Он был коротышкой, практически карликом, совсем как жокей, и ноги у него были колесом, как у жокея. Позже она узнала, что когда-то он был почти нормального роста, не ниже пяти футов шести дюймов, пока ему не переломали ноги — во время одного из его цирковых трюков, сперва заявил он, но затем признался, что это случилось на бандитской разборке.

— Пойдем, — сказала она. — Пойдем, Андреа. Скорее. Пойдем, Ли.

Эл замерзла и застегнула куртку, свою вишневую куртку, которая едва сходилась на груди. «Фу, маразм!» — отметил Ли, потому что застегивать куртку — это не круто. Шаркая, качаясь из стороны в сторону, процессия следовала по улице; Эл была не в силах их поторопить. Девушки шли, обхватив себя руками. Ли для смеху тоже себя приобнял. Где-то по радио играла песня Элтона Джона. Она помнила это. Компания начала подпевать. Она хотела было присоединиться к ним, но во рту у нее пересохло.



КОЛЕТТ: Так это он был — я несколько запуталась — тем мужчиной, который наблюдал за вами у школы: мы говорим о Моррисе? Это он был мужчиной с желтым лицом?

ЭЛИСОН: Да.

КОЛЕТТ: Мужчиной, которого вы увидели у себя за спиной в зеркале? С низким лбом?

ЭЛИСОН: И криво завязанным галстуком.



Назавтра, когда Эл вышла из школы, он снова ждал ее. Этот тип начинает меня бесить, подумала она. Она пихнула Тахиру локтем.

— Ты только погляди на этого извращенца.

— Какого?

Элисон кивком указала на противоположную сторону улицы, где Моррис стоял, прислонившись к витрине, совсем как вчера. Тахира привлекла внимание Ники Скотт, легонько пнув ее в голень.

— Не тронь меня, ты, гребаная бхай, — заорала Ники.

— Ты видишь какого-нибудь извращенца? — спросила Тахира.

Они огляделись по сторонам. Они посмотрели туда, куда показывала Элисон, и демонстративно завертели головами. Потом начали ходить кругами, выкрикивая: «Где, где?» — все, кроме Кэтрин, которая не поняла, в чем дело, и просто запела, как вчера. Затем они высунули языки и сделали вид, будто их тошнит, потому что перепутали извращенца с психом, и наконец убежали, оставив ее одну на улице.

Моррис отлепился от стены и, прихрамывая, направился к ней. Он не обращал внимания на машины, фургон проехал всего в дюйме от него. Он шел очень быстро, он спешил, словно разъяренный краб, и, добравшись до Эл, вцепился своей клешней в ее плечо прямо над локтем. Эл дергалась и извивалась, но он держал крепко. Отвали от меня, кричала она, ты мерзкий извращенец, но потом, и далеко не впервые, поняла, что слова вылетают из ее рта, но никто их не слышит.



После первой встречи с Эл Моррис ждал ее почти каждый день. «Я джентльмен, да, — хвастал он, — и я пришел проводить тебя. Такая большая девочка не должна ходить по улицам в одиночку. Мало ли что случится».

Сначала он не заходил за ней в дом. Казалось, его беспокоит, кто может оказаться внутри. Когда они поворачивали на ее улицу, он спрашивал:

— Ник заходил? — Она отвечала, что нет, и он говорил: — Все равно никогда не знаешь, как Ник себя поведет, увидишь Ника, за милю его обойди, слышишь? Не шути с Ником, а то он перевернет тебя вверх тормашками и будет бить по пяткам, пока у тебя зубы не вывалятся. — Потом лицо его прояснялось. — А как насчет Айткенсайда, ты видела Айткенсайда?

— Не знаю, как его по-другому зовут? — спросила она. — Не знаю, о ком ты.

— Ни хрена ты не знаешь, — возмутился он, — да уж, ни хрена. А Цыган Пит не забегал?

— Я же сказала, — повторила она, — я не знаю, кто твои друзья и как их зовут.

Но Моррис только ухмыльнулся.

— Не знаешь Пита? Да его вся страна знает. Все, кто имеет дело с собаками, знают Пита.

— Я не имею дела с собаками. — Она вспомнила взрослый ледок в своем голосе.

— О, ну извините, как я мог! Ты не имеешь дела ни с кем из моих приятелей, верно? Ты не имеешь с ними дела ни в каком виде и ни в какой форме, так? — Он тихо заворчал. — Похоже, ты не дочь своей матери. Не знаешь Пита? Все, кто имеет дело с лошадьми, знают Пита.

Когда они подходили к парадным воротам, он спрашивал:

— Эмми еще не убрала ту старую ванну?

— Ты давно знаешь мою ма? — спросила она.

— О да, давно, — отвечал он. — Знаю ли я Эмми Читэм? Еще как знаю. Я всех знаю. Я знаю Донни. Я знаю Пита. Эмми Читэм? Конечно, я ее знаю.

Однажды она спросила:

— Моррис, ты мой папа?

— Я твой папа? Ну ты и загнула! А что, она так говорит?

— Я думаю, мой папа — Макартур.

— Макартур! — воскликнул он. И остановился. Она тоже остановилась и заглянула ему в лицо. Оно посерело еще сильнее, чем обычно. Голос его дрожал. — Ты можешь стоять здесь и произносить его имя?

— Почему нет?

— Спокойная, как чертов удав, — сообщил Моррис. Он говорил в пространство, как будто обращался к невидимой аудитории. — Воды прямо-таки не замутит.

