послезавтра свободен?
— Ясно.
— И потом, даже если я и дам вам этот номер, проку от него мало. Не уверен даже, что помню его. Надо бы найти старый счет и посмотреть... Так вот, даже если вы и наберете этот номер, ровным счетом ничего не произойдет.
— Да. Все тихо?
— Как прикажете понимать?
— Как на кладбище. Правда, Бобо утром чуть пошумел, руки себе покусал.
— Да дело в том, что отсюда можно позвонить, а сюда — нет. Знаете, когда я только переехал, то понаделал разных удлинителей, несколько аппаратов установил, чтобы телефон всегда был под рукой. Но номера никому не давал. Ни своей справочной, никому.
— Ну и?..
(Бобо — это была кличка добродушного толстяка из палаты номер три, похожего на Деда Мороза (одиннадцать убийств с последующим расчленением трупов. Цель — совершение магических действий. Самое смешное, что результат «магических действий» был налицо. Во всяком случае, во время следствия на Бобо пытались повесить еще двенадцать жертв, которых он, по-видимому, прикончил НА РАССТОЯНИИ, не выходя из своего вонючего деревенского дома… В седьмом отделении не было суеверных. Тем не менее с Бобо никто никогда не ссорился всерьез.) — Что это с ним?
— Ну и как-то раз сидел дома, кажется, играл в пул, и вдруг эта чертова штука как зазвонит! Я даже подпрыгнул. Какой-то придурок решил узнать, не желаю ли я подписаться на «Нью-Йорк таймс». Потом, пару дней спустя, снова позвонили. Ошиблись номером. И тут я сообразил, что если мне и будут звонить, так только по ошибке или с предложением продать чего-нибудь. Взял отвертку, вскрыл по очереди все эти аппараты, нашел в них такую маленькую штучку, которая трезвонит, когда ток проходит по какому-то там специальному проводку, и просто-напросто повырывал эти самые штучки из всех телефонов. А потом попробовал позвонить к себе с улицы: казалось, что телефон звонит, но на самом деле в доме было тихо.
— Да хер его знает! Испугался чего-то, придурок. Я его связал, потом заставил жрать фенобарбитал. Думаю, проспит до утра.
— Умно.
— И дверной звонок тоже по этой же схеме работает. Там, снаружи, есть такая кнопочка, которую можно нажать, но только она ни к чему не подсоединена. Поселившись здесь, я ни разу не отворил никому дверь. Окна занавешены, в них тоже не заглянешь. И весь дом подключен к системе сигнализации. Нет, нельзя сказать, чтобы в Гринпойнте было много ограблений. Поляки, живущие тут, народ довольно смирный, но старый док Левандовский, он, знаете ли, любит уединение и покой.
— «Свинка» прорезалась?
— Не сомневаюсь.
— Я здесь редко бываю, Мэттью. И когда дверь гаража за мной опускается, сразу чувствую: весь этот мир остался там, позади. И мне никто здесь не мешает. Никто и ничто.
Этот вопрос вдруг приобрел для Рыбкина огромную важность.
— Удивительно, как это вы привезли меня сюда...
Лицо Коляна расплылось в широкой садистской улыбке.
— Я и сам удивляюсь.
— А как же! Пять часов назад…
* * *
Славик застонал. Что касалось «свинки», он считал быстро.
Денежный вопрос мы приберегли напоследок. Он спросил, сколько я возьму за работу. Я ответил, что хочу две с половиной тысячи долларов.
Ему предстояло мыть ее как минимум дважды…
Он спросил, из чего складывается эта сумма.
— Сам не знаю, — сказал я. — Почасовую оплату я не беру, свои расходы не подсчитываю. И если придется выложить много денег по ходу дела или же оно затянется, могу попросить вас добавить. Но счета выставлять не собираюсь и в суд на вас, если вы откажете, тоже подавать не буду.
