– Левка, ты пил? – спросил Витек. – Ты ведь пьян.
– Restes dans ta chambre, compris? [xiv] – крикнул полковник, а потом спокойно, хотя и с угрозой, добавил: – Я распишусь. Этого будет вполне достаточно.
— Пощадите, — рухнул на колени санитар, — пощадите, Александр Александрович, заставьте век Богу молиться за вас.
– Не имею права отдать, в самом деле, это же лично для панны Алины.
— Признал? — усмехнулся Арехин.
– Пусти! – выкрикнул с яростью Наленч. Витек машинально отпустил бумагу.
— Признал, ваше высокоблагородие.
На ступеньках в холле возникла мужская фигура. Вероятно, кузена Сильвека выманили вопли полковника.
— И ждешь, что — пощажу?
– Прошу вернуть телеграмму, – потребовал Витек.
Санитар не ответил, только всхлипнул.
– Ведь ты принес ее нам? Дай квитанцию, распишусь.
— Ладно, иди. Я подумаю, — махнул рукой Арехин.
– Верните, я принесу в другой раз, – бормотал растерянный Витек.
Санитар поднялся и, сгорбленный, на полусогнутых ногах, вышел за дверь.
По ту сторону долины зарокотал первый в этом году весенний гром. Оба невольно взглянули на фиолетовые облака, внутри которых тлел зловещий рыжий свет.
Сашка молчал, дивился.
– Не нужно расписываться?
Витек, пятясь, спускался с крыльца.
— Вот так, Александр. Мир тесен, а натура человека неизменна. Кто до революции крал, тот и сейчас крадет, если возможность видит. Ну, ладно, больше нам здесь делать нечего. Держи, — он дал Сашке коробочку со склянками.
– Не нужно. Это телеграмма для Алины.
— А… А зачем они?
– Я тебе покажу, щенок. Не смей шататься возле дома, иначе получишь заряд черной соли в задницу.
— Вещественные доказательства.
По железной крыше забарабанили редкие градины и утихли.
– Советую вам выбирать выражения, – процедил Витек, преодолевая спазм в горле.
Что такое вещественные доказательства, Сашка не знал, но звучало серьезно. Он вертел слова и так, и этак. Получалось просто: вещи, которые что-то доказывают. Что? Кто-то убивает людей, отрезает их головы, затем вырезает человеческие глаза, кладет их в склянку, заливает музейным спиртом и посылает доктору Пееву.
– Ах ты, сукин сын! – взревел полковник и кинулся в дом. Что-то упало, послышалась возня, кто-то отчаянно зарыдал. – Отпусти ружье, отпусти сейчас же! – гремел в сумрачном холле Наленч. – Je vais le mettra a plat tout de suite [xv], я этого сопляка нашпигую солью!
Сидя на кожаных подушках «Паккарда» он поделился соображением с тезкой А.
Витек по возможности сдержанно и гордо, однако с глазами на затылке отступал к калитке.
— Не факт, Александр, не факт. Не факт, что глаза эти взяты у жертв. Не факт, что брал их тот же человек, кто совершал убийства. Не факт даже, что все убийства совершал один и тот же человек. Не факт, что их посылали доктору Пееву.
Потом он укрылся за колючим стволом мертвой ели, с которой сыпались мертвые иголки. Смотрел на виллу в бессильной ярости. А там еще метался по крыльцу разъяренный отец Алины.
— Но он сам говорил…
— Вот именно — говорил. О посылках мы знаем только со слов доктора. Но вдруг он сам собрал эту коллекцию?
– Никто меня отсюда не прогонит. Буду приходить сюда, когда и сколько захочу. Я не выпущу ее из когтей. Слишком поздно, помощник смерти, коновал солдафонский.
— Доктор и есть замоскворецкий упырь?
Витек долго шел среди незнакомых деревьев, сбившись с дороги. Остановился, промокший до нитки, на опушке леса и увидал внизу долину, вымощенную домами предместья. Увидал, словно впервые, старинные дома, воздвигнутые на протяжении ста лет, дома каменные, стилизованные под готические замки, особняки в стиле ампир, польские шляхетские гнезда и дома деревянные, огромные страшилища, словно выпиленные лобзиком православного безумца. Тут невзначай полыхнула молния, пронзила долину, вплоть до каменистого дна реки, озарив страшным, мертвенным светом Вселенную.
— Не факт. В госпитале, где он работает, люди умирают постоянно, слишком тяжелые ранения они получили на фронте. Никакого криминала. Ну, вот Пеев и решил заняться коллекционированием.
