Ральф Макинерни

«Реликвия Времени»

Посвящается Майклу Бакстеру
Septem dierum cursibus nunc tempus omne ducitur; octavus ille ultimus dies erit iudicii. Литургия часов
Пролог

I

Ему было пятьдесят шесть лет, но он нервничал, как мальчишка.

Три дня, проведенных в Чикаго вместе с Катериной, определили его решение совершить паломничество в Мексику, к святилищу Мадонны Гваделупской.

В углу холла, слева от стола, где с важным видом восседал портье, туристы из Японии, уже выписавшиеся из гостиницы, сложили свой багаж и теперь бесцельно слонялись в ожидании автобуса, который должен был отвезти их в аэропорт О’Хейр. Удалившись в комнату в дальнем конце холла, о существовании которой большинство постояльцев гостиницы даже не догадывается, Ллойд стоял у окна, нетерпеливо ожидая прибытия Катерины. Всякий раз, когда у подъезда останавливалось такси, он подходил ближе к окну, уверенный, что она выйдет из машины. Самолет из Миннеаполиса совершил посадку уже больше часа назад, и Катерина позвонила из зала выдачи багажа:

— Я здесь.

— Мне следовало встретить тебя в аэропорту.

— Не говори глупостей.

— Я забронировал для тебя номер.

Небольшая пауза: это было важное заявление. Они будут жить в разных номерах. Это выглядело как отказ от всего того, что, по мнению обоих, должно было означать это воссоединение.

— Хорошо.

И вот с самого звонка Катерины Ллойд всматривался в каждое подъезжающее к гостинице такси. Глупо, разумеется. Дорога из аэропорта неблизкая, а с этими пробками повсюду…

Ему было пятьдесят шесть лет, но он нервничал, как мальчишка. Катерина узнала о смерти Моники только через год после того, как это случилось, и написала ему, выражая свои соболезнования, хотя с Моникой она не была даже знакома. После окончания школы Ллойд ничего о ней не слышал. Ее письмо пришло тогда, когда он уже успел несколько свыкнуться с горечью утраты, поэтому ему были приятны те воспоминания, которые оно вызвало. После смерти Моники прошло несколько месяцев, прежде чем Ллойд смог заставить себя отнести ее вещи в церковь. Он записал ее в поминальные списки в нескольких храмах и сам молился за нее каждый день. Каким идеальным казался их брак теперь, когда долгая болезнь закончилась и Моники не стало; дом, полный людьми в дни перед похоронами, опустел: только он и его воспоминания. Когда Ллойд собрался ответить на письмо Катерины, ему казалось, что он чуть ли не изменяет Монике. А потом она позвонила, и это быстро стало чем-то привычным. Сначала раз в неделю, затем несколько раз в неделю — телефонные разговоры становились все более продолжительными.

— Ллойд, у меня перед тобой преимущество. Я знаю, как ты сейчас выглядишь.

Фотография на суперобложке его самой последней книги.

— Этому снимку десять лет.

— А ты с тех пор сильно изменился?

Изменился? Ллойду захотелось поведать Катерине о мучительно долгой болезни Моники, о том, как он ухаживал за ней, оставив ее дома, на чем она настояла, о том, как, когда она наконец умерла, у него было такое ощущение, будто ему ампутировали какой-то жизненно важный орган.

— Пришли мне свою фотографию, — попросил Ллойд.

— Если найду что-нибудь десятилетней давности.

Когда фотография пришла, маленький моментальный снимок, засунутый в поздравительную открытку — откуда Катерина узнала про его день рождения? — Ллойд повесил ее на дверцу холодильника, среди фотографий себя и Моники, детей и внука. Разговаривая с Катериной по телефону, он уходил на кухню и обращался к ее снимку.

— Ты по-прежнему красива.

— Ха.

II

«Не хочешь немного подурачиться?»

Они жили на южной окраине Миннеаполиса. Дом родителей Катерины стоял на берегу Миннехаха-Крик, прямо напротив дома Кайзеров. Мать Ллойда кашляла и провожала подозрительным взглядом Катерину, когда та проходила мимо со своим кокер-спаниелем Амосом. В поводке не было необходимости; девочка и собака были неразлучны. Ллойду нравилась деланая походка вразвалочку Катерины и ее хулиганский вид.

— Опять она здесь шляется, — недовольно ворчала его мать.

— Катерина идет в гости к Пегги Линдсей.

— Ну-ну.

Что имела его мать против Катерины? Ллойд так и не понял причины ее неодобрительного отношения, однако оно эффективно охлаждало тот интерес, который он мог бы питать к этой девушке. Но как-то раз они случайно встретились вечером возле ручья и прошли вдоль него до озера Гайавата, где на пригорке стояла скамейка, откуда открывался восхитительный вид на водную гладь. Всю дорогу они ни разу не взялись за руки; разговор велся о чем угодно, только не о том, что они гуляли вместе. Амос послушно семенил сзади. Но когда они добрались до скамейки, Катерина подсела к Ллойду вплотную. Она призывно подняла на него взгляд, и он, склонившись к ней, ощутил своими губами прикосновение ее губ. Его руки скользнули вокруг ее талии, и Катерина крепко прижала его к себе. Казалось, они пробуют себя в качестве натурщиков для Родена.[1]

Затем последовали и другие встречи. Они садились на скамейку, Катерина клала голову ему на плечо, и они молча смотрели на озеро. Время от времени Катерина поднимала голову и бросала на Ллойда выразительный взгляд, и он снова ее целовал. Вот и все. Он чувствовал прикосновение упругих грудей Катерины, но не осмеливался их потрогать. Затем как-то раз, когда они поздно вечером возвращались со своей скамейки у озера, Катерина пригласила Ллойда к себе домой. Как только они вошли, Ллойд сразу же понял, что дома больше никого нет. Катерина подвела его к кушетке, словно это была их скамейка. Их поцелуи становились все более горячими; Ллойд начал ласкать Катерину, его рука скользнула к ней под юбку. Она сладостно застонала, но затем резко оторвалась и вскочила на ноги.