Они прошли на центральный пост. Здесь уже расположилась ночная сестра-толстушка Соня Гринберг — и пила свой «чегный» кофе. Рыбкин окинул взглядом два ряда шестидюймовых экранов.
— Предпочитаете менее формальные отношения?
— Именно.
Большинство мониторов не работали. Один показывал длинный прямой коридор, по правую сторону которого находились двери всех сорока палат. По левую располагались служебные помещения. Еще два монитора были соединены с телекамерами, установленными в палатах с номерами три и шестнадцать. Как и ожидалось, Бобо мирно спал. Славик увидел, что его руки действительно перебинтованы от запястий до локтей. Судя по всему, укусы были глубокими — на бинтах проступила кровь.
— Что ж, это меня устраивает. Наличные, никаких расписок. У меня нет возражений против этой суммы. Женщины приносят много денег, правда, и уходит на них тоже много. Квартплата, текущие расходы. Взятки, чаевые, отступные. Когда селишь шлюху в квартире, следует кое-кого подмазать. Ну, скажем, нельзя сунуть привратнику двадцать долларов на Рождество и этим ограничиться, как поступают обычные жильцы. Меньше двадцатки в месяц не получается. А на Рождество приходится отваливать целую сотню. То же относится и ко всем остальным службам. Так что набегает порядком.
Шестнадцатая палата была пуста.
— Могу представить...
Рыбкин едва удостоил Соню кивком. Он, мягко говоря, недолюбливал эту гору потеющего рыхлого мяса, жабий рот и наивные глаза навыкате. С Соней у него был «плохой контакт», но это полбеды. Гораздо хуже, что он был вынужден ей подчиняться.
— Но и остается не так уж мало. И я не трачу эти деньги ни на дурь, ни на азартные игры. Вы сказали — две пятьсот, да? Я выложил за ту маску, ну, что дал вам подержать, вдвое больше. Шесть двести плюс еще десять процентов — специальный налоговый сбор, принятый сейчас на аукционах и в галереях. Так во что она, выходит, обошлась? Шесть тысяч восемьсот двадцать, да прибавьте еще торговую наценку.
Попрощавшись с Коляном, он подошел к автомату за банкой «пепси». Сунул в щель монету и услышал, как та протарахтела к окошку возврата. Промочить горло было нечем, кроме насыщенной хлором водопроводной воды. Рыбкин выругался вполголоса.
Я промолчал. Он сказал:
Часы показывали всего лишь 20.12, а он уже начинал нервничать.
— Черт, сам не пойму, с чего это я так расхвастался? Комплекс состоятельного негра, полагаю. Посидите минутку. — Он вышел и вскоре вернулся с пачкой сотенных и отсчитал ровно двадцать пять. Купюры, бывшие в употреблении, номера шли не по порядку. Интересно, сколько наличных держит он дома? И сколько привык носить при себе? Некогда я знавал одну акулу подпольного бизнеса, типа, который жил тем, что ссужал деньги под проценты. Так вот, он взял за правило выходить из дома, имея при себе не меньше десяти тысяч баксов. Причем ни от кого это не скрывал. И все, кто знал его, знали об этой уйме денег, что он с собой носит.
И что характерно: никто — заметьте, никто! — никогда не пытался его ограбить.
К десяги часам вечера Рыбкин нервничал очень сильно. В этом проклятом склепе не было даже телевизора. И пообщаться не с кем, если только вы не любитель внутренних диалогов, чреватых известным диагнозом. Чертова корова Соня Гринберг невозмутимо вязала, сгорбившись за стеклянной перегородкой.
* * *
Он отвез меня домой. Обратно мы ехали другой дорогой — через мост Пуласки до Куинса и дальше по туннелю на Манхэттен. Говорили мало, и еще я, видно, задремал, потому что вдруг почувствовал, как Чанс слегка трясет меня за плечо.