И показалось Витеку, что долина загромождена развалинами. Вместо домов, деревянных и каменных, померещились ему очертания сокрушенных фундаментов, горы пепла, обугленные балки, разрушающиеся стены.
Слова «коллекционирование» Сашка не знал, но смысл понял. Собирает глаза на память. В детстве брат его ракушки собирал, что на берегу реки в песке находил. А этот — глаза. Сумасшедший, что ли?
Когда, гонимый страхом, хотел обратиться в бегство, вспыхнула новая молния, и показалось ему, что долина выстлана садами, а в них старые дома и множество новых строений различной высоты, и все они сбегают террасами на дно долины, где по бетонному ложу течет к городу умиротворенная, тихая, мертвая Виленка.
— Нет, Александр, ваша мысль о том, что глаза присылал убийца, вполне здрава, ею мы и будем руководствоваться. Но не следует забывать: есть и другие возможности. Много других возможностей…
Витек долго не мог уснуть, ворочался на соломенном матраце, начинка которого уже не пахла соломой, а источала удушливый запах пыли, старости и печали. Он слышал, как проснулась мать и бдительно ждала его возвращения. Ибо он навострился возвращаться домой незаметно, без единого скрипа струганых половиц, без громкого вздоха, как бы выключая незримое, но сильное биополе, выдающее присутствие человека в четырех стенах. Витек злорадно слушал ее учащенное дыхание и тщетно творимые шепотом молитвы. А за окном сверкало, то раздавался приглушенный гром, то недолго сыпал град. Гроза носилась вокруг долины, ходила кругами, как огромная ночная птица. В минуты тишины заявлял о себе соловей чистыми, светлыми трелями, и тогда могло показаться, что за окном расцветает сирень, луна бредет сквозь темные облака и знойный ветер охлаждается трепетом свежей зелени.
— Взять этого Пеева да поговорить с ним по душам, вот как вы с санитаром.
Немного погодя Витек встал и, не зажигая лампы, ощупал сенник под простыней. Сразу же наткнулся на обтрепанный лоскут змеиной кожи, живой и неживой одновременно. Поднес ее к глазам. Заблестели чешуйки, похожие на мутные капли жира. Витек вздрогнул от отвращения. Толкнул створку окна, швырнул в темноту бесформенный ошметок. Ветер жадно подхватил его, понес в кусты, тревожно шебаршившие у забора.
— Санитара я взял с поличным. Поймал на краже то есть. А ударил…
– Это ты, Витек? – плаксиво спросил дед из своей боковушки, дверь которой никогда не закрывалась.
— Сгоряча, я понимаю.
– Да, я, не спится, – сказал Витек, останавливаясь в ногах его кровати.
— Сгоряча? Никоим образом. Доктора Пеева санитар просто третирует. Да и других докторов тоже. Хам и после революции — всё хам. Сейчас санитар Иванов боится. Через полчаса начнет злиться. К вечеру начнет хорохориться и подначивать дружков-приятелей напакостить доктору Пееву всерьез.
– Ты открывал окно?
— Пожалуй, так и будет.
– Мать положила мне в постель змеиную кожу.
— Но завтра дружки-приятели узнают, что санитар Иванов исчез. Сгинул. И они трижды подумают, прежде чем начнут пакостить и воровать. Я не питаю иллюзий — пакостить и воровать они все равно будут, натуру не изменишь, но делать это будут тайно и куда более скромно, нежели сейчас.
– Она сходит с ума. Молится целыми днями, заваривает какие-то травы, сегодня лежала крестом на полу.
— Сгинет? То есть…
– Новую икону повесила над моей кроватью.
— Нет, расстрельную команду я посылать к нему не стану. Просто завтра утром на фронт отправляется новая часть, которой не помешает опытный санитар. Этим санитаром и будет наш Иванов. Ночью к нему придут и… того… срочно мобилизуют. Пусть защищает власть рабочих и крестьян.
– За все хватается, и за молитву, и за суеверия.
– Слышите соловья, дедушка?
— А… А вы его знали прежде, Иванова?
– Все слышу. Я теперь превратился в огромное умирающее ухо.
— Да. Он служил в моем отряде. И тогда он тоже крал медикаменты и сбывал их в обмен не на водку даже, а на золото.
– Удивительна эта весна тысяча девятьсот тридцать девятого года. Хотя удивительна, пожалуй, только для нас. Когда-нибудь школьники не смогут отличить ее от других. Спутают с весной девятьсот девятого или пятьдесят девятого.
— Это — до революции?
Старик лежал неподвижно, укрытый густым мраком. В темноте, смердящей неизлечимым недугом, слышались хрип, посвистывания, бульканье, слышалась тяжелая работа разлагающихся легких.