— Нет, нет, нет, — пробормотала она, словно убеждая себя саму.

Ллойд не стал настаивать. Он был напуган тем, что сделал. Еще никогда прежде он не трогал девушку так, как только что сделал это с Катериной. Казалось, мысль о том, что дома никого нет, а на кушетке едва не произошло нечто страшное, подтверждала худшие опасения его матери. Несколько успокаивало только то, что на все это его толкнула сама Катерина.

После этого случая Ллойд перестал вечерами спускаться к ручью, если только его отец не выходил погонять мячик на заросшем травой пустыре вдоль северного берега. Однажды там оказалась Катерина, выгуливавшая Амоса. Она подошла, и завязался разговор. Отцу Ллойда девушка, судя по всему, нравилась. Ему нравился и Амос. Катерина спросила, какую клюшку он использует.

— Хочешь попробовать?

Катерина кивнула. Ловко поймав мячик, брошенный отцом Ллойда, она положила его на землю, неподвижно застыла на мгновение, затем старательно взмахнула клюшкой. Удар получился великолепный. Мяч взмыл в воздух по дуге и упал на землю в ста пятидесяти ярдах. Отец захлопал в ладоши, и Ллойд присоединился к нему. Но Катерина изучала рукоятку клюшки. Это была старая клюшка с нанесенной на рукоятке желаемой дальностью удара в ярдах.

— Ста семидесяти пяти не было и в помине, — расстроенно пробормотала она.

Неужели она посчитала неудачей такой великолепный удар? Отец Ллойда мудро предпочел больше не играть, и вскоре они направились домой, а Катерина с Амосом перешли через мостик и повернули в другую сторону.

— Как ты думаешь, ей просто повезло? — спросил Ллойда отец. — Тебе нужно было бы попросить ее повторить удар.

Задумавшись, отец покачал головой.

— Возможно, вторым ударом она отправила бы мяч на сто семьдесят пять ярдов, — усмехнувшись, он снова покачал головой. — И недурна собой.

Ллойд пробормотал что-то невнятное.

— Вы с ней дружите?

— О, я бы так не сказал.

— Только не играй с ней в гольф.

Со времени той короткой интерлюдии с Катериной прошла целая жизнь. Но, по-видимому, то лето навсегда осталось у него в душе, и письмо Катерины живо воскресило воспоминания. На присланных фотографиях по-прежнему можно было узнать девушку, какой она когда-то была: все те же короткие волосы, все та же насмешливая улыбка. Но какой она окажется во плоти?

* * *

Внимание Ллойда, стоявшего у окна в фойе гостиницы «Уайтхолл», отвлек портье, пытавшийся всучить какие-то билеты двум туристам, которые этого явно не хотели. Но только он снова повернулся к окну, у него за спиной раздался чей-то голос:

— Ллойд?

Он вздрогнул от неожиданности, и это помогло: все заготовленные заранее фразы начисто вылетели из головы. Они молча стояли, глядя друг на друга. Катерина подставила щеку для поцелуя.

— Надеюсь, это номер для курящих, — сказала она, когда Ллойд подвел ее к портье.

Это оказалось не так. Свободных номеров для курящих больше не было.

— Должно быть, мне достался последний, — виновато промолвил Ллойд.

— В таком случае все в порядке. Нам и одного хватит.

Ллойд остался ждать в фойе, пока Катерина поднялась к себе, чтобы разобрать вещи. Она по-прежнему оставалась гибкой и подвижной, слегка повзрослевшая девушка, женщина. Женщина, которая прилетела в Чикаго, чтобы провести с Ллойдом несколько дней. Воссоединение после стольких лет. Каким естественным получился поцелуй в щеку…

Когда Катерина спустилась вниз, они отправились в бар и выпили по бокалу вина, затем еще по одному. Потом вышли на улицу и прогулялись по Мичиган-авеню. Ллойд сказал, что завтра они сходят на Военно-морской пирс. Пообедав в ресторане гостиницы, они снова устроились в баре, где курение все еще было разрешено. Еще вино и милая болтовня ни о чем. Разумеется, они не говорили о Монике. Напрямую.

— Ты еще носишь обручальное кольцо.

Взглянув на свою руку, Ллойд с удивлением увидел тонкий золотой обруч, который столько лет назад надела ему на палец Моника.

— От своего я избавилась тогда же, когда рассталась с тем, кто мне его надел, — продолжила Катерина.

— Что произошло?

— Он оказался мерзавцем. Разумеется, я сравнивала его и всех остальных мужчин с тобой.

— Да ну тебя.

Она посмотрела ему в глаза:

— Это действительно так.

Ее слова просто не могли быть правдой, но все же было приятно думать, что она говорила искренне. Был уже двенадцатый час ночи, когда они наконец поднялись наверх. Их номера были на одном этаже.

— Очень удобно, — заметила Катерина. — Я смогу заходить к тебе покурить.

Она отперла дверь в свой номер, и Ллойд заглянул внутрь, словно проверяя, достойна ли ее эта комната. Теперь, когда Катерина снова подняла лицо, он поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его от себя:

— Я загляну к тебе попозже. Покурить.