Славик пытался утешиться, рассматривая в раздевалке «ТВсекс». Все выглядело довольно бледно, за исключением негритянки, снятой спереди и помещенной на развороте. Та сидела с прямой спиной, соединив свои растянутые дойки у себя над головой. Между ног у нее было нечто, напоминавшее Марианскую впадину. Некоторое время Славик прикидывал, что бы он делал с этой поглотительницей мужиков, и пришел к выводу о своем полном ничтожестве.
Я заморгал и выпрямился. Мы стояли у входа в гостиницу.
Зашвырнув журнальчик подальше, Рыбкин отправился делать обход. Остановился возле третьей палаты и долго пялился в глазок. Скукотища была такая, что даже причуды Бобо сейчас показались бы нелишними. Но Бобо еле дышал, отключенный барбитуратами, и тонкая струйка слюны свисала из уголка его рта.
— С доставкой на дом, — сказал он.
Я вышел и остановился на краю тротуара. Он подождал, пока не проедут машины, затем совершил свой знаменитый U-образный разворот. Я смотрел ему вслед, пока «кадиллак» не скрылся из вида.
В восьмой палате шестой год обитал «неликвид». Так называли человека по фамилии Живаго. У него был забавный сдвиг.
Мысли, словно утомленные схваткой с волнами пловцы, еле ворочались в голове. Я слишком устал, чтобы думать. Поднялся к себе и улегся в постель.
Он мнил себя инкарнацией пастернаковского персонажа и, кроме того, всерьез считал, что рядом с ним постоянно живет его малолетний сын. Все, происходящее в городе или даже в стране, так или иначе отражалось на этом несуществующем сыне. Если верить «неликвиду», дитя неизменно пребывало в нежном возрасте и требовало неусыпной заботы.
Глава 12
Но это еще не все. Сын, оказывается, был глухим, и «неликвид» писал ему послания собственной кровью — обычно стихотворные. Поскольку бумаги у него не было, он пачкал простыни, одежду или стены. За это его очень не любили санитары. И что характерно: добывая «чернила», «неликвид» частенько прокусывал себе пальцы, язык, расцарапывал десны или выгрызал устрашающие раны на руках, но ни разу не предпринял суицидальной попытки (еще бы — когда-то он ведь был учителем стандартной биологии и анатомии). Вены у него были, как у двенадцатилетнего подростка.
— Нет, я не слишком хорошо ее знала. Мы познакомились примерно с год назад, в салоне красоты. Выпили вместе по чашечке кофе, и по манерам, и по всем ее разговорам я поняла, что она, мягко говоря, не из аристократок. Обменялись телефонами и иногда созванивались, просто так, поболтать. Но близки никогда не были, нет. А вот как-то недели две назад она вдруг звонит и предлагает срочно встретиться. Я удивилась. Мы с ней не общались несколько месяцев.
Сегодня этот графоман сидел на полу рядом с кроватью и втолковывал что-то «сыну». Рыбкин расценил это как вопиющее нарушение режима. Он даже ощутил праведное негодование. Наконец-то. Хоть какое-то развлечение.
Мы сидели в квартире Элейн Марделл, на Пятьдесят первой, между Первой и Второй авеню. Пол устилал белый ковер с длинным ворсом, на стенах абстрактная живопись, из стереопроигрывателя льется мягкая, ненавязчивая музыка. Я пил кофе, Элейн — диетическую содовую.
Когда санитар открыл дверь и вошел, «неликвид» уже успел забраться на краешек кровати — чтобы осталось место для «сына».
— И что она хотела?
— Она сказала, что уходит от своего сутенера и хочет, чтобы я ей помогла. Ну, ты помнишь. А потом вы встретились.
Если он и пытался притворяться спящим, то очень неумело. Рыбкин сбросил его на пол одной рукой. У Славика зарябило в глазах от того, что он увидел.
Я кивнул.
— Не будите его! — завизжал «неликвид». — Он только что заснул!
— Почему она обратилась именно к тебе?