Шатаясь, они сделали еще шаг или два по улице, рука Морриса цеплялась за ее плечо. Она увидела Ли и Кэтрин на противоположной стороне улицы. Она помахала им в надежде на спасение, но они лишь сделали вид, что их от нее тошнит, и прошли мимо. Она не знала, могут ли они видеть Морриса. Он тихо бормотал: «Макартур, говорит она! Вот это хладнокровие!» Он остановился и свободной рукой оперся о стену, растопырив кривые пальцы. На руке у него была татуировка в виде змеи; ее голова, казалось, оторвалась от кожи, ловила воздух и шевелила языком. Моррис тоже изобразил омерзение и рыгнул. Она боялась того, что могло выйти из его рта, поэтому сосредоточилась на руке, прижатой к кирпичной стене.

— Произносить имя Макартура! «Я думаю, он мой папа», — передразнил он. — Думаешь, он твой отец? Так-то ты обращаешься с отцом, а? Должен признать, наглости этой девчонке хватает.

— Как? — спросила она. — Как я обращаюсь с ним?

Голова змеи пульсировала, раздвоенный язык мелькал меж растопыренных пальцев.

— Я расскажу тебе кое-что об этом жулике, — сказал он. — Расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Макартур должен мне денег. Так что если я увижу Макартура в этих краях, он у меня на карачках, блин, уползет. Пусть только проклятый ублюдок рискнет, да, пусть рискнет. Я выколю ему и второй глаз.

— У Макартура всего один глаз?

— Хи, блин, хи, — сказал Моррис. — Слушай, девочка, ты свое получила. Тебе преподали урок, а? Показали, на что способен нож?

— Надеюсь, ты не он, — сказала она. — Надеюсь, ты не мой папа. Я ненавижу тебя больше всех на свете. Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. От тебя несет табаком и пивом.

— Я уже прикасался к тебе, — отрезал Моррис. — Мы все прикасались.



КОЛЕТТ: Но после этого, когда Моррис шел за вами, вы уже знали, что другие люди не могут видеть его, то есть вы должны были понять, что обладаете паранормальными способностями.

ЭЛИСОН: Видите ли, я была невежественна. Я ничего не знала о духовных проводниках. До встречи с миссис Этчеллс я и понятия не имела…

КОЛЕТТ: Настало время поговорить о ней, верно? О миссис Этчеллс?

ЭЛИСОН: Когда?

КОЛЕТТ: Сегодня вечером, если у вас хватит сил.

ЭЛИСОН: Может, сперва поедим?

Щелк.



Бедная Колетт, которой приходилось расшифровывать все это.

— Когда ты говоришь о Глории, — пожаловалась она, — я не могу взять в толк, жива она или мертва.

— Да, — согласилась Эл. — Я тоже.

— Но меня это беспокоит. Я должна во всем разобраться — для книги.

— Я рассказываю тебе все, что знаю.

Так ли? Или она о чем-то умалчивает? Щадит чувства Колетт в некотором роде или проверяет ее память?

— Эти кошмарные парни, — сказала Колетт, — все эти бесы из Олдершота. Я все время путаюсь в их именах. Составь мне список.

Элисон взяла листок бумаги и написала: «БЕСЫ ИЗ ОЛДЕРШОТА».

— Попробуем… Донни Айткенсайд, — начала она.

— Тот, который пообещал избить твою учительницу?

— Да… ну, и изнасиловать ее, думаю, он собирался еще и изнасиловать ее. Еще Макартур. Моррис считал, что Макартур был хуже всех, но не зна. И Кит Кэпстик, который оттащил от меня пса. И я думала, он мой папа, раз он это сделал. Но был ли он им? Не зна.

Когда она говорит о них, подумала Колетт, то словно ускользает куда-то — в страну детства, где дикция небрежна.

— Эл, ты записываешь? — спросила она.

— Ты же видишь, что нет.

— Ты отвлеклась. Просто составь список.

Эл сосала ручку.

— Был еще этот Цыган, торговец лошадьми… Думаю, у него были родственники, двоюродные братья и сестры по всей стране, он постоянно трындел о них, возможно, они заходили к нам в гости, но, по правде говоря, я не в курсе. И еще какой-то Боб Фокс?

— Не спрашивай меня! Записывай! Что он делал, этот Боб Фокс?

— Стучал в заднее окно. Дома моей матери. Чтобы все подпрыгивали от неожиданности.

— Что еще? Он должен был делать что-то еще?

— Не знаю. Навряд ли. Ну и Ник, конечно. Тот парень с пустым коробком. На кухне. Ой, погоди, я вспомнила наконец. О боже, да. Я знаю, где раньше видела его. Нам пришлось забрать его из каталажки. Он напился и упал, полицейские подобрали его на улице. Но они не хотели его засадить, они хотели, чтобы он протрезвел и они смогли избавиться от него, потому что он пачкал стены камеры слизью.

— Слизью?

— И они не хотели возиться с уборкой. Он лежал в камере и поливал все слизью, представляешь? Он не хотел выходить, поэтому ма пришлось спуститься и забрать его — они, полицейские, сказали, что нашли ее телефон в его бумажнике, поэтому они послали за ней машину, и ей пришлось спуститься к камерам. Дежурный сказал, нужна женская рука. Хи-хи. Саркастичный малый. Он сказал, теперь он может идти, раз за ним явилась его подстилка. Ма парировала, следи за губами, мусор, не то я тебе их расквашу. Он велел, оставь ребенка здесь, ты не можешь взять ее в камеру. А ма сказала — что, оставить ее здесь, чтоб ты ее лапал? Так что она взяла меня с собой, и мы забрали Ника.

Колетт ощутила слабость.

— Лучше бы я всего этого не начинала, — сказала она.

— Он вышел на улицу и заорал, что, мне нельзя напиться, всем можно, а мне нельзя? Ма пыталась его успокоить. Она говорит, пойдем, вернемся домой.

— И он вернулся?

— Наверное. Послушай, Кол, это было сто лет назад.

Колетт думала спросить, что за слизь была на стенах камеры. С другой стороны, не так уж ей хотелось знать.



Щелк.