— До революции, до революции. — Арехин откинулся на кожаную подушку сиденья. — Вы, Александр, в электричестве разбираетесь?
– Вы заснули, дедушка?
— Нет. Ни капельки, — ответил Сашка.
– Я бодрствую, дитя мое, всегда бодрствую.
— Я, к сожалению, тоже не специалист. Но у меня есть товарищ, дельный инженер. Он нас натаскает немножко. Краткий курс революционного электротехника.
– А что будет, если я умру раньше вас, дедушка?
— Зачем?
Зашуршала подушка. Старик торопливо крестился, точно отгонял незидимую пчелу.
— Во-первых, в жизни очень даже пригодится. Электротехник скоро будет самым уважаемым человеком в России. Может быть. А во-вторых, скоро нам предстоит стать на время электротехниками.
– Нет, Витек, нет. Ты похоронишь сначала меня, потом мать. Мы будем тебе сниться, а ты будешь пугаться этих снов, и будут терзать тебя угрызения совести. Я приснюсь тебе окровавленным, бредущим на вечерней заре от калитки к крыльцу. Мать увидишь в гробу, как наяву, во всем кошмарном величии смерти, и гроб этот и останки матери будет алчно пожирать ненасытное пламя гигантского костра, ревущего, как ураган, и ты подумаешь, что это адский огонь, и проснешься потрясенный, в страхе, который навещает живых и среди бела дня.
Следующие четыре часа они провели в мастерских Всероссийского электрического общества, где молодой инженер рассказал и показал столько, что у Сашки голова если не распухла, то поумнела наверняка. Как и влезло. Они с тезкой А даже попрактиковались: умными приборами мерили напряжение, силу тока, зачищали и соединяли провода, меняли плавкие предохранители, чинили розетки, разбирали патроны, выковыривая цоколи разбитых лампочек…
За окном сверкнула молния, обнаружившая ослепительно белый город, приникший к устью долины. Рванулись вверх телеграфные столбы с путаницей черных проводов. Только холмы оставались недвижимы, как туши палых животных.
— Ну, букву «аз» в электричестве вы освоили, — сказал на прощание инженер-электротехник, — поучиться бы вам, молодой человек, побольше, тогда…
– Дедушка, я свободный человек.
— А много нужно в электричестве учиться? — спросил он тезку А, когда они покинули мастерские.
– Откуда знаешь, что свободный?
— Как и в любом другом деле. Всю жизнь.
– Мы все свободны.
— Это да, у нас в селе мастера так и говорят — жизнь живи, жизнь учись.
Старик хотел повернуться на бок, но передумал. Витек разглядел на столике у его изголовья погребальную свечу в старинном подсвечнике и коробок спичек на белой тарелочке.
— А что за село, Александр?
– Я родился во время январского восстания, минуточку, сколько же лет тому назад? Много, не хочется считать. Знаю это восстание по рассказам родителей, родственников, знакомых, видел войны, революции, государственные перевороты, путчи, бунты. Переживал пламенные надежды и большие разочарования, наблюдал прохождение всевозможных войск через нашу долину, в ту и в другую сторону, вдоль и поперек, умирал и воскресал, сражался и терпел поражения, воспарял к святости и погрязал в грехах. Нет, Витек, вам только кажется, что вы свободны. Вы не свободны и никогда не будете свободными.
— Дулево, может, слышали?
Снова запел ранний соловей. Он выводил свои рулады поразительно громко, словно хотел перекричать тревожную ночь.
— Слышал.
– Дедушка, я знаю, что вольному воля. И я ощущаю это так сильно, так явственно, как никогда в жизни.
– Будешь жить с вольной волей в неволе.
— Но вот чтобы работать электротехником?
– Так жить я не хочу и не буду.
– Ох, что за ночь. Все ночи страшны. Иди спать, дитя мое. Завтра тебя ждет новый день.
— Понравилось?
— Интересно просто.
Витек наклонился, отыскивая на одеяле руку старика. Нашел горсть горячих, сухих, неподвижных косточек. Поднял эту руку и, превозмогая страх или, вернее, отвращение, коснулся губами тонкой, вытертой кожи.
— Как учиться. И как учить. Есть курсы, скоро их будет больше. Но на курсах людей много, учителя разные. Мы за день получили знаний довольно, но практика нужна, навык.
До трех часов ночи, теперь в МУСе, они продолжали практиковаться: с собой им дали инструменты, провода, лампочки, патроны и прочую мелочь. С возвратом, конечно.