Она пришла в пижаме, поверх которой был накинут махровый халат с логотипом гостиницы. Щелкая зажигалкой, Ллойд поймал себя на том, что у него дрожат руки. Посмотрев на него, Катерина взяла его руку и поднесла пламя к кончику своей сигареты.

— Вдвоем от одной спички, — пробормотала она.

Меньше чем через десять минут они уже лежали в кровати. Перед тем они успели поговорить о прогулках вдоль ручья; Ллойд вспомнил, как целовал ее, вспомнил тот вечер, когда они сидели на кушетке у нее дома.

— Не хочешь немного подурачиться? — предложил он.

Эти слова выскользнули у него как-то сами собой. Именно с них неизменно начинался секс у них с Моникой.

— А я думала, ты никогда это не спросишь.

Катерина подошла к кровати, скинула халат и — невероятно — сняла и пижаму. Она присела на край, а затем откинулась назад.

Большую часть следующих трех дней они провели вместе в постели, лишь изредка выходя на улицу. Быстрое посещение Военно-морского пирса показалось им наказанием, призванным оправдать поспешное возвращение домой. Устроившись в другом номере, они лежали рядом, обессиленные и удовлетворенные.

— Я всегда любила тебя, Ллойд.

Он не сразу нашелся, что сказать.

— И я тоже.

— Нарцисс.

— Ты же знаешь, что я имел в виду.

— Скажи вслух.

Ллойд подчинился. Но, произнося эти слова, он понимал, что говорит неправду, что этого не может быть. Его сразила наповал податливость Катерины, то, что она вытворяла в постели, и когда он остался один, у него проснулась совесть.

* * *

— Что это за медальон? — спросила Катерина.

Усевшись на него верхом, она потрогала висящий на груди медальон.

— Его подарила мне мать.

— О-о-о.

— Это чудодейственный медальон.

— Не сомневаюсь в этом, — сказала она, легко ущипнув его.

Вся та вера, что была у нее, улетучилась давным-давно.

— Ты все еще веришь в это? — спросила она.

— Да.

Ллойду не хотелось говорить с ней о религии. Только не так. Ни в коем случае. Он жалел о том, что Катерина заметила его. Этот медальон действительно подарила ему мать, когда он впервые пошел к причастию в возрасте десяти лет. С тех пор он носил медальон постоянно, снимая его только в редчайших случаях — например, когда приходилось делать флюорографию. Надо было снять его и перед тем, как лечь в постель с Катериной, но на это все как-то не хватало времени.

— Во всё, целиком и полностью?

Она имела в виду католицизм. Ллойд кивнул.

— В частности, и в то, что для нас грех заниматься тем, чем мы занимаемся?

— Быть может, именно потому это так приятно.

Хо-хо, веселая шутка, однако Ллойду было вовсе не смешно. Вот уже несколько дней ему удавалось гнать прочь подобные мысли, однако насмешки Катерины над медальоном и то, чем они занимались в постели, пробудило у него внутри ревущий глас совести. Ллойд получал наслаждение от каждого мгновения, проведенного вместе, но в то же время ему нестерпимо хотелось поскорее посадить Катерину в такси, едущее в аэропорт. Как только она исчезнет, он отправится в церковь Святого Петра на Мэдисон-авеню, где с утра до позднего вечера выслушивают исповеди, так что священники уже, должно быть, привыкли к рассказам о самых разных грехах.

Самолет вылетал в половине двенадцатого дня, поэтому они неспешно позавтракали в гостинице. Катерина склонилась к его уху:

— Здесь все пары выглядят ненастоящими.

— С чего ты взяла?

— Внешне они такие же невинные, как и мы с тобой.

— Я провожу тебя в аэропорт, Катерина.

— Не надо. Но ты можешь помочь мне собрать вещи. Однако, когда они поднялись к ней в номер, стало ясно, что она уже собралась. Катерина бросилась к нему в объятия, ловко орудуя рукой.

— У нас нет времени… — недовольно проворчал Ллойд.

— Для этого хватит.

* * *

Спускаясь вниз на лифте, Ллойд пришел к выводу, что ненавидит Катерину. Он с нетерпением ждал того момента, когда посадит ее в такси, а сам поспешит в церковь Святого Петра и исповедью исторгнет ее из своей жизни. Для женщины, которая развелась почти двадцать лет назад, Катерина выглядела очень искусной любовницей. И его это смутило. О да, он получил наслаждение, но ему это не понравилось.

Когда такси наконец отъехало — Катерина еще долго махала рукой в окно, — Ллойд немедленно направился в противоположную сторону. Церковь Святого Петра находилась на Мэдисон-авеню, в нескольких кварталах от гостиницы, но он твердо решил пойти пешком. Перейдя через реку, Ллойд двинулся дальше; отказ от такси уже казался ему определенным наказанием за содеянное. Ему было стыдно. Он прогнал все мысли о Монике. Скорее он должен был испытывать не стыд, а раскаяние. Он оскорбил Бога — лег в постель с женщиной, которая не была его женой. Катерина вела себя как куртизанка. Нет, ее не нужно винить, согрешил он; вот что главное.

Перед главным алтарем церкви Святого Петра возвышалось огромное распятие из каррарского мрамора. Служили мессу, и на скамьях сидели редкие прихожане — секретарши, банковские служащие, домохозяйки, бездомные. По бокам находились исповедальни, и над одной горела маленькая лампочка. Красная. Внутри кто-то есть. Ллойд направился прямиком туда и стал ждать. Ему было не нужно копаться в собственной совести. Его грехи и без того висели на кончике языка.