КОЛЕТТ: Итак, сейчас половина двенадцатого…

ЭЛИСОН: …ночи, между прочим…

КОЛЕТТ: …и мы собираемся возобновить…

ЭЛИСОН: …теперь, когда я раздобыла бутылочку «Крозе-Эрмитаж» и готова вновь предаваться воспоминаниям о своей юности…

КОЛЕТТ: Эл!

ЭЛИСОН: …в то время как Колетт разжилась диетическим тоником и теперь чувствует, что ей хватит духу включить запись…

КОЛЕТТ: Мой дядя любил щекотать меня.

ЭЛИСОН: В смысле, твой папа?

КОЛЕТТ: Да, действительно. Мой папа. Но не просто щекотать…

ЭЛИСОН: Все нормально, не спеши…

КОЛЕТТ: В смысле, он был груб, тыкал в меня пальцем — а мужские пальцы, сама знаешь, такие толстые, — а я была маленькой, и он знал, что мне больно. О боже, и Гэв тоже это любил. Ему казалось, что это смешно. Может, поэтому я вышла за него. Из-за знакомого ощущения.

ЭЛИСОН: О да, классика жанра, выйти замуж за мужчину с таким же чувством юмора, как у отца. Я постоянно слышу об этом.

КОЛЕТТ: Я не смеялась, когда он это делал. Больше походило на — ну, знаешь, конвульсии. Как будто у меня был припадок.

ЭЛИСОН: Забавное, полагаю, было зрелище.

КОЛЕТТ: Он тыкал пальцем между моих тоненьких ребрышек. Это было похоже — правда было — на то, как он нападал на меня, вытянув палец… ох, боюсь, я не смогу это сказать…

ЭЛИСОН: Обычно ты не робеешь.

КОЛЕТТ: …как будто он тренировал меня.

ЭЛИСОН: Готовил тебя к будущей жизни. (Пауза.) Думаю, для этого и нужны отцы. Вот, хочешь платок?

КОЛЕТТ: Давай вернемся к нашим баранам. Тебе надо пораньше лечь спать, клиентка звонила, просила погадать ей на Таро перед деловым завтраком. Миссис Этчеллс, вы собирались рассказать мне о миссис Этчеллс.

ЭЛИСОН: Понимаете, наступил момент, когда мне понадобились собственные деньги. Я подумала, если я накоплю денег, то смогу сесть на поезд в Эш-Вейле и уехать куда-нибудь, мне было все равно куда. Вышло так, что миссис Этчеллс помогла мне начать. Однажды я стояла, прислонившись к забору перед ее домом, и ревела белугой, потому что Ники Скотт, и Кэтрин, и все остальные — потому что эти девочки, мои подруги, по крайней мере, я считала их подругами…

КОЛЕТТ: Да?

ЭЛИСОН: Они весь день обзывали меня психопаткой, потому что на уроке английского со мной случился, ну, своего рода несчастный случай, это все Моррис виноват, он сунул нос в класс и сказал, ах, Вильям, мать его так, Копьетряс? Чертов Билл Древкокач, Билл Дротомах, знаю я этого парня, он мертв, мертв, по крайней мере так он говорит, и он должен мне пять фунтов. Мы проходили «Ромео и Джульетту», и он сказал, видел я эту Джульетту, она мертва, и не такая уж она и красотка, шлюха она драная, вот что я тебе скажу. Тогда я поняла, что он врет, потому что Джульетта — вымышленный персонаж. Но поначалу я верила ему во всем. Я не знала, во что верить.

КОЛЕТТ: Да, и?

ЭЛИСОН: Потом он втиснулся на соседний стул, потому что Ники Скотт, и Кэтрин, и вся их банда, они плюнули на меня и оставили одну за партой. Он положил руку мне на колено, вообще-то чуть выше колена, и сдавил, и я не удержалась и завизжала. И он говорил, я тебе еще кое-что расскажу об этой Джульетте — ее мать занялась одним делом, не успев вырасти из детских носочков, в койке она была что надо. Напоминает твой дом, а, напоминает тебе дом, милый дом?

И он начал задирать мне юбку. А я тянула ее вниз и пыталась отпихнуть его руки, я била его, но ничего не помогало. И мистер Нэйсмит сказал, простите, что врываюсь в ваши девичьи мечты, но, боюсь, вы уделяете мне недостаточно внимания, Элисон. И как раз тогда я сорвалась и набросилась на Морриса, я рыдала, ругалась и орала: «Отвали от меня, извращенец» и «Катись туда, откуда пришел». А мистер Нэйсмит, мрачнее тучи, рванул ко мне через весь класс, и я закричала, убери свои грязные лапы, извращенец. И учитель схватил меня за шею. Это было обычным делом. В те дни. Во всяком случае, в моей школе. Пороть они не имели права, зато вцеплялись так, что мало не покажется. И он потащил меня к директору… И меня выгнали. Исключили, так это теперь называется. За то, что я обвинила мистера Нэйсмита. Понимаете, я вопила, он задирал мне юбку, он задирал мне юбку. А в те дни о сексуальных домогательствах и слыхом не слыхивали, так что никто мне не поверил, хотя сейчас никто бы не поверил ему.

КОЛЕТТ: И как же это связано с миссис Этчеллс?

ЭЛИСОН: Что?

КОЛЕТТ: Вы сказали, что стояли, прислонившись к ее забору, и ревели.

ЭЛИСОН: Да, потому что они издевались надо мной, понимаете? Мне было все равно, что меня исключили, напротив, это стало большим облегчением, они сказали, что вызовут ма в школу, но я знала, что не вызовут, потому что директор слишком боялся ее. Короче, миссис Этчеллс заметила меня и выбежала из дома, пошли вон, противные девчонки, сказала она, зачем вы мучаете бедняжку Элисон? И я удивилась, что она знает мое имя.