Бывшая невеста Гитлера, уроженка Силезии, рассказывает о своем поклоннике. Анна Сова – вдова штейгера одной из шахт Верхней Силезии и дочь Тура, владельца пивной в Мюнхене, где А. Гитлер проводил время перед войной. Пани Сова, женщина лет сорока, блондинка с голубыми глазами, рассказывает: «Подруги смеялись над моим поклонником, вечно меня спрашивали: „Еще встречаешься с этим дикарем?\" Он меня ревновал. В принципе, Адольф избегал женщин, как, впрочем, сторонился и любого незнакомого человека. Адольфу претили женщины в положении и евреи. Странное сочетание. И все же было именно так. Беременными женщинами он брезговал, евреев ненавидел всей душой. Когда мы прощались на вокзале в Мюнхене, то поклялись друг другу в верности и в том, что будем ждать друг друга. „Я никогда не сочетаюсь браком ни с какой другой женщиной, разве что со смертью\", – сказал мне Адольф. Я, увы, не сдержала слово. По приезде в Силезию я познакомилась с моим будущим мужем. Признаюсь, что об Адольфе забыла. Вышла замуж. Только из газет узнала о его существовании. Теперь он так велик, что не стал бы со мной разговаривать. Но клятвы не нарушил. Не женился», – добавляет пани Анна с удовлетворением, присущим женщине, одержавшей победу над представителем сильного пола.
— Для этого дела оно, возможно, и не понадобится, но мы должны выглядеть уверенно. Потому — учиться, учиться и еще раз учиться, — сказал тезка А.
Руки у него хоть и белые, однако ловкие. Ничего, Сашка тоже навострился. Вот победят преступность, он в электротехники пойдет.
Остаток ночи ему снились провода, амперы и вольты — последние почему-то в виде белок голубого цвета, пускающих искры во все стороны.
Витек снова стоял неподалеку от гимназии, спрятавшись за ствол каштана. Но теперь окна огромного здания были перечеркнуты крестами из белых бумажных полосок и почему-то напоминали неотправленные голубые конверты. Каштан тоже изменился. Выпустил несметное количество бледных листочков, которые неуклюже трепыхались на ветру, как птенцы, пытающиеся летать.
Поутру (спал Сашка в дежурке МУСа, слишком поздно кончили практику, чтобы идти домой, да и не дом у него, а так, каморочка в бараке) тезка пришел, одетый не щеголем, как прежде, а попроще, хотя и добротно, не в рвань. Под пальто у него была форма работника мастерских Всероссийской электрической компании — ношеная, но чистая.
Рядом на площади расположилась ярмарка или базар. Выпряженные лошади дремали, спрятав головы в торбы с овсом. На возах мужики раскладывали свой доморощенный товар. По темным улочкам, образованным телегами и балаганами, переливалась беспокойная толпа покупателей, продавцов, любопытствующих и жуликов.
— Диспозиция такова: сейчас мы идем проверять дома. Я мастер-электротехник, ты мой ученик. Тебе, как ученику, положено молчать, смотреть мне в рот, выполнять все мои указания, а на вопросы любого рода от разных граждан отсылать к мастеру, то есть ко мне.
Витек неотрывно следил за парадным входом женской гимназии. Кто-то входил туда, кто-то весело сбегал по каменным ступеням, но здание оставалось безмолвным, словно замершим в ожидании, застывшим. Из боковой улицы выехал автомобиль, и у Витека потемнело в глазах. Он узнал этот синий кузов, похожий на жестянку из-под чая. Польский «фиат» ехал медленно, вздымая стелющуюся, жиденькую пыль, и остановился у каменной лестницы. Скрипнул ручной тормоз, из-за баранки вылез тучный сержант, поднял крышку капота и начал копаться в моторе. В салоне машины кто-то оставался и ждал, полулежа, в густой тени на заднем сиденье. Витеку, вероятно, почудилось, что этот кто-то внимательно наблюдает за улицей. И он отступил за дерево. Сорвал листок и принялся жевать его в волнении. Унтер поднял голову и посмотрел на небо, прикрывая глаза ладонью. Площадь затихла, вся толпа – торгующие, покупатели, любопытные и жулье – тоже уставилась на небо. А там в разрывах между золотистыми облаками плыли на север эскадрильи вольных птиц. Плыли тихо, во всю ширь неба, от горизонта до горизонта. Ломали строй и тут же его восстанавливали, послушные дисциплине великого перелета. Люди в молчании следили за величественной мистерией крылатых странников.
— Но зачем?
— Будем искать замоскворецкого вампира.