Брезгливо поморщившись, Рыбкин взял простыню двумя пальцами и потянул вверх. В него врезалось щуплое тело и тут же с воплем отскочило в сторону, точно резиновый мяч.
— Не знаю. У меня сложилось впечатление, что у нее вообще было не слишком много друзей. Такого рода вещи она не могла обсуждать с кем попало, во всяком случае, ни с одной из девиц Чанса. К тому же она была молода. Куда моложе меня. И могла видеть во мне нечто вроде мудрой старой тетушки.
— Ой, не могу! Не могу! — запричитал псих. — Дай мне его!
— Да уж. Точнее не скажешь.
— Сколько ей было? Лет двадцать пять?
Он схватил с кровати воображаемого ребенка, сложил руки перед грудью и побежал с добычей в угол. Рыбкин безразлично улыбался. Он расправил простыню и поднес ее к свету, падавшему из коридора. Она была покрыта кровавыми каракулями, выведенными пальцем. Судя по тому, что слова наползали друг на друга, а строчки шли вкривь и вкось, «неликвид» писал в почти полной темноте. Днем он бывал более аккуратен. И все же от скуки Рыбкин прочел все.
— Она говорила, что двадцать три. Кажется, в газетах писали, что двадцать четыре.
— Ах ты, козел… — произнес Славик, закончив приобщаться к маниакально-депрессивной поэзии.
— Господи, совсем молоденькая!
— Да.
«Неликвид» сидел под стеной и укачивал пустоту. Санитар не стал его бить. Вначале. Он всего лишь пинками «подбросил» пациента поближе к свету и осмотрел его руки. Ранки на пальцах уже затягивались. Тем лучше. Рыбкин ограничился конфискацией испачканной простыни и «уложил» «неликвида» спать.
— Еще кофе, Мэтт?
После колыбельной, которую спела резиновая дубинка, тому уже было не до «сыночка».
— Нет, спасибо, все прекрасно.
Славик заглянул в двенадцатую. Колян усадил «свинку» в позу лотоса. Это была привычная и уже изрядно поднадоевшая хохма, имевшая, впрочем, определенный смысл — после непроизвольного мочеиспускания запачканными оказывались только бедра пациентки… В глазок Рыбкин видел ее слегка оплывший профиль, абсолютно неподвижный на фоне серой обивки. Жалкое создание! Оно вызывало у санитара еще большее презрение оттого, что до него было не достучаться. Его нельзя было даже уязвить или сделать ему больно. Оно обитало в незримой башне из слоновой кости, отбрасывая лишь тень в мир реальности и животных страстей. «Хренова водоросль!» — подумал Рыбкин раздраженно и отправился в процедурный кабинет.
— Знаешь почему, я думаю, она выбрала меня? Потому что у меня нет сутенера, — Элейн уселась поудобнее, скрестила ноги. Я вспомнил другие вечера, которые мы проводили в этой квартире. Один из нас всегда сидел на кушетке, другой в одном из этих кресел; острые углы комнаты сглаживала вот такая же уютная музыка...
Я спросил:
Здесь он пошатался среди зачехленного барахла. Горела одна лампа дневного света из шести. Голубой кафель казался в полумраке грязно-серым. Когда-то тут работали двенадцать человек, и скучать не приходилось даже ночью… Внезапно Рыбкин почувствовал себя крайне неуютно. Он затравленно оглянулся. Клаустрофобия? Без сомнения. Однако было еще что-то — смутное ощущение угрозы, исходящей от… электроконвульсатора. Аппарат для электросудорожной терапии, похоже, был не прочь разогреться…
— А что, у тебя никогда не было сутенера?
— Нет.