КОЛЕТТ: А кем была миссис Этчеллс? В смысле, я знаю, что она научила вас всему, вы не раз говорили об этом, но вы знаете, кем она была?

ЭЛИСОН: Моей бабушкой, по крайней мере так она сказала.

КОЛЕТТ: Что?

Щелк.



Щелк.

КОЛЕТТ: Это Колетт, сейчас половина первого, и мы продолжаем беседу. Элисон, вы рассказывали нам о своем воссоединении с бабушкой.

ЭЛИСОН: Да, но это не было похоже на, боже упаси, сопливое ток-шоу, и бабушка не шла ко мне, улыбаясь сквозь свои гребаные слезы. Не знаю, зачем эти вопросы на кассете, Колетт. Я же только что рассказала тебе, как все было.

КОЛЕТТ: Я уже в пятнадцатый, блин, раз говорю, чтобы была запись…

ЭЛИСОН: Ладно, ладно, но, можно, я буду рассказывать так, как мне нравится? Она завела меня в дом и накормила тостами с фасолью. И знаете, я ела их впервые в жизни, в смысле, ма вечно отвлекалась, так что фасоль и тосты я ела по отдельности, фасоль в пять часов, а потом она смотрела на меня минут через десять и говорила, ой, я же еще не дала тебе тост? Ну как в кафе бывает, придорожных забегаловках, тебе приносят большие ламинированные меню с картинками еды, да? Я всегда гадала зачем, в смысле, зачем они это делают, все равно еду-то в итоге получаешь совсем другую, на картинках порции огромные и красочные, а на самом деле — крохотные и цвета блевотины. Что ж, думаю, они это делают, чтобы помочь таким людям, как моя мать, они ведь не знают, что с чем принято есть. Когда у нас ночевал какой-нибудь мужчина, который ей нравился, она говорила, о, я приготовлю большой воскресный, она имела в виду большой воскресный обед, но, когда дело доходило до обеда, парень спрашивал, что это, Эмми? То есть она подавала цыпленка с цветной капустой и белым соусом из пакетика.

КОЛЕТТ: И пюре?

ЭЛИСОН: Нет, пюре было позже, когда наступало время пить чай. И она шла на угол и покупала карри, и это называлось «готовить обед», на что вы жалуетесь, не понимала она, я же сама за это заплатила?

КОЛЕТТ: Мне бы правда не хотелось перебивать поток вашего…

ЭЛИСОН: Вот для этого они и рисуют картинки, чтобы такие люди, как моя ма, не заказывали яичницу к цыпленку. И чтобы они ели все, что положено, одновременно.

КОЛЕТТ: А миссис Этчеллс…

ЭЛИСОН: Приготовила мне тост с фасолью. Чем совершенно покорила меня, в смысле, в то время я всегда была голодна, наверное, поэтому теперь я такая большая.

КОЛЕТТ: Давайте оставим пока этот вопрос…

ЭЛИСОН: Она сказала, заходи, дорогая, садись, расскажи, что случилось. Ну я и рассказала. Потому что мне некому было довериться. Я плакала и изливала душу. Тахира, Ли. Мистер Нэйсмит. Моррис. Все.

КОЛЕТТ: И что она сказала?

ЭЛИСОН: Ну, дело в том, что она, похоже, все поняла. Она просто сидела и кивала. Когда я закончила, она сказала, видишь, внучка в бабку пошла. Я переспросила, мол, что? Ты унаследовала его, сказала она, мой дар, который не достался Дереку, возможно, потому, что он был мужчиной. Я спросила, кто такой Дерек, а она ответила, мой сын Дерек. Твой папа, дорогая; так или иначе, он мог им быть.

КОЛЕТТ: Она сказала, что всего лишь мог?

ЭЛИСОН: Я подумала только, слава богу, значит, не Моррис. Я сказала, ладно, если Дерек мой папа, а вы моя бабушка, то почему моя фамилия не Этчеллс? Она ответила, да потому, что он сбежал, прежде чем твоя ма смогла затащить его в церковь. Но я его не виню. Я сказала, странно, что меня не тянуло к вам. Она ответила, напротив, в некотором роде потому, что ты всегда прислонялась к моей изгороди со своими юными подружками. И сегодня, сказала она, думаю, что сегодня, видишь, что-то притянуло тебя. Ты попала в беду и пришла к своей бабуле.

КОЛЕТТ: Вообще-то все это довольно печально. Хотите сказать, она жила неподалеку от вас все это время?

ЭЛИСОН: Она сказала, что не хотела вмешиваться. Сказала, твоя мама занимается своим делом, и, конечно, вся округа знает, что это за дело, — я ничуть не удивилась, я уже довольно давно поняла, почему мужчины, уходя, кладут по десятке на буфет.

КОЛЕТТ: Итак, после этого вы с миссис Этчеллс стали близки?

ЭЛИСОН: Я часто приходила и выполняла для нее разные маленькие поручения. Несла ее покупки, потому что у нее болели колени. Бегала за сигаретами, хотя она не дымила, как моя ма. Я всегда называла ее миссис Этчеллс, не хотела звать ее бабулей, не была уверена, что стоит. Я спросила ма о Дереке, но она только рассмеялась. Она сказала, неужто Этчеллс опять взялась за старое? Дурацкие воздушные замки.

КОЛЕТТ: То есть она не подтвердила ее слов? И не опровергла?

ЭЛИСОН: Нет. Она швырнула в меня солонку. Так что… разговор был окончен. Если верить миссис Этчеллс, Дерек и моя ма собиралась пожениться, но он сбежал, когда обнаружил, какая она на самом деле (смеется) — возможно (смеется) — возможно, она накормила его какими-нибудь креветками тандури[27] с макаронами из жестянки. О боже, она понятия не имела о нормальной еде, эта женщина. Понятия не имела, что такое сбалансированное питание.

КОЛЕТТ: Хорошо, давайте поговорим о том, как вы стали профессионалом.

ЭЛИСОН: Когда дело подошло к окончанию школы, она сказала, нам надо поговорить, она сказала, что есть свои преимущества и недостатки в жизни…

КОЛЕТТ: А она сказала, какие именно, по ее мнению?

ЭЛИСОН: Она спросила, зачем зарывать в землю талант от Бога? Но предупредила, тебе придется столкнуться с уймой брани и недоверия и я не стану притворяться, будто коллеги по цеху встретят тебя с распростертыми объятиями, — что, конечно, оказалось истинной правдой, как ты и сама прекрасно знаешь, Колетт, на собственной шкуре, ты ведь помнишь, как они себя вели, когда я представила тебя как свою помощницу. Она сказала, конечно, ты можешь попытаться вести себя как нормальный человек, и я ответила, я попробую, хотя в школе у меня никогда не получалось. Я нашла работу в аптеке в Фарнборо. Временным продавцом-консультантом. Еще более временным, чем они предполагали, разумеется.

КОЛЕТТ: Что стряслось?

ЭЛИСОН: Кэтрин и Ники Скотт заходили в аптеку, они не работали, сидели на пособиях. Завидев их, Моррис начинал играть с контрацептивами. Вынимал их из пакетиков и разбрасывал вокруг. Надувал, как воздушные шарики. Естественно, они думали на меня. Думали, это штучки шестнадцатилетней девчонки, которая позвала подружек и решила повеселиться. Вот меня и уволили. А потом миссис Этчеллс нашла мне работу в кондитерской.

КОЛЕТТ: А там что случилось?

ЭЛИСОН: Я начала есть пирожные.



Когда Элисон решила сменить фамилию, она позвонила матери в Брэкнелл и спросила, не будет ли та в обиде. Эмми вздохнула. Ее голос был блеклым и далеким.

— Представить не могу, какая фамилия подойдет для твоей работы, — сказала она.

— Где ты? — спросила Элисон. — Тебя еле слышно.

— На кухне, — ответила Эмми. — Это все сигареты, похоже, я не брошу, несмотря ни на что. Они оставили меня без голоса.

— Хорошо, что я не курю, — отметила Элисон. — Это было бы крайне непрофессионально.

— Ха! Профессионально, — отозвалась Эмми. — Ты — профессионал. Смешно.

Элисон подумала, я могу заодно сменить и имя. Пора отринуть прежнее «я». Она пошла в книжный магазин и купила книгу с именами для младенцев.

— Поздравляю, — сказала женщина за кассой.

Элисон разгладила платье на животе.

— Вообще-то не с чем, — ответила она.

Соня Харт. Мелисса Харт. Сюзанна Харт. Не получалось. Она сумела избавиться от «Читэм», но крестильное имя змеей заползало обратно в ее жизнь. Оно было частью ее, как и Моррис.



За несколько следующих лет она привыкла жить с Моррисом. Когда ма уезжала в Брэкнелл, она дала понять, что не хочет, чтобы дочь тащилась за ней, и Эл временно поселилась у миссис Этчеллс. Моррис больше не останавливался у ворот. Он заходил в дом, взрывал электрические лампочки и устраивал бардак в серванте хозяйки. «Редкостный мерзавец», — утверждала миссис Этчеллс.

Лишь повзрослев и начав вращаться в кругу других медиумов, она поняла, каким вульгарным и глупым в действительности был Моррис. У других медиумов духовные проводники были что надо — гордые и бесстрастные шаманы или древнеперсидские мудрецы, — а ей достался седой ухмыляющийся призрак в клетчатом пиджаке букмекера и замшевых ботинках с лысыми носами. Типичным сообщением Сетта, Оза или Бегущего Оленя было: «Открыть свое сердце ты сможешь, избавившись от ожиданий». А Моррис обычно говорил что-то вроде: «Ого, маринованная свекла, обожаю маринованную свеклу. Сделаю-ка я себе шикарный бутерброд с маринованной свеклой!»

Поначалу она думала, что с помощью воли и концентрации сможет держать его на расстоянии. Но если она сопротивляется Моррису, у нее начинают ныть скулы и зубы. Мурашки бегут по спине, медленная мука; рано или поздно ей приходится сдаваться и слушать его болтовню.

Когда ей действительно надо от него отдохнуть, она представляет себе большую крышку, которая с грохотом захлопывается над его головой. На время это помогает. Его голос, глухой и неразборчивый, гудит в огромном металлическом баке. Какое-то время она может не обращать на него внимания. А потом медленно, дюйм за дюймом он начинает приподнимать крышку.

Пять

Через неделю после гибели Дианы Колетт ощутила, что настал момент узнать Элисон поближе. Сейчас кажется, что это было в другую эпоху и в другом мире — до миллениума, до юбилея королевы, до крушения башен-близнецов.

Колетт переехала к Эл в Уэксхэм, который Элисон описала ей как «приличный район Слау», хотя, добавила она, «большинство людей считают, что в Слау приличных районов нет».

В день переезда она взяла такси от станции. Водитель был молодым, темнокожим, улыбчивым и расторопным. Он ловил ее взгляд в зеркале заднего вида, с которого свисали четки. Она отвела глаза. У нее нет предрассудков, но… В машине стоял густой дух освежителя воздуха, от которого слезились глаза.

Они выехали из города, дорога все время шла в гору. Похоже, парень знал местность. Но когда Слау остался позади, ей начало казаться, что они направляются в никуда. Дома закончились. Она увидела поля, непонятно для чего предназначенные. Это не фермерские поля, думала она. На них нет, к примеру, никакого урожая. То здесь, то там виднелись пасущиеся пони. И барьеры, через которые пони могли прыгать; и живые изгороди. Она увидела разбросанные корпуса больницы «Уэксхэм-парк». Несколько приземистых старомодных коттеджей выстроились вдоль дороги. Колетт забеспокоилась: неужели Эл живет в деревне? Она ничего не говорила о деревне. Но прежде чем она разволновалась как следует, водитель свернул на гравийную аллею к небольшому, аккуратному, семидесятых годов постройки кварталу, расположившемуся в стороне от дороги. Подстриженные, опрятные кусты; квартал казался обнадеживающе пригородным. Она вылезла из машины. Водитель открыл багажник и вытащил два ее чемодана. Она уставилась на здание. Окна Эл выходят на дорогу? Или на задворки? На мгновение она показалась себе трагической фигурой. Отважная молодая женщина на пороге новой жизни. Она не понимала, что в этом печального. Ее взгляд упал на чемоданы. Вот что — то, что я легко могу унести все свои пожитки. Ну или таксист может.

Колетт заплатила ему. И попросила квитанцию. Она уже думала о будущем, о счетах Эл, о предпринимательских расходах. Первым делом, решила она, я подниму ее расценки. С какой стати люди надеются поговорить с мертвыми по цене бутылки вина и семейной пиццы?

Водитель вырвал верхний лист из блокнота и, кивая, протянул его Колетт.

— Не могли бы вы заполнить его? — попросила она. — Подписать и поставить дату.

— Какую сумму писать?

— Как на счетчике.

— Дом, милый дом?

— Я приехала в гости к подруге.

Он отдал ей бланк, подсунув под низ еще один, чистый. Флиртовать с таксистом? Она вернула ему чистый бланк.

— В этих квартирах по две спальни?

— Думаю, да.

— Смежных? И сколько вы платите за свою?

Это, что ли, и есть межкультурный диалог, задумалась она. Нет, у нее нет предрассудков. По крайней мере, он сразу перешел к делу.

— Я же сказала, я не живу здесь.

Он пожал плечами и улыбнулся:

— У вас есть визитка?

— Нет.

А у Элисон есть? У медиумов бывают визитки? Да, нелегкая будет работа — затащить ее в мир бизнеса, подумала она.

— Понадобится такси — звоните в любое время, — сказал мужчина. — Вот по этому номеру.

Он протянул ей свою визитку. Она сощурилась, глядя на нее. Боже, подумала она, скоро мне понадобятся очки. Несколько номеров, зачеркнутых синей ручкой, вместо них вписан номер мобильного телефона.

— Мобильный, — сказал он. — Я ваш днем и ночью.

Он довел ее до двери и уехал. Она еще раз посмотрела наверх. Надеюсь, для меня найдется комната. Придется быть очень аккуратной. Впрочем, я и так аккуратна. Следит ли Элисон за ней из окна? Нет, ей нет нужды выглядывать в окно. Если кто-то приехал, она об этом просто знает.

Оказалось, квартира Эл выходит на задний двор. Эл уже ждала у открытой двери.

— Я так и думала, что ты будешь ждать, — сказала Колетт.

Элисон чуть покраснела.

— У меня очень острый слух. То есть во всех смыслах. — Больше в ней не было ничего острого. Она была мягкой и улыбчивой и, казалось, вообще не имела углов. Она потянулась к Колетт и прижала ее сопротивляющееся тощее тело к своему. — Надеюсь, ты будешь счастлива. Как по-твоему, ты можешь быть счастлива? Заходи. Внутри просторнее, чем кажется.

Колетт оглядела интерьер. Все низкое, почти квадратное, бежевое.

— Весь инвентарь в шкафу в прихожей, — сказала Эл. — Хрустальные шары и прочая дребедень.

— Разве можно их там хранить?

— В темноте даже лучше. Чай, кофе?

Колетт попросила травяной чай. Больше никакого мяса, подумала она, и никаких пирожных. Она хотела быть чистой.

Пока она разбирала вещи, Эл принесла густой зеленый напиток в белой фарфоровой кружке.

— Не знаю, как тебе больше нравится, — сказала она, — поэтому оставила пакетик внутри.

Колетт осторожно взяла чашку, пальцы женщин соприкоснулись. Эл улыбнулась. Она захлопнула дверь, оставив Колетт в одиночестве. Кровать была заправлена, двуспальная кровать. Большое пружинистое пуховое одеяло в однотонном кремовом чехле. Она откинула одеяло. Простыни отглажены до хруста. Высокие стандарты: хорошо. Хватит с нее убожества. Она взяла свою косметичку. Отправилась в ванную — Эл топталась рядом и слегка виновато бубнила, просто отодвинь мои вещи и поставь свои. Оставить тебя пока? Еще чаю?

Колетт осмотрелась. «Флорис»,[28] ну конечно. Эл богата или просто любит понежиться в ванне? У нас с Гэвином было хуже, подумала она, вспоминая свой перестроенный второй этаж, с его непредсказуемым и шумным центральным отоплением и внезапными ледяными сквозняками.



— Заходи. Чувствуй себя как дома. — В комнате было два дивана, квадратных и твидовых. Эл шлепнулась на один из них, тот, где лежала стопка глянцевых журналов, и жестом пригласила Колетт сесть рядом. — Я подумала, может, тебе интересно посмотреть мою рекламу. — Она взяла верхний. — Полистай с конца и увидишь меня.

Колетт листала журнал, пропустив гороскопы. Впервые в жизни взгляд ее не задержался на этой странице. Что толку держать пса и лаять самому? Фотография Элисон выделялась на странице сияющим пятном. «Элисон, прирожденный медиум. Частные консультации. Профессионализм и участие. Отношения, бизнес, здоровье. Духовное наставление».

— И люди соглашаются ехать в Слау?

— Как только объяснишь им, что это приличный район Слау. Я могу консультировать и по телефону, если нужно, но предпочитаю смотреть клиенту в глаза.