И вдруг пронзительно задребезжал электрический звонок, и тут же с лестницы посыпали сотни девчонок в синих мундирчиках. Витек даже не успел заметить, когда сержант закрыл капот, когда Алина села в автомобиль, когда машина тронулась. Услыхал только предупреждающее кваканье клаксона. Толпа гимназисток расступилась, и над их головами проплыла блестящая крыша «фиата». Потом машина, сверкнув отраженьями солнца в фарах, помчалась по улице с каштанами, увеличиваясь на глазах и грозно ревя мотором, словно хотела растоптать притаившегося за деревом Витека. Промелькнула совсем рядом, в облаках пыли и выхлопных газов. В эту долю секунды ему показалось, что он видит глубоко запавшие глаза Алины, устремленные на него с укором. Показалось, что, резко откинувшись назад, она прячется в тени, отстраняется от спутника. Показалось ему, что она кричит пронзительным, истерическим голосом, как человек, падающий в пропасть.
Толпа снова глазела на небо. Гимназистки тоже. В голубой вышине, чистой, еще не испепеленной зноем, устремлялась на север новая стая птиц.
— Оружие брать? — деловито спросил Сашка.
– Не надо сюда приходить.
— Оно бы и неплохо, но… Нет. Ваш маузер, Александр, не спрячешь, а электротехник с маузером — это даже по революционному времени слишком изысканно. И потом — я сказал искать, а не задерживать.
Витек резко обернулся, готовый к обороне. Но это была Зуза, которая также смотрела на небо.
— А как мы будем его искать?
– Алина просила что-нибудь мне передать? – спросил Витек сдавленным голосом.
— Да просто. На ловца и зверь бежит, особенно если у зверя неполадки с электричеством.
– Она ничего не говорит, а я и так все знаю.
— Но почему вы, Александр Александрович, решили, что у него неполадки с электричеством?
– Почему она не хочет со мной встретиться?
— Потому что они — неполадки — сейчас у всех. У кого электричество осталось. Электростанции простаивают. Разруха. Саботаж. Топлива не хватает. Даже в Кремле вожди порой при свечах работают. А тут — научное исследование, пересадка головы. Очень возможно, что упырь использует аппаратуру, приводимую в действие электричеством. И потому неполадки дота него — острый нож в чужих руках. Но как с ними, неполадками, справиться? Вот и пишет в газеты, прикрываясь именем академика Павлова.
Зуза опустила голову. Черная коса скользнула с плеча на грудь, как испуганный зверек.
— Как вы догадались, Александр Александрович?
– Не может. После выпускных экзаменов ее увезут за границу.
— Видите ли, тезка, я именно догадался. А догадка — штука крайне ненадежная. Может, верно догадался, может — ошибся. Сидеть и гадать — дело пустое, нужно проверить. Поэтому и пойдут в дом номер сорок два, что на улице вождя товарища Троцкого, два электротехника проверять, как в означенном доме обстоит дело с электрификацией.
– Значит, всего через несколько дней.
Шли они пешком. То ли отобрали машину у тезки А, то ли просто электротехники, подкатывающие к дому на «Паккарде», — перебор почище маузера.
– Да, собственно, через несколько дней.
Дом, по московским меркам, оказался небольшим, в два этажа поверх полуподвала. Небольшим и неорганизованным: предкомдомоуправа не было, вернее, был, но один на два дома, этого и сорокового, но все равно не было — уехал на день в деревню. Или на два, как получится. Заместителем его оказалась молодка, бойкая, но насчет сорок второго дома мало что знающая: дом этот был-де в каком-то городском резерве, то ли учреждение в нем открыть собирались, то лд детский дом, то ли дом для инвалидов-красноармейцев, толком она не знала, да и никто, по ее словам, не знал. Жильцов там мало, потому что не подселяют, чего подселять, если в любой день придется расселять, и потому они в домоуправлении сорок вторым домом почти не занимаются, жильцов знают слабо, хотя к общественным работам, безусловно, привлекают.
– Что же мне делать?
Александр Александрович покачал головой, но сказал, что выполнить указание начальства, проверить электропроводку и все остальное по электрической части — должен. Вдруг и правда детдом, детдому проводка нужна исправная. По просьбе бойкой молодки починил выключатель. Тут и другие жильцы потянулись, стали просить починить другое-третье. Арехин велел им составить списочек с указанием квартир и подробным описанием неисправностей, оставить списочек в домоуправлении, а они, электротехники, как с сорок вторым домом покончат, зайдут и сделают, что смогут, но смогут немногое — материала не хватает. Разруха.
– Все равно будет война.
По пути в сорок второй дом Сашка хотел спросить, зачем тезка А чинил выключатель и зачем вообще заходили в домоуправление, но передумал. У них в селе рассказывали, что упырь слышит, как волк, шепот на версту. Оно, конечно, упыри — суеверие и предрассудок, но ведь до сорок второго дома не верста, да и вообще — люди кругом, нехорошо, если поймут, что электротехники они не настоящие.