Дверь исповедальни отворилась, и оттуда вышла пожилая женщина. Подождав, когда она закроет за собой дверь, Ллойд снова распахнул ее, шагнул внутрь и оказался один в полумраке. Опустившись на колени перед решеткой, он услышал приглушенные голоса — это был кающийся в соседней исповедальне. Ллойд ждал. По пути в церковь у него было достаточно времени, и он мысленно отрепетировал слова, ища способ точнее выразить совершенный грех. Решетка скользнула в сторону.

— Благословите меня, преподобный отец, ибо я согрешил.

Ллойд умолк. Внезапно его охватила паника. Священник молча ждал. Подавшись вперед, Кайзер прикоснулся головой к решетке.

— Я не знаю, с чего начать.

— В таком случае начнем с тяжких грехов.

— Это была женщина, преподобный отец.

Ллойд сбивчиво заговорил, стараясь высказать все одновременно; священник — сквозь решетку можно было различить его профиль — был пожилым. Он кивал, слушая рассказ Кайзера. Наконец последовала небольшая пауза.

— Вы будете встречаться с ней и дальше?

— Нет!

Молчание.

— Покайтесь, сын мой.

Знакомые слова сами собой сорвались с языка Ллойда. Священник начал читать отпущение грехов. Ему показалось, что на него пролился дождь милости и прощения.

— Возьмите вот это, сын мой. — Под решеткой показался листочек бумаги. — В качестве епитимьи читайте этот псалом. И просите Богородицу о помощи.

* * *

Выйдя из исповедальни, Ллойд сел на скамью и взглянул на листок, полученный от священника. Псалом 50. «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня…»

Ллойд поспешно прочитал псалом, чувствуя воздушную легкость. Однако, когда он закончил, облегчение схлынуло. Все получилось слишком легко. Три дня, проведенных с Катериной, — и после каких-то считаных минут раскаяния все осталось позади? Теперь, исповедовавшись, Кайзер хотел искупить содеянное каким-нибудь драматичным, более тяжелым способом. Когда-то кающиеся отправлялись в дальние паломничества, к святыням… Ллойд подумал о Лурде[2], о Фатиме.[3] Затем его взгляд упал на образ над боковым алтарем, и он принял решение. Мадонна Гваделупская.

III

Кающиеся сидели на скамьях

Мехико был накрыт покрывалом смога, в котором все казалось нереальным. Ллойд устроился в гостинице, поднялся к себе в номер и тотчас же спустился обратно в фойе, где спросил у дежурной, как найти храм Мадонны Гваделупской. Та вручила ему брошюру; судя по всему, с подобной просьбой к ней обращались довольно часто. Через несколько минут Ллойд уже сидел в такси и ехал по оживленным улицам, не замечая ничего вокруг.

Он постоял на площади перед храмом, разглядывая фасад. Это было большое здание круглой формы, чем-то напоминающее футбольный стадион в Новом Орлеане. Так, просто рассеянная мысль. Ллойд приехал сюда не как легкомысленный турист. Справа возвышалась большая бронзовая статуя папы Иоанна Павла II, установленная в память о его визите. Ллойд пересек площадь и вошел в церковь. Его взгляд сразу же упал на образ Богородицы над алтарем. Вот в чем был смысл круглой формы здания: в какой бы точке церкви ни находился человек, его взгляд неудержимо притягивался к чудодейственному изображению Девы Марии. Ллойд поспешил к нему.

Несколько столетий назад простой крестьянин Хуан Диего повстречал красивую женщину, которая попросила его поговорить с епископом. Реакция епископа на слова неграмотного крестьянина была очевидной. Ему были нужны доказательства. Женщина снова явилась к Хуану Диего и попросила его наполнить свой плащ прекрасными розами, росшими в изобилии, несмотря на неподходящее время года. Цветы должны были стать тем доказательством, которое просил епископ, однако когда Хуан развернул свой плащ и высыпал его содержимое, на ткани плаща осталось изображение женщины, являвшейся к нему. И вот сейчас Ллойд и другие паломники прибыли сюда, чтобы почтить этот образ. Мадонну Гваделупскую.

Под изображением проходила движущаяся лента, чтобы паломники не скапливались. Многие вздыхали, один мужчина плакал. Ллойд встал в очередь, не отрывая взор от портрета, чудодейственно запечатленного на плаще Хуана Диего. Движущаяся лента протянула его мимо слишком быстро. Вернувшись, Ллойд снова встал в очередь. Он еще трижды проехал перед образом, беззвучно шепча молитвы — здесь можно было не скрывать свою благодарность, — и наконец прошел в дальнюю часть храма. Там находились исповедальни, к которым выстроились очереди кающихся. Ллойд присоединился к ним. Ему захотелось исповедоваться в этом священном месте. Еще раз сказать Богу, что он сожалеет о содеянном и больше никогда его не оскорбит. Как ни старался Ллойд, ему не удавалось воскресить в памяти отчетливый образ Катерины.

Кающиеся сидели на скамьях в ожидании своей очереди, постепенно сдвигаясь к исповедальням. Ллойд подсел к ним и закрыл глаза, желая превратиться просто в еще одного паломника, еще одного грешника, одного из великой армии верующих, сквозь века возносивших свои сердца в радости и печали к тому, кто сотворил их из праха.

У входа в церковь произошло какое-то смятение. Послышались громкие крики. Затем выстрелы. Ллойд застыл на скамье. Во имя всего святого, что здесь происходит? Паломники разбегались от алтаря в разные стороны, затем поднялась лестница, загремели новые выстрелы, и — невероятно — образ исчез. Появились охранники, и частые выстрелы слились в сплошную дробь. Происходило какое-то чудовищное святотатство. Вскочив на ноги, Ллойд бросился к алтарю. Необходимо любой ценой остановить происходящее.