Проклятие! Славик облизал губы. Хорошо хоть спирт еще остался. Он приготовил себе сорокаградусную смесь в стерильной пробирке для забора крови… Выпил. Слегка отпустило. Беспричинная тревога улетучилась. Но пустота вползала в голову через ноздри, рот, глаза, уши и проделывала все новые и новые дыры в веществе мозга, превращая его в пористую губку, лишенную объема. Эта губка впитывала информацию, однако в ней не рождалось никаких мыслей…
— А у большинства девушек есть?
— Ну, во всяком случае, у тех, кого она знала. Думаю, это необходимо, особенно если работаешь на улице. Кто-то же должен защищать твои права на определенное место, выручать при аресте! Когда работаешь вне квартиры, такой, как эта, все по-другому. И большинство проституток из тех, кого я знаю, заводят себе дружков.
Каждый звук гулко отдавался в коридоре. Славик даже слышал, как Соня шумно сопит над клубком шерсти. Вот звякнули спицы — она отложила их в сторону. Листает журнал дежурства…
— Что, тоже сутенеров?
— Покогми «свинку»! — заорала Гринберг так, что Рыбкин поморщился. Зато человеческий голос вернул его к действительности. Он бросил взгляд на свои великолепные часы.
— О нет! Дружок не путается с целой толпой девиц. Он принадлежит только тебе и денег не отбирает. Но ты должна покупать ему разные вещи — много вещей, а иногда и деньги давать. Когда у него возникают трудности в жизни или же подворачивается возможность открыть какое-нибудь выгодное дело. Или же просто потому, что он сейчас на мели. Но это совсем не то, что отдавать заработок. Вот что такое дружок.
— Вроде сутенера, но только при одной бабе.
Все правильно. 22.30. Ох уж эта еврейская щепетильность!
— Вроде того. Хотя любая из девушек всегда готова клясться и божиться, что он у нее не такой. И что отношения у них совсем другие, и что значения не имеет, кто зарабатывает деньги, а кто тратит.
«Ты ждешь еще меня, прелестный друг?…»
— Значит, у тебя никогда не было сутенера. Ну, а дружок был?
— Никогда! Как-то раз мне гадали по руке, и гадалка очень удивилась. «У тебя линия головы разветвляется, дорогая, — сказала она. — Это значит, что разум правит сердцем». — Элейн подошла и показала мне ладонь. — Вот эта линия, видишь?
— Да знаю! — огрызнулся Славик и достал из шкафа одноразовый шприц. Потом открыл сейф, извлек картонную коробку и машинально пересчитал ампулы с глюкозой. Возникло некоторое несоответствие между тем, что он видел, и тем, что ожидал увидеть. Он не сразу понял, что это несоответствие означает. А когда понял, то захихикал — но тихонько, чтобы Гринберг не услышала.
— Вроде бы четкая, прямая линия.
— Совершенно прямая. — Она отошла, взяла стакан с содовой, потом вернулась и присела на кушетку, рядом. — Когда я узнала, что случилось с Ким, тут же бросилась тебе звонить. Но тебя не было.
— Ну, Колян, ты даешь, мать твою! — прошептал он, восхищаясь своим сменщиком. Тот изобрел простейший способ облепить себе жизнь. Он попросту игнорировал «свинку» в течение всего дежурства. Рыбкин готов был пoставить. свой месячный заработок на то, что пациентку из двенадцатой палаты никто не кормил и перорально по крайней мере трое суток… Значит, у него сегодня будет меньше работы. Гораздо меньше.
— Мне не передавали.
Но Колян все-таки нридурок. Это делается немного не так.
— Я не назвалась. И ничего не просила передать. Просто повесила трубку, а потом позвонила одному знакомому из турагентства и через два часа уже была на борту самолета и летела в Барбадос.
Рыбкин взял две ампулы, положил их в карман халата и вышел в коридор. Здесь он подмигнул Соне, уставившейся на него из-за стекла, будто аквариумная рыбка «телескоп пестрый», и, весело насвистывая мелодию песни под названием «Я дам тебе все, что ты хочешь», открыл дверь двенадцатой палаты.