– Плевал я на войну, на мир, на выпускные экзамены, на будущее, на ее родителей и на всех прочих людей. Мне все безразлично теперь. Я должен с ней увидеться, иначе я сойду с ума.
Тут ему в голову и ответ пришел — сам додумался. Александр
– Она, вероятно, считает, что вы все это выдумали, – сказала Зуза.
Александрович ведет себя как настоящий электротехник. Вдруг упыря в доме нет, в отъезде или просто по своим упырячьим делам ушел, так ему соседи про все и расскажут, какие электротехники, да как вели себя, да что делали. Если он заподозрит что — ищи-свищи. А не заподозрит — завтра сам прибежит в соседний дом ловить электротехников насчет ремонта.
Витек рванулся к ней, и девушка отступила на несколько шагов.
Сорок второй дом оказался почти безлюдным. Сашка, живший в каморке (а каморка крохотная) подосадовал: сколько жилплощади зря пропадает. Тут же не только нет уплотнения, как в доме Александра Александровича, тут половина квартир пустая, больше половины.
– Ну и что, если выдумал? А какое оно – невыдуманное? Может, вы скажете, если она не смогла?
Но с домом Александра Александровича сравнения никакого. Там — осколок прежней жизни, достаток, порядок, сытость, здесь же — запустение.
Зуза прислонилась к металлической ограде, за которой бушевала белая сирень.
Однако не полное: работать пришлось всерьез. Жаловались и на поломанные выключатели, и на перебои с электричеством, и на текущие краны, и на засоренную канализацию.
– Не кричите так.
От кранов и канализации Александр Александрович твердо открестился, но проводку смотрел внимательно, что-то записывал в блокнот, а выключатели разбирал, смотрел и чинил. Давал работать и Сашке. Сашка в грязь ни лицом, ни чем другим не ударил, и часа на два даже забыл, что пришли они сюда не только как электротехники.
– Я не стесняюсь. Пожалуйста, пусть все знают.
А тезка не забыл.
– Вы наверняка больны. Нельзя ходить с температурой.
— Здесь тихо, спокойно. Не знаю, надолго ли, — говорила дореволюционного вида старушка. — Самовольно некоторые пробуют вселяться. Без разрешения. Хорошо, у нас жилец есть решительный, настоящий мужчина. Дает отпор. Без крика, без шума, просто посмотрит в глаза, скажет пару слов — и уходят. Наверное, чекой грозит. Он на чекиста очень похож, но чекист ли, нет — бог знает.
– Значит, либо придумал, либо болен?
— Это из семнадцатой квартиры?
– Может, и то и другое.
— Нет, из ноль-пятой. В полуподвале которая. Прежде там дворник жил, да сразу после революции с семьей исчез. Уехал, наверное, к себе в Казань. Странно, по нынешним временам чекист бельэтаж себе без споров возьмет, профессорскую квартиру, никто поперек слова не скажет.
Витек хотел крикнуть, но не хватило сил. Взглянул бессмысленно на тротуар под ногами. В зазорах между плитами виднелись комочки мельчайшего песка, напоминавшие ягоды. Земляные муравьи бежали по невидимым тропкам в заглохший сад за металлической оградой.
— А нам все равно, чекист или дворник. Наше дело — электротехника, чтобы порядок был, не искрило, не коротило. Иначе до беды недалеко. От замыкания и пожары бывают. Вот неделю назад на Патриарших прудах чуть дом не сгорел, хорошо, вовремя потушили. Самовар электрический жильцы включили, а проводка возьми и задымись. От проводки — обои, шторы… Один человек таки погиб в огне. А кабы сгорел дом? Не дом, домина, в шесть этажей. Куда жильцов? На уплотнение в другие дома? Поэтому очень важно держать всю проводку в исправности.
– Ладно, – тихо произнес Витек. – Пусть будет так. Но это только начало.
О жильце, чекисте-нечекисте, Александр Александрович не спрашивал, но Сашка почуял: вот оно!
Витек отвернулся от Зузы и побрел прочь по сумрачному зеленому туннелю, каштаны источали веселящий смолистый аромат свежести.
Так и шли они от квартиры к квартире. Где-то их ждали прямо на пороге, где-то пришлось стучаться, и им открывали, а где-то и не открывали. Александр Александрович такие квартиры в книжечке помечал, писал «не осмотрены». А другие — осмотрены, и даже записывал, где какой ремонт сделан, а где будет нужно делать, и что для того ремонта потребуется. Все обстоятельно, неспешно. Одно слово — мастер.