Он уже почти добежал до места, когда появился боевик с лицом, закрытым платком. За ним следовали другие, у них в руках что-то было. Первый боевик бросился к Ллойду. Тот попытался спрятаться в боковом проходе. Человек направил на него пистолет.

Первая пуля пролетела мимо, и сзади кто-то вскрикнул. Вторая пуля ударила Ллойду в грудь. Он упал, и убийца выстрелил в него еще раз, затем еще. Однако к этому времени Ллойд уже ничего не чувствовал.

Часть I

СВЯТОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

Глава 01

I

«А это самая настоящая война, дамы и господа»

Жители Латинской Америки, как верующие, так и атеисты, были потрясены сообщением о том, что из храма в Мехико похищен образ Мадонны Гваделупской. Границы между государствами там восходят к временам колониального владычества, однако испанцы и португальцы уже давно смешались с местным индейским населением. После кощунственного ограбления вся Латинская Америка испытала чуть ли не мистическое чувство единения. Богородица, явившаяся Хуану Диего, принадлежала всем. Ее образ можно было встретить и во дворцах, и в лачугах. Богоматерь украдкой упоминалась даже неверующими; каждый, кто сталкивался с природной катастрофой или попадал в зону турбулентности на большой высоте, хотя бы в сердце своем произносил знакомые слова: «Santa Maria, Madre de Dios, ruega por nosostros pecadores, ahora y en la hora de nuestra morte».[4] После неслыханного осквернения в Мехико людям стало казаться, что у них отняли их самую могущественную заступницу перед Ее сыном. Во имя всего святого, кто повинен в подобном святотатстве?

Валерий Залотуха

В первые дни после ограбления — и случайной гибели полудюжины паломников, оказавшихся под перекрестным огнем бандитов, и охранников, не сумевших предотвратить преступление, — последовали решительные отрицания причастности со стороны различных группировок, которые вполне оправданно могли оказаться под подозрением.

Великий поход за освобождение Индии

Похоже, политическая подоплека полностью исключалась. Представители всех партий приезжали к храму и на коленях ползли к нему через площадь, причем многие из них сжимали в ухоженных руках непривычные четки.

Группировки нативистов, стремящихся восстановить исчезнувшие цивилизации майя и инков? Они громогласно отпирались от случившегося и клялись расправиться с преступниками согласно древним обычаям.

Революционная хроника

В молчании первых дней всем не давал покоя один вопрос: зачем? Зачем кому-то понадобилось совершить такое кощунственное злодеяние?



Миссионеры с севера всегда старались своими истовыми проповедями оторвать людей от их религии, смешанной с суеверными предрассудками. И это получалось у них на удивление успешно, не в последнюю очередь потому, что они пытались объединить евангелический протестантизм с простыми верованиями местных жителей. Многие часовни были названы в честь святых, и среди них особенно часто встречалось имя Мадонны Гваделупской. Эти миссионеры-евангелисты сразу же оказались в центре подозрений. Положение несколько улучшилось, когда они вместе со своей паствой присоединились к многолюдным процессиям, собиравшимся в городах юга. В тех городах, где был епископ, он лично возглавлял шествие; впереди несли дароносицу с причастием, над головами трепетали стяги с ликом Мадонны Гваделупской, а оркестры исполняли музыку, которую даже с натяжкой нельзя было назвать литургической. Все это было публичное покаяние Деве Марии за ужасное злодеяние.

Не так давно в Мехико священников травили и убивали в попытке искоренить религию и заменить ее марксизмом. И даже после того, как гонения завершились, священникам было запрещено появляться в церковном облачении в общественных местах. Но теперь, в трудную годину, они, облаченные в торжественные наряды, возглавляли запрудившие улицы шествия, и казалось, будто весь Мехико превратился в один огромный собор.

Посвящается — красноармейцам, командирам и комиссарам Первого особого ордена Боевого Красного Знамени революционного кавалерийского корпуса им. В. И. Ленина.


* * *

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

На четвертый день наконец пришло страшное, жуткое откровение, и оскорбленное благочестие сменилось яростью. «Мужественные всадники», военизированная группировка, которая вместе с «Минитменами» и другими подобными занималась на южной границе Соединенных Штатов тем, что не хотела или не могла выполнять пограничная служба — ставить преграду на пути нелегальной иммиграции с юга, — объявила о том, что священный образ находится у нее в руках.

ВСЕ ТАЙНОЕ ОДНАЖДЫ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ. ПРИШЛО ВРЕМЯ УЗНАТЬ САМУЮ БОЛЬШУЮ И САМУЮ СОКРОВЕННУЮ ТАЙНУ ВЕЛИКОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. ОНА НАСТОЛЬКО НЕВЕРОЯТНА, ЧТО У КОГО-ТО МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ СОМНЕНИЯ. СОМНЕВАЮЩИМСЯ ПРИДЕТСЯ НАПОМНИТЬ СЛОВА ВОЖДЯ РЕВОЛЮЦИИ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА ЛЕНИНА, СКАЗАННЫЕ ИМ НАКАНУНЕ ЭТИХ ПОКА ЕЩЕ НИКОМУ НЕ ИЗВЕСТНЫХ СОБЫТИЙ: “ПУТЬ НА ПАРИЖ И ЛОНДОН ЛЕЖИТ ЧЕРЕЗ ГОРОДА АФГАНИСТАНА, ПЕНДЖАБА И БЕНГАЛИИ”. НЕ ЗНАТЬ О ВЕЛИКОМ ПОХОДЕ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ ИНДИИ ЗНАЧИТ НЕ ЗНАТЬ ПРАВДЫ НАШЕЙ ИСТОРИИ.