— Ты что, испугалась? Решила, что ты тоже в списке?
Его встретил устоявшийся запах мочи и пота, заглушить который был не в силах даже дезинфектор. Рыбкин не стал включать свет (выключатель находился на панели центрального поста).
— Да нет. Просто подумала, что ее убил Чанс. Нет, я не считала, что он тут же начнет убивать всех ее друзей и знакомых. Просто решила, что сейчас самое подходящее время, чтобы устроить себе небольшой отпуск. Неделя на берегу моря, в хорошей гостинице. Немного загара днем, немного рулетки по вечерам. Много музыки и танцев. Такого заряда надолго хватает.
Тусклого луча, падавшего из коридора, оказалось вполне достаточно. В конце концов он НЕ СОБИРАЛСЯ делать укол. Славик подошел к «свинке» и похлопал ее по бритой голове, на которой только начали отрастать волосы. И не волосы даже, а пух — настолько мягкими они были…
— Звучит соблазнительно!..
В этот момент что-то хлюпнуло у него под ногами. Он посмотрел вниз — на носки своих идеально белых туфель. Они уже не были ИДЕАЛЬНО белыми. На правом расползалось желто-коричневое пятно.
— Уже в Барбадосе на следующий же день на коктейле познакомилась с одним парнем. Он остановился в соседнем отеле. Очень симпатичный парень, юрист по сбору налогов, года полтора как в разводе. Расставшись с женой, завел бурный роман с какой-то молоденькой девицей. Видно, та изрядно потрепала ему нервы, вот он и решил немного передохнуть. И надо же было нарваться на меня!
— И что дальше?
— Это что такое? — тупо спросил Рыбкин у сидящего перед ним манекена (за годы работы санитаром он привык задавать риторические вопросы). — Я спрашиваю, что это такое, твою мать?!.
— Ну, и у нас был очень милый роман, до конца недели. Долгие прогулки по пляжу. Теннис, романтические обеды при свечах. Выпивка у меня на балконе. У меня был балкон с видом на море.
Славик был ошеломлен. Подобное случалось десятки, если не сотни раз, но сегодня он нервничал, как никогда в жизни. Он был, что называется, на взводе. Спусти курок — и ба-бах!
— А здесь — с видом на Ист-Ривер.
— О, это совсем не одно и то же! Мы чудно провели время, Мэтт. И по части секса тоже все было очень хорошо. Я думала, что моя работа навсегда лишила меня способности наслаждаться сексом, и сперва боялась. Нет, я не притворялась, я действительно робела, но потом... потом преодолела свою робость.
Пока бабахнуло тихо. Рыбкин всего лишь ударил «свинку» по щеке. Ее голова дернулась и свесилась набок, безучастные глаза уставились в пол. Рот приоткрылся — между зубами стал виден абсолютно СУХОЙ язык. Рыбкин не осознал, что это означает. Злоба зашкалила. В мозгу стучали противные молоточки.
Ему хотелось задушить эту тварь, увидеть, как ее глазные яблоки выползают наружу…
— Надеюсь, ты не сказала ему...
Он медленно поднял правую ногу и вытер подошву об упругое покрытие стены. Потом попытался унять дрожь в руках и возбужденное дыхание. Гринберг редко заглядывала в палаты.
— Ты что, смеешься? Конечно, нет! Я сказала, что работаю в художественных галереях, реставрирую полотна. Что я независимый эксперт по реставрации предметов искусства. И он просто в восторг пришел от моей профессии и забросал меня вопросами. Было бы куда проще, если бы я выбрала какую-нибудь менее замысловатую специальность, но видишь ли, мне хотелось произвести на него впечатление.
(«Блядcкие чистотелов!» — подумал Славик обо ВСЕХ, кто не был санитаром.) Это давало ему отсрочку.
— Конечно.
Он вышел в коридор и аккуратно закрыл дверь палаты.
Сложив руки на коленях, она разглядывала их — морщин на лице не было, а вот на руках возраст уже начал сказываться. Интересно, сколько ей? Тридцать шесть? Тридцать восемь?
Мускулы его лица были сведены судорогой — на нем застыла пугающая улыбка. Но пугаться было некому. Соня сидела за перегородкой из небьющегося стекла, склонившись над спицами.
— И знаешь, Мэтт, он очень хотел, чтобы мы встретились снова. Нет, в любви мы друг другу не признавались, ничего подобного, но появилось ощущение, что у нас, может быть, что-то получится. И он хотел продолжить наши отношения. Он живет в Меррике. Ты знаешь, где это?
По пути в сортир Рыбкин почувствовал боль в пальцах. Оказалось, что он незаметно для себя раздавил ими одну из ампул.
— Конечно. На Айленде. Я сам раньше жил в тех краях.
На халате образовалось влажное пятно. «Похоже, кое-кто сегодня описался», — сказал подленький внутренний голос, интонации которого, несомненно, принадлежали Соне Гринберг. Рыбкин ощутил, как дергается левое веко. Он поднес ко рту окровавленные пальцы и начал их посасывать…
— А там хорошо?
Затем он постоял в сортире, прислушиваясь к успокаивающему журчанию воды. Бросил в сливное отверстие унитаза остатки ампулы, целую ампулу и нераспечатанный шприц. Во всем этом было мало смысла. Его никто не контролировал.
— Там есть замечательные места!..
Он спустил воду. Постоял еще немного. Сплюнул. Слюна была вязкой и тянулась, тянулась изо рта, будто стеклянная нить. Или леска, привязанная к проглоченному крючку. Рыбкину показалось, что кто-то вот-вот начнет вытаскивать наружу его внутренности. Он выпрямился. Голова раскалывалась от внезапно нахлынувшей боли.
Что-то было не так. Плохая работа. Плохие запахи. Плохие люди. Они плохо с ним обращались.
— Я дала ему вымышленный номер. Имя мое он знает, а телефона в справочнике нет. И с тех пор он так и не появился. И, думаю, уже не появится. Но я не жалею. Просто хотелось каких-то тёплых отношений, хотелось погреться на солнышке, и мечта сбылась. Но иногда меня так и подмывает позвонить ему и сознаться, что дала неправильный номер. Найти какое-нибудь подходящее объяснение и посмотреть, что будет дальше.
Настолько плохо, что впору было разрыдаться.
— Попробуй.
В пять часов семь минут утра Соня обнаружила Рыбкина спящим на топчане в мужской раздевалке. Почему бы нет? — она и сама вздремнула с полуночи до четырех. Славик проснулся от одного лишь ее присутствия. Сел. Его тут же бросило в пот.
* * *
— Пойди посмотри на Бобо, — приказала Гринберг. — Чтото он дергается. Перевяжи его на всякий случай.
— Но только зачем? Я умею врать, могу окрутить его, даже стать его женой или любовницей. Могу съехать с этой квартиры, выбросить книжку с телефонами клиентов в мусоропровод. Но к чему? — Она посмотрела на меня. — Живу я прекрасно, откладываю деньги. Я всегда откладывала деньги.
— И вкладывала их, — напомнил я. — Вроде бы в недвижимость, да? Жилые дома в Куинсе?
У Рыбкина отлегло от сердца. Почему-то он ожидал совсем другого известия. Какого? Этого он еще не осознавал.
— Не только в Куинсе. Я вообще могу удалиться на покой и жить припеваючи. Одна. Без всяких там сердечных привязанностей.
Он поднялся, чувствуя необъяснимую слабость во всем теле.
— Кстати, ты не знаешь, почему Ким решила уйти?
— Так она хотела завязать?
Кое-что он соображал, поэтому прихватил с собой резиновую дубинку.
— Этого я не знаю. Знаю лишь одно: она хотела уйти от Чанса.