– Пан Витольд! – крикнула Зуза.
Все квартиры обошли, и в полуподвале, и в первом этаже, и в бельэтаже. Обошли, но никого подозрительного не нашли. И чекиста-нечекиста тоже. Потому что подвальная квартира, вернее, дворницкая комнатушка оказалась запертой, но не изнутри, а снаружи — на хороший амбарный замок.
Он остановился, ждал не оглядываясь, понуро.
Александр Александрович нисколько не смутился, а, как обычно, пометил в книжечке «не осмотрена», да и пошел к выходу. В полуподвале никто больше и не жил. Зачем, если даже бельэтаж почти пустой?
– Алина, пожалуй, очень страдает, – добавила она шепотом.
Они уже пересекли половину двора, когда их догнал человек — молодой, худой, лицо простодушное. Ничего чекистского.
Потом он шагал вниз по склону, через лес, прогретый солнцем. Не замечал бутонов, лопающихся буквально на глазах, цветов, подрастающих с каждым часом, не замечал лета, торопящегося в долину Виленки. Лес гудел трубным гласом, прислушиваясь к самому себе. Мокрые нити паутины хватали Витека за волосы. Какая-то крупная птица тяжело летела зигзагами среди еловых стволов. Озерки теплого смолистого воздуха стояли на солнечных полянах. Витек брел напролом зарослями буйной, молодой зелени, и все травы, цветы, кусты цеплялись за руки, хлестали по лицу, преграждали ему путь к Алине.
— Вы, простите, электрики?
– Магараджа!
— Электротехники, — поправил Александр Александрович.
Да, это был кот Магараджа. Он шел не спеша, извиваясь змеей среди высокого папоротника, прикидывался, что не видит хозяина, изображал пристрастие к ботанике, рьяно обнюхивал длинные травинки.
— Да, электротехники, еще раз простите. Вы в мою каморку не зайдете? А то я у приятеля засиделся, ничего не слышал, а в коридоре встретил Анну Егоровну, соседку, она и сказала, что мастера все квартиры осматривают и ремонтируют. А у меня, как назло, то и дело неприятности с электричеством.
– Магараджа, куда это ты собрался?
— Вы из какой квартиры?
Кот задумчиво оглядел макушки высоких деревьев, а потом, поигрывая хвостом, как заправский хищник, канул в чаще молодых трав.
— Квартиры — громко сказано, я в дворницкой живу. Ноль-пятый номер. Этаж — нулевой, другими словами — подвал.
Арехин неспешно перелистал записную книжку.
Витек остановился на опушке леса у края оврага – бывшего русла. Земляные террасы на той стороне были свежевскопаны, кудрявая рассада торчала из бурой, жирной земли. Стены виллы зазеленели от дикого винограда. В широких окнах отражалась вся долина и каменная пирамида города, замыкающая ее устье.
— Ноль-пятая, ноль-пятая. Да, есть, не осмотрена. Но мы, гражданин, еще и завтра работать будем, еще много непроверенных квартир осталось, помимо вашей. Вдруг еще жильцы объявятся.
– Истерия инволюционная, – сказал Витек. – Как хорошо болеть.
— Но, может быть, глянете? Вдруг какой материал понадобится, а у вас завтра его не будет.
Нащупал пульс на левой руке. Считал, глядя на дом, облитый предвечерним густеющим светом. За рекой послышались цимбалы, словно бренчанье просыпающихся к вечеру комаров.
— У нас и сегодня ничего не осталось. — Арехин вел себя как уставший рабочий человек.
– Я не улавливаю пульса. Я весь – гигантский, оглушительный пульс.
— Вот вы и осмотрите, что нужно, да завтра и захватите. Если что — то и прикупить можно.
— Прикупить?
Хлопнула дверь на задах дома. Из-за угла выскочил Рекс и покатился огромным черным комком к калитке. Распластался на проволочной сетке, демонстрируя рыжее брюхо. Отчаянно залаял, и раскатистое эхо где-то возле французской мельницы подхватило этот лай. На крыльце появился доктор Наленч в мундире и при орденах. Он долго вглядывался против солнца в стену леса, распираемого предвечерним ветром. Наконец принялся звать пса. Рекс возвращался неохотно, то и дело останавливался на дорожке и усердно облаивал Витека, который замер у шеренги деревьев, вибрирующих от собственного шума. Доктор запер пса в холле, словно желая и его уберечь от соблазнов, а сам направился за дом. Там хрипло кашлянул мотор, раз, другой, а потом заурчал на полных оборотах. Сержант сбегал к задним воротам, распахнул железные створки и вернулся к машине. Синий «фиат» покатил по новому, вымощенному камнем шоссе, которое вело в Новую Вилейку, где находился крупный гарнизон.
— У частников. Я заплачу. Хорошо заплачу.
У Витека заныли ноги. Рядом золотился свежий сосновый пень. Витек тоскливо на него поглядывал, но не двигался с места.
— Ну, ладно, — сдался Арехин. — Посмотрим Сейчас.
– Сяду вечером, – сказал самому себе. – Тогда никто не увидит.
Хорошо, что тезка О вошел в роль, на жильца смотрел скучно, без интереса, только «заплачу» чуть оживило. Электротехник не жильцов запоминает, а неполадки.
Мокрые штаны липли к телу. Он пошевелил пальцами ног. В ботинках чавкнула вода.
Вернулись в подвал, жилец отпер дверь.
– Может, заработаю воспаление легких? Тем лучше. Очень хорошо.
В дворницкой царили порядок и чистота. Вещей мало, мебели тоже — шкаф у стены, столик, тумбочка, железная кровать и две табуретки. Ни пыли, ни грязи. Пол чистейший. Окно заставлено картонкой, которую жилец тут же убрал.
Тени заметно удлинялись. В тесном ущелье накапливались сумерки.
— Чтобы не подглядывали, — объяснил хозяин. — Мне-то все равно ничего, кроме чужих ног, из окна не видать.
– Алина, ты меня слышишь? – тихо произнес Витек. – Подойди к окну. Подымись со стула или тахты и подойди к окну. Видишь меня? Я стою здесь и жду тебя и ждать буду до конца света. Отвори дверь, пройди по дорожке к калитке, а потом ко мне, в лесной сумрак. Призываю тебя всей силой воли, всем своим могуществом.
Арехин равнодушно пожал плечами. Какое дело электротехнику до вида из окна жильца?
Но проводка в дворницкой подкачала. Оплетка местами пачкала обои, дешевые, но явно поклеенные недавно, слишком свежими были они для дворницкой. Арехин прикоснулся пальцем — так и есть, крошится.
Витек до боли вытаращил глаза, впился взглядом в окна, которые были мертвы, то есть, конечно, они не были мертвы, ибо отражали гаснущий день, просто никто за этим мертвым отражением не пошевелил занавеской, никто не помахал рукой в знак взаимопонимания.
Он проследил за проводкой.
– Алина! – воскликнул он негромко.
— Замыкает часто, — пожаловался жилец.
Тучи расступились, обнажив чистое небо. Сбились толпами над горизонтом и там поджидали наступление ночи.
— А не должно бы. Лампочка слабая. В розетку самовар, поди, включаете?
– Алина! – крикнул Витек.
— Электроплитку. Керосинку держать не хочется — дым, вонь. Не терплю грязи. — И, предупреждая вопрос, добавил: — Я ее, электроплитку, товарищу одолжил. Наденек.
– Алина!
— А проводка рассчитана на пятьдесят уаттов. С запасом рассчитана, даже с большим запасом, но плитка для нее — многовато. А главное — в распределительной коробке стоит предохранитель. Как свыше двухсот уаттов нагрузка на линию, он нагревается, срабатывает и отключает электричество. Потом охладится — и включает.
– Алина!
— И что можно сделать? Нельзя этот предохранитель… того… обойти?
Он кричал все смелее. Ему показалось, что Рекс скулит в доме и царапает дверь, ведущую на крыльцо. И тут отозвался уже седьмой состав, который, кряхтя, с трудом полз через долину в город. Усердно тарахтел, взбираясь на пригорок, затем долго визжал тормозами перед станцией, наконец с облегчением скатился к устью долины.
— Если в вашей квартире установить другую проводку, то можно и предохранитель перенастроить. Иначе пожар случится. А еще на подстанции порой отключают и дом, и улицу.
– Типичный невроз, – сказал Витек и вздрогнул: снизу, из леса, потянуло могильным холодом.
— А что можно сделать?
– Витька, – осторожно шепнул кто-то у него за спиной.
— В этом случае ничего. — И Арехин прочитал привычную лекцию о состоянии и перспективах электростроительства в революционной России. — А вам нужно выбирать: либо никаких электроплиток, либо менять проводку.
Это был Энгель. Он стоял у березки, трепетавшей едва проклюнувшимися листочками. Цеплялся за шелушащийся ствол побелевшими пальцами, готовый в любую минуту обратиться в бегство. Витек повернулся к нему боком, молчал.
— Так поменяйте. Мне хорошая проводка нужна.
— Это придется от распределительной коробки тянуть. Метров сорок.
– Иди сейчас же домой. Твоей мамаше плохо.