Теофилус Грейди, предводитель «Мужественных всадников», созвал пресс-конференцию в Эль-Пасо, где и сделал это громкое заявление. В брюках-галифе, сверкающих сапогах до колен и широком ремне с револьверами на бедрах, в черном галстуке под воротником коричневой рубашки, с огромными усами под мясистым носом, Грейди обвел собравшихся журналистов взглядом сквозь очки в стальной оправе:

— Четыре дня назад группа отважных «Мужественных всадников» забрала в свои руки образ Мадонны Гваделупской из храма в Мехико.

Это было первое предложение на листе бумаги у него в руках. Прежде чем он успел продолжить, разверзлась преисподняя и на него со всех сторон посыпались вопросы. Грейди терпеливо подождал, затем поднял руку. Когда восстановилось какое-то подобие тишины, он возобновил чтение заявления:

— Южная граница Соединенных Штатов на протяжении многих лет подвергается непрерывным атакам. Наши люди постоянно требовали от политиков, чтобы те выполнили свои конституционные обязательства и положили конец всему этому. Однако в ответ они получали лишь слова, пустые слова. Официальные власти вступили в тайный сговор с нелегальными иммигрантами. Им предоставляются права и свободы граждан — даже несмотря на признание их незаконного статуса. Это признаётся, но дальше дело не идет. И огромные корпорации, мелкие предприниматели и фермеры, принимающие нелегальных иммигрантов на работу, тем самым поддерживают постоянный и незаконный приток дешевой рабочей силы через границу. Мы, «Мужественные всадники», вместе с другими подобными группировками делали все возможное, чтобы поднять дух пограничной службы. Неудивительно, что она деморализована. Недавно двух пограничников отдали под суд и отправили за решетку только за то, что они хорошо выполняли свою работу. Настало время решительных действий. Мы будем удерживать захваченный образ Мадонны до тех пор, пока мексиканское правительство и правительства других стран, в первую очередь самих Соединенных Штатов, не положат конец этому вторжению с юга.

Глава первая

Бурлящим потоком хлынули вопросы. Один только Грейди сохранял спокойствие, обращаясь с журналистами как с детьми, причем враждебно настроенными.

Индия. Штат Махараштра. Мертвый город. 23 октября 1961 года.

Он рассказал, что образ находится в надежном месте, что с ним ничего не случится. Однако о его возвращении можно будет говорить только тогда…

Тучи сгустились быстро и незаметно, на мгновение всех ослепила огромная, от неба до земли, белая ветвистая молния, и с неба хлынули потоки теплой, нагретой тропическим солнцем воды.

Грейди нисколько не смутился, когда ему сказали, что он, приняв ответственность за похищение священного образа, взял на себя вину за убийство во время кровавой акции. Он назвал это неизбежными жертвами войны.

Совместная археологическая экспедиция АН СССР и МГУ дружно выскочила из раскопочной ямы и с криками, смехом и девичьим визгом понеслась к сооруженному неподалеку навесу.

— А это самая настоящая война, дамы и господа. Страна, подвергшаяся нападению, находится, по сути дела, в состоянии войны с агрессором.

Накрывшись джутовыми циновками, сгрудились в стороне от навеса индийцы.

Спокойствие Грейди взбесило собравшихся. Кто, спросили у него, назначил его защитником границы?

— Эй, идите к нам! Здесь сухо! Кам ту ас, френдс! — звонко и весело прокричала им светловолосая, с длинной толстой косой девушка в ситцевом цветастом платье.

— А кто в свое время назначал минитменов?[5] В данном случае я имею в виду добровольцев времен Войны за независимость, а не наших собратьев по защите границы.

Индийцы застенчиво улыбались в ответ, но не двигались с места.

* * *

— Хинди, руси пхай-пхай! — озорно настаивала девушка.

Как только пресс-конференция закончилась, Грейди ускользнул на машине к ждавшему вертолету, после чего скрылся в неизвестном направлении. Все лагеря «Мужественных всадников» вдоль границы в одночасье исчезли. Остались только «Минитмены» и другие группировки, которым пришлось принять на себя бешеную ярость, выплеснувшуюся с юга. Нелегальные иммигранты всегда приближались к границе и открывающимся за ней экономическим возможностям скрытно. Но теперь к границе потянулись вооруженные отряды, тут и там вспыхивали перестрелки. Пол Пуласки, глава одной из групп «Минитменов», заявил, что вместе со своими последователями будет удерживать границу от атак вооруженных групп до подхода федеральных войск.

— Прекратите, Эра, как вам не стыдно! — рассерженно обратился к ней руководитель экспедиции членкор Олег Януариевич Ямин. — Неужели вы не понимаете, что за это их хозяин может их уволить!

Но будут ли направлены на помощь добровольцам федеральные войска?

Но девушка уже забыла об индийцах, она выбежала под дождь, расправила руки, как крылья, закружилась на месте и запела радостно:

Из Белого дома прозвучало очередное осуждение вооруженных ополченцев. Мексиканскому правительству были принесены извинения. Они не были приняты. Только возвращение образа Мадонны Гваделупской позволит проложить дорогу к дипломатическому примирению.

Сенаторы спорили друг с другом относительно того, кто более пространно осудит случившееся. В кулуарах Палаты представителей высказывались предположения, что выдвигать к границе войска придется, но только для того, чтобы нейтрализовать ополченцев.

Пароход белый-беленький,Черный дым над трубой,Мы по палубе бегали,Целовались с тобой...

Кардинал-архиепископ Вашингтонский выступил в Национальном пресс-клубе с речью о том, как относится Церковь к справедливой войне. По сути дела, он открыто обозначил позицию Церкви по отношению к тому, что происходило на южных границах страны.