— Видеофоны, — резюмировала Колетт. — Скоро уже появятся. И все изменится.

— Я могу выехать и на дом, если платят достойно. Поеду, если в перспективе долговременное сотрудничество. Я завишу от постоянных клиентов, именно они приносят основной доход. Как по-твоему, реклама нормальная?

— Нет. Надо было цветную сделать. И размером побольше. Надо вложиться.

Над объявлением Эл красовалась реклама эстетической хирургии с фотографиями «до» и «после». Слева — женщина с обвисшим подбородком, справа — она же после того, как великан врезал ей снизу по челюсти. У другой, плоскогрудой, женщины выросли два объемистых шара, соски торчали, как свистки на спасательном жилете. Под фотографиями…

Элисон прыжками переместилась по дивану поближе к ней, отчего пружины угрожающе заскрипели.

— Неожиданно гнусные оказались журнальчики, — сказала Эл. Она ткнула длинным накрашенным ногтем в рекламу «Сексуальной консультации» с телефонным номером после каждого пункта. — Лесбийские анальные забавы. Ты знала, что у лесбиянок бывают анальные забавы?

— Нет, — ответила Колетт как можно более холодно. Аромат Эл окатил ее мощной сладкой волной. — В смысле, не знаю, никогда не думала. Я ничего об этом не знаю.

— Я тоже, — сказала Эл. Пикантные лесбияночки, подумала Колетт. Эл погладила ее по плечу. Колетт замерла. — Это не забавы, — сообщила Эл, — это сочувствие. — Она уронила голову, закрыла волосами лицо, пряча улыбку. — Просто я подумала, что надо сразу расставить все по местам. Чтобы избежать недоразумений.

Стены цвета магнолии, бежевый ковер в рубчик, журнальный столик — невыразительный кусок бледного дерева на коротких ножках. Эл хранила колоду Таро в плетеной корзинке, завернув карты в отрез алого шелка, и, когда она разворачивала их и расплескивала шелк по столу, казалось, что здесь произошло кровавое убийство.



Август. Она проснулась: Эл стояла в дверях ее комнаты. На лестничной площадке горел свет. Колетт села.

— Сколько времени, Эл? В чем дело, что-то случилось?

Свет просачивался сквозь батистовую ночнушку Эл, подчеркивая ее гигантские ляжки.

— Надо собираться, — сказала она, как будто им надо было мчаться в аэропорт.

Эл подошла и встала у постели. Колетт потянулась и взяла ее за рукав. Как будто пустоту ущипнула.

— Это Диана, — сказала Эл. — Она умерла.

Колетт позже говорила, что никогда не забудет охватившую ее дрожь: словно ледяной ток, словно электрический угорь.

Эл язвительно фыркнула.

— Или, как говорится, скончалась.

— Самоубийство?

— Или несчастный случай. Она не хочет говорить. Дразнится до последнего, — ответила Эл. — Хотя, может, и не до последнего. С нашей точки зрения.

Колетт выпрыгнула из постели. Одернула футболку на бедра. А потом просто стояла и смотрела на Элисон; она не знала, что дальше делать. Эл повернулась и направилась вниз по лестнице, на секунду остановившись, чтобы включить отопление. Колетт побежала за ней.

— Уверена, все прояснится, — сказала Эл. — Когда это наконец произойдет.

— В смысле? Хочешь сказать, это еще не произошло? — Колетт прошлась рукой по волосам, и они поднялись светлым пушистым облаком. — Эл, мы должны что-то сделать!

— Например?

— Предупредить кого-нибудь! Вызвать полицию! Позвонить королеве?

Эл подняла руку.

— Тише, пожалуйста. Она садится в машину. Застегивает ремень безопасности — нет-нет, не застегивает. Они веселятся. Они беззаботны. Почему они едут в эту сторону? Боже, боже, да их целая толпа!

Элисон рухнула на диван, стеная и хватаясь за грудь.

— Ждать бессмысленно, — сказала она, перестав стенать, неожиданно ровным голосом. — Теперь мы долго ничего от нее не услышим.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросила Колетт.

— Можешь подогреть мне молока и принести две таблетки парацетамола?

Колетт пошла на кухню. Холодильник обдал ее влажным ледяным дыханием. Наливая молоко в кастрюлю, она разлила немного, и огонь газовой горелки зашипел и слопал угощение. Она отнесла молоко Эл.

— Ой, таблетки, я забыла таблетки!

— Неважно, — сказала Эл.

— Нет, погоди, сиди, я сейчас принесу.

Эл посмотрела на нее слегка укоризненно.

— Мы ждем «скорую помощь». Нам уже ничем не поможет парацетамол.

В не признающей законов стране между жизнью и смертью все происходит так быстро. Колетт побрела наверх по ступенькам. Она чувствовала себя de trop.[29] Ее ноги были повсюду: шатающиеся, костлявые, бесцельные. Что мне делать? Вернувшись в спальню, она поправила одеяло, так опрятнее. Надела фуфайку; села на постель и ущипнула свою тощую бледную ляжку в поисках целлюлита. Внизу раздался приглушенный крик, но она не собиралась вмешиваться. Наверное, в таких случаях положено курить, думала Колетт; но она пыталась бросить. Вскоре она включила свой новый компьютер. Колетт собиралась подготовить бумаги, которые помогут извлечь выгоду из события. Каким бы оно ни оказалось.

Лишь после, все взвесив, она поняла, что ни на миг не усомнилась в словах Элисон. Конечно, от Эл новости поступали по частям, но так было даже интереснее. Через какое-то время радио на столе подтвердило правоту Эл. Событие действительно произошло в реальном мире; она перестала печатать и прислушалась. Огни, тоннель, удар, огни, тоннель, черная пелена, а потом что-то за ней: просвет и последняя ослепительная вспышка. К рассвету ее распирало от ужаса и нечестивого веселья, а также бурлящего самодовольства; а чего, собственно, она ожидала, эта Диана? В этом было что-то очень правильное и предопределенное. Все закончилось так замечательно плохо.

Она скатилась по лестнице, чтобы проверить, как там Элисон, и увидела, что та раскачивается и стонет. Она спросила, может, включить радио, но Эл молча помотала головой. Она рванула назад, чтобы успеть к последним новостям. Компьютер жужжал и гудел, время от времени тихо вздыхая, как будто глубоко внутри операционной системы принцесса выплескивала свою историю. Колетт обеспокоенно положила ладонь на системный блок; она боялась, что машина перегреется. Лучше выключить, подумала она. Когда она снова спустилась вниз, Эл, похоже, впала в транс, Колетт могла лишь воображать, что разворачивалось перед ее глазами. Нетронутое молоко стояло рядом с ней, подернутое пенкой. Ночь выдалась теплая, но босые ступни Эл были синими.

— Почему бы тебе не поспать, Эл? Сегодня воскресенье. Никто не будет звонить в такую рань.

— Где Моррис? Так и не вернулся с вечера? Слава богу.

Страшно даже представить, какие неуместные шутки отпускал бы Моррис в этот траурный миг. Колетт хихикнула про себя. Она укутала Элисон в халат и задрапировала ее массивное тело малиновой накидкой из мохера. Она приготовила грелку, укрыла Эл одеялом, но та все дрожала. За следующий час лицо Эл словно выцвело. Глаза провалились. Она вертелась, и металась, и все время норовила свалиться с дивана. Эл как будто говорила, тихо-тихо, с людьми, которых Колетт не видела.

Радостное возбуждение Колетт уступило место страху. Она знала Эл всего несколько недель, а теперь разразилась эта гроза. Колетт представила, как пытается поднять Эл с пола за подмышки. Не получится. Надо будет вызывать неотложку. Что, если ей придется оказывать Эл первую помощь? Успеют ли врачи? «Пожалуйста, усни», — взмолилась она.

После озноба Эл бросило в жар. Она скинула одеяло. Грелка смачно плюхнулась на ковер. Облаченное в ночнушку тело Эл колыхалось, как бланманже.

В восемь зазвонил телефон. Одна из постоянных клиенток Эл жаждала посланий. Не разлепив глаза, Эл приподнялась с дивана и взяла у Колетт трубку. Колетт зашипела: «Особый тариф, особый тариф». Нет, сказала Эл, нет, я не общалась непосредственно с принцессой после ее гибели — но я ожидаю, что она постарается ко мне пробиться, как только соберется с мыслями. Если хотите встретиться на следующей неделе, я попробую втиснуть вас в расписание. Хорошо. Договорились. Она положила трубку, и тут же телефон зазвонил снова.

— Мэнди? — Она проартикулировала Колетт: «Мэнди Кафлэн из Хоува. Ну, Наташа». — Да,— согласилась она, — о, ужасно. — Мэнди что-то сказала. Эл ответила: — Ну, думаю, в процессе, нет? Нет, не думаю, что на этом этапе, нет. Вероятно, нет. — Эл замолчала: реплика Мэнди. Эл снова заговорила, бездумно разглаживая помятую ночнушку: — Ты же знаешь, как бывает, когда они уходят внезапно, они не знают, что происходит, пока кто-нибудь не расскажет им… Да, точно, слоняются целыми днями. Думаешь, Кенсингтонский дворец? — Она хихикнула. — Скорее уж «Харви Николз»…[30] Нет, ладно, в общем, если услышишь что-нибудь о похоронах, свисти. Да знаешь, приболела немного. Нет, вообще-то не тошнило. Озноб и жар. Такой шок для Колетт, скажу я тебе. — Реплика Мэнди. — Она моя, ну, знаешь, моя, да как же это называется, мой новый личный помощник… Да, время удачное. Неделька будет что надо, верно? Без помощи мне не обойтись. Ладно, Мэнд. Увидимся. Целую. Пока-пока.

Эл положила трубку. Она вспотела.

— Ой, прости, Колетт, я сказала «помощник», а надо было сказать «партнер», я не хочу, чтобы ты думала, что я отношусь к тебе, ну, знаешь, покровительственно. Мэнди считает, принцесса вернется в Кенсингтонский дворец, будет бродить там, знаешь, сбитая с толку. — Она попыталась засмеяться, но вышло, скорее, тихое рычание. Эл приложила пальцы ко лбу, а когда отняла, с них капало.

— Эл, от тебя ужасно пахнет, — прошептала Колетт.

— Я знаю, — прошептала она в ответ. — Пойду приму ванну.

Открывая краны, Эл услышала, как свистит домофон. Пронзительно, похоже на птичий крик или шифр. Через минуту вломился Моррис. По воскресным утрам он обычно являлся с похмелья и не в духе, но, похоже, новости заставили его встряхнуться. Он колотил в дверь, выкрикивая пошлые шутки: «Какая разница между принцессой Ди и свернутым ковром? Ну-ка, отвечай, спорим, ты не знаешь, а? Какая разница между…»

Она закрылась на шпингалет. Опустилась в ванну: масло лаванды. Смыла зловоние смерти, хорошенько отскребла себя. Моррис просочился под дверь. Он стоял и плотоядно косился на нее. Его желтое лицо тонуло в облаках пара. Когда Эл вышла из ванной, все ее тело было испещрено бледными розовыми полосами, но особенно выделялись темные шрамы на бедрах, как будто ее высекли проволокой.



На следующей неделе Колетт узнала много нового о внезапных смертях. Эл сказала, главное, ты должна понять вот что: когда люди умирают, они не всегда знают, что умерли. Боль или память о боли, люди в белом, странные лица маячат над тобой, и лязг железа — как будто поезд сошел с рельс, но не рядом, а где-то за много миль.