— Эрка, простудишься! — кричали ей из-под навеса, но она продолжала кружиться и петь, а остановилась тогда, когда кто-то спросил:

* * *

— А где же Муромцев?

На следующий день после пресс-конференции Теофилуса Грейди ситуация изменилась к худшему. Добровольцы, несущие охрану границы, обнаружили, что оказались под перекрестным огнем. Мигель Арройо, основатель движения «Справедливость и мир», призвал все добровольные формирования идти на помощь своим соотечественникам, которые на всем протяжении границы оказались прижаты к земле автоматным и минометным огнем. Вскоре на юге уже бушевала самая настоящая гражданская война. Со всех сторон туда стекались вооруженные люди — или чтобы поддержать окруженных ополченцев, или чтобы ударить им в спину. Добровольцы захватили несколько пограничных застав, отданных им без сопротивления и, быть может, даже с некоторым облегчением.

— Там, где нас уже нет, — ответил кто-то, и все рассмеялись.

Пока что ни мексиканские, ни американские войска не принимали участия в пограничной войне. Правительства обеих стран выступали с заявлениями о невмешательстве.

Девушка приложила ладони ко рту и закричала в сторону раскопочной ямы:

Циничные умы предположили, что правительства Соединенных Штатов и Мексики, сохраняя нейтралитет в войне, бушующей вдоль общей границы, надеются на то, что незаконные вооруженные формирования разрешат проблему, попросту уничтожив друг друга. А тем временем количество жертв росло. Скоро врачи и медсестры уже были среди ополченцев, помогая раненым. Было не совсем ясно, во имя чего происходили эти кровавые столкновения. Ополченцы продолжали делать то, что поклялись делать: они защищали границу силой. Однако у нападавших с юга не было конкретной цели до тех пор, пока к ним на помощь не пришли латиноамериканцы, уже успевшие обосноваться в Штатах. Начались разговоры о Республике Калифорния. Арройо ханжески пообещал проявить снисходительность по отношению к нелегальным иммигрантам, которые в настоящий момент стреляли в тех, кто снова стал его соотечественником.

— Шурка!

Между тем подавляющее большинство жителей Латинской Америки хотели только возвращения образа Мадонны Гваделупской в посвященный ей храм.

— Муромцев! — поддержали ее другие.

— Так, давайте хором, — деловито скомандовал Олег Януариевич. — Три-четыре!

II

— Му!!! Ром!! Цев!!

«Я его найду»

Индийцы удивленно смотрели на русских и встревоженно переговаривались.

— Верните образ!



Нетерпеливо выслушав доклад, президент спросил, что можно сделать, после чего прервал ответ этим резким замечанием:

В мокрых до нитки ковбойке и брюках “техасах”, босой, сидел на корточках в оплывающей красной грязи Шурка Муромцев и мокрым носовым платком протирал мокрые линзы очков. За этим занятием он, щурясь, посмотрел на небо и проговорил с досадой:

— Верните образ и отдайте его им!

— Господи, как ты мне надоел!

Быстро передвигая кривыми ногами, он вышел из кабинета, держа правую руку оттопыренной вперед и слегка согнутой, словно ему предстояло что-то писать.

Винсент Трэгер встал вместе с остальными, и все молча покинули кабинет. Внизу у ворот представители средств массовой информации разбили самый настоящий лагерь: телекамеры, софиты, журналисты, укрывшиеся под зонтами от бесконечного дождя. Вместе с остальными Трэгер вышел за ворота и сел в машину.

— Му-ром-цев! — донеслось до него сквозь шум ливня.

— Найдите его, — повторил кто-то.

— И вы тоже! — прибавил Шурка.

Трэгер чувствовал, что его товарищи понятия не имеют, как выполнить предельно краткое приказание верховного главнокомандующего. За тонированными стеклами машины таял в дожде проносящийся мимо Вашингтон. «Черт побери, что я здесь делаю?» — подумал Трэгер. Но он уже знал ответ на этот вопрос. Этот же самый вопрос Винсент задал себе, когда его вызвал бывший босс Дортмунд. К себе, в свое новое место обитания.

Однако продолжать работу было невозможно. Шурка надел очки и поднялся в то мгновение, когда еще одна молния осветила все вокруг, и что-то блеснуло вдруг прямо у Шуркиных ног. Это был сабельный эфес со сломанным наискосок почти у самого основания клинком. Шурка жадно смотрел на находку.

— Это что, дом престарелых?

— Великие моголы? Непохоже... — разговаривал он с собой и, перевернув эфес, замер, застыл, окаменел.

— Не называй его так.

Третья молния была яркой и долгой. Она осветила прикрепленный к эфесу ярко горящий орден Боевого Красного Знамени. Грянул гром.

— А ты его как называешь?

— Ну вот и все... — потрясенно прошептал Шурка...

— Третьей базой.[6] Быть может, еще «временным жилищем».



С торчащими из ноздрей пластиковыми трубками, по которым подавался кислород, Дортмунд, когда улыбался, выглядел гротескно. Господи, неужели в этого человека все еще верят?

Селение Карахтай под Ташкентом.

Разумеется, разговор зашел о беспорядках на южных границах. Трэгер заерзал на стуле. Все это он мог узнать из средств массовой информации. У него уже крепли тревожные подозрения относительно того, зачем его вызвали.

19 января 1920 года.

— Грейди, — сказал Дортмунд. Это было похоже на стон.

В мечети было так накурено, что сизый махорочный дым, словно пуховые перины, укладывался слоями один на другой почти до самого сводчатого, расписанного орнаментом потолка.

— Грейди, — повторил Трэгер.

Председатель революционного суда, он же начальник штаба, бывший матрос с “Авроры” Артем Шведов оцепенело смотрел в зал, где стояли, сидели и лежали бойцы Первого революционного кавалерийского корпуса, сморщился вдруг, будто собрался заплакать, огромными татуированными ладонями стал по-детски тереть выедаемые дымом глаза, торопливо схватил скрученную раньше козью ножку, прикурил, глубоко затянулся и облегченно вздохнул.

Слева от него сидел комиссар корпуса Григорий Брускин, рыжеволосый, носатый, с детским розовым румянцем на щеках. Спрятав, как гимназист, на коленях книгу, он с увлечением ее читал.

Теофилус Грейди. Да, тот еще герой. Трэгер смотрел пресс-конференцию в Эль-Пасо по телевизору, и вид неудачника, которого выгнали из управления, превратил все происходящее в фарс. Неужели похищенный образ действительно в руках Грейди?

Справа от председателя сидела Попова Наталья, заместитель комиссара Брускина, замком, она же секретарь суда. Полногрудая, голубоглазая, желтоволосая, стриженая. Подперев щеку рукой, она то ли задумалась о чем-то, то ли замечталась.

— Возможно, он просто решил воспользоваться ситуацией, — заметил Трэгер.

Брускин с усилием оторвался от книги и негромко обратился к Шведову:

— Но кто-то же похитил образ, — возразил Дортмунд.

— Почему встали? Кто следующий?

Трэгер кивнул. Если Грейди блефует — а когда он не блефовал? — истинных похитителей вряд ли обрадует то, что у них украли их сенсацию. Дортмунд покачал головой, и пластиковые трубки сверкнули в лучах солнца. Они сидели на маленьком балкончике. За раздвижными дверями была гостиная квартиры в доме, который Дортмунд упрямо не желал называть домом престарелых.

— Да Новик Иван, — неохотно ответил председатель суда.

— Вызывайте.

— Это даже не Грейди. — Дортмунд снова покачал головой. — Я сказал, что ты — тот человек, кто его выследит.

— Веди Новикова, — хмуро приказал Шведов часовому, смачно плюнул на ладонь и погасил об нее самокрутку.

Трэгер зажег сигарету, и Дортмунд с завистью посмотрел на него. Казалось, он сейчас попросит угостить его — даже несмотря на эмфизему. До Трэгера запоздало дошло, что он совершил ошибку, закурив в присутствии старика.

Когда боковая дверь распахнулась и важно вошел, сложив на груди руки, подсудимый, публика оживилась и зашумела.

* * *

— Ивану Васильевичу!.. Товарищу комэску!.. Держись, Ванюха! — приветствовали подсудимого.

И вот сейчас на противоположном берегу реки, в помещении без окон, он сидел молча в окружении тех троих, что сопровождали его из Белого дома. Кто из них главный?

Иван был высок, жилист, широкоплеч. Холеные, чуть рыжеватые усы были лихо закручены к тонким и злым ноздрям. На нем не было ремня и портупеи, и потому гимнастерка напоминала бабью рубаху, но зато высокие хромовые сапоги сияли почти зеркальным блеском. Иван сел на табурет, не убирая рук с груди, закинул ногу на ногу и оглядел всех — насмешливо и снисходительно. Рядом, тяжело дыша, смущенно переминался часовой. На каждом его сапоге налипло не меньше чем по пуду грязи.

Босуэлл, мужчина в клетчатом костюме и галстуке в горошек, с ниспадающими на лоб серебристо-седыми волосами, посмотрел на Трэгера.

— Значит, так, — глухо заговорил председатель, — судим Новика... Новикова Ивана. За матершинство и рукоприкладничество. Рассказывай, Козленков.

— Вы знакомы с этим типом Грейди?

Из первого ряда с готовностью поднялся щуплый, мелкий мужичишка с черным заплывшим глазом и охотно заговорил:

— Был знаком.

— Все как на духу скажу, товарищи! Ругался он, ругался по матушке и по-всякому, а как я его поправил, он ка-а-ак!..

Молчание.

— На какие буквы ругался? — перебил его Шведов.

— Вы сможете его найти?

— На буквы? — не понимал Козленков.

Это было похоже на собеседование при приеме на работу. Какого черта, у них в распоряжении такие ресурсы, неужели они до сих пор не занялись поисками Грейди?

— Ясное дело — на буквы. Или ты на весь революционный суд матюганить станешь? — Председатель почти не скрывал своей неприязни к потерпевшему.

— Я его найду.

— На буквы, значит? — кивнул Козленков и стал загибать пальцы. — На букву “ведя”, на букву “глаголь”, на букву “добро” было, на букву “есть” тоже есть, на букву “живете” много, на букву “хер” вообще сколько раз...

— Верните образ, — сказал тот, что с брюшком. Остальные улыбнулись, услышав повторение приказа президента.

Подумав немного, Трэгер кивнул.

После каждой буквы зал одобрительно вздыхал, вспоминая хором, и председатель затаенно улыбался в вислые усы, кивая сам себе еле заметно, подтверждая свое знание любого непечатного слова.

На протяжении следующих нескольких часов его водили из кабинета в кабинет и готовили к предстоящему заданию. Постепенно Винсенту становилась понятна причина того, почему обратились к человеку, больше не связанному с Конторой. Официальная позиция заключалась в том, что в маленькой войне, бушующей на южной границе, следовало видеть не более чем мелкую стычку, не заслуживающую внимания федеральных органов. Пусть лучше причину беспорядков устранит вольный стрелок, имеющий специальную подготовку.

Когда незагнутых пальцев на руках потерпевшего не осталось, он опустил руки и прибавил расстроенно: