Она покинула меня. Я закурил и вышел на террасу. Ричард и Сара были там: Ричард беседовал с одним из друзей, а Сара со скучающим видом смотрела по сторонам. Увидев меня, она просияла. Я дал ей сигарету.

— Почему бы нам не прогуляться немного, — предложила Сара.

Мы покинули огороженную террасу. Со стороны джакузи до нас доносились голоса. Мы вышли на темный двор и двинулись по направлению к лесу.

— О чем этот тип говорил? — спросил я.

— Который тип?

— Безобразный такой, с кривыми зубами.

Сара смущенно повернулась ко мне. Она сделала затяжку, и ее лицо осветилось. Самое совершенное из всех лиц, подумал я. Между бровями, прямо над переносицей, был круглый участок кожи — гораздо глаже и ярче, чем остальная поверхность. Мне захотелось коснуться этой точки кончиком пальца. Я так и сделал. Она поморщилась и хихикнула, отводя мой палец.

— Ах, вот что делает эта кнопка! — сказал я. И добавил: — Так что, ты не закончишь свою мысль, которую начала озвучивать чуть раньше?

Она не ответила мне, но на что-то указала, и я забыл, о чем спрашивал, когда увидел, что там. Человек с вершины шел через лужайку — параллельно нам, примерно в двадцати футах, — с тем парнем, с которым говорил в гостиной. Они шли к опушке леса, где кто-то лежал на земле — это была девушка с плохо покрашенными волосами.

— Что здесь происходит? — спросила Сара.

Я ответил:

— Уверен, что мы не хотим это знать.

— Ты думаешь, с ней все в порядке?

— На мой взгляд, она выглядит хорошо, — ответил я, подумав, что с такого расстояния на самом деле судить сложно. — Думаю, мы должны предоставить их самим себе, — предложил я, но спросил: — Так все же, кто этот тип? Я видел, как он спускался с вершины.

— Который? — спросила Сара.

— Лысый. — В тот самый миг, когда я это сказал, он успел шагнуть в тень, делавшую его невидимым. Так что я бросил: — Не бери в голову.

На террасе мы допили свой виски. Сара взяла еще одну сигарету и посмотрела по сторонам — здесь были и другие гости, но никого хоть сколько-нибудь близко знакомого. Ричард ушел внутрь.

Сара сказала:

— Дэвид, я не хочу оказывать на тебя никакого давления, но я не еду в Бостон.

Теперь, когда Сара произнесла эти слова, она стала куда больше походить на себя, чем весь вечер до этого, и я обрадовался. Всегда это знал — знал, что она бросит Ричарда ради меня, если я захочу. Я захотел, и не ошибся. Голоса на крыльце вдруг стали заметно громче. Раздался крик — я решил, что он донесся из дома, — но внимания на него никто не обратил.

Несколькими часами позже я стоял перед домом Ричарда, пытаясь понять, почему на подъездной дорожке двенадцать машин, не считая моей. Вечеринка уже некоторое время сходила на нет, люди один за другим выскальзывали из дома. Пока я стоял тут, курил и потягивал дешевый виски, я вдруг сообразил, что ни разу не слышал звука отъезжающего автомобиля. Даже если компании объединялись, выбирая водителем одного, то все равно машин на дорожке осталось слишком много.

Мне никак не удавалось прийти к разумному ответу. Я был в тумане алкогольных паров и подступавшей дремоты — не настолько пьяным, чтобы это помешало мне вскоре уехать, взяв с собой Сару, но достаточно охмелевшим, чтобы цепочки умозаключений быстро обрывались. Некоторое время я провел, разглядывая верхушку горы. Насколько я мог видеть, выше дома Ричарда других строений не было. Если человек с вершины жил там, наверху, он должен был прийти с другой стороны, и это, на мой взгляд, была бы чертовски длинная прогулка.

Ни с того ни с сего сильно закашлявшись, я почувствовал на своей спине чью-то руку.

— Пруденс? — выдавил я, все еще согнутый.

— Нет, не Пруденс.

Этот голос я не слышал ни разу за вечер, но чей он, знал.

— Вышли проветриться? — спросил человек с вершины.

Я заметил на его лице веселье — он смеялся надо мной.

— Хотите закурить? — спросил я. — Виски? — Я протянул ему стакан и свою сигарету.

Он показал свою руку: длинные пальцы, длинные ногти.

— Вы не пьете, — сказал я.

А он только ухмыльнулся своей безобразной глупой ухмылкой, продемонстрировав полный комплект кривых уродливых зубов. Удивительно, что столь чудовищный прикус не мешал ему говорить, ведь его голос был самым глубоким и мягким из всех, что я когда-либо слышал.

— Так кто же вы? — наконец спросил я.

Он ответил:

— Приглашенный.

И я припомнил подслушанный сегодня разговор.

Я выжидательно уставился на Бетси.

— Я наблюдал, как вы спускались с вершины. Там есть какие-то дома? — проговорил я.

Он осмотрел вершину, поднимая голову все выше, пока взгляд его не коснулся самого кончика, и ответил:

— Ладно, — проворчала она. — Я тоже буду.

— Нет, домов нет.

— Вот и славно, — заметил я. — И я могу рассчитывать на потепление в международной обстановке?

Я подумал — может, он живет в палатке или трейлере и просто забавляется, заставляя меня таким образом задавать все новые вопросы? Обычно, когда я кого-то в таком подозреваю, будь то милая девушка, считающая себя застенчивой, или умник, пытающийся произвести на тебя впечатление, то я просто отхожу в сторону, даже не послав их подальше, и они, чувствуя себя отвергнутыми, начинают умолять их выслушать. Примерно так я всегда и действую.

Но на этот раз я все-таки спросил:

Ответа от них не последовало.

— Где же вы живете на вершине? В палатке? В трейлере? В доме на колесах? — Я предложил ему все варианты, потому что отчаянно хотел услышать ответ. Потому что отчаянно хотел знать.

Мне порядком надоело все это.

Он ответил:

— Я живу в вершине.

— Хорошо, — сказал я. — Новое правило номер один. Молчунов не подвозим.

Я не понял, что он имеет в виду, говоря «в вершине», но улыбнулся — прямо почувствовал, как мое лицо расплывается в этой глупой улыбке, — улыбнулся и кивнул, будто в его словах была глубочайшая бездна смысла.

— Извини, — сказал Лука.

— А что же вы делаете здесь, за домом? — спросил я.

Он дал мне прямой ответ. Ужасный ответ. И на секунду я увидел его таким, каким он был: внезапно я смог его увидеть, увидеть, что вся его одежда, от низа брючин до воротника рубашки, пропитана кровью — свежей и уже засыхающей. Кровь капала у него с рукавов, лужицей окружала его ноги, даже на макушке его лысой головы была кровь, а еще ею был вымазан рот. Кровь у его губ — вот что было самым страшным. Она пахла, как краска для рисования пальцами. Но, прежде чем у меня началась истерика, кровь снова пропала. Человек выглядел безобразным, но одежда была чистой. Брючины хлопали на свежем ветру, рукава ярко-белой рубашки были закатаны до локтей. Я задумался: если он в силах проделать такое, почему бы ему не выглядеть в моих глазах красивым? И подумал, что он читает мои мысли, потому что безобразный человек ответил:

— Нет проблем.

— Харизма. Вы знаете, что я имею в виду.

— Я не тебе, Нед, — раздраженно заметил он. — Я хотел извиниться перед Бетси. — И он обернулся к ней.

Я засмеялся. Он пошел обратно в дом. А я остался, кивая головой, какое-то мгновение наслаждаясь потрясающей шуткой. Затем во мне волною поднялась тошнота, меня вырвало — только слюна и виски, — и голова снова стала ясной. Я поспешил в дом — Сара, думал я, где же Сара? Комната для гостей была пуста. В баре тоже никого. Ричард сидел на табуретке у рояля вместе с человеком с вершины, и они играли «Сердце и душа».[41] Человек с вершины брал аккорды, а Ричард тренькал, извлекая мелодию одним пальцем, и хихикал как идиот.

— О… — протянула она и разрыдалась.

Выбежав на террасу, я столкнулся с Пруденс. Она была пьяна, но, когда она взглянула на меня, я понял, что сознание у нее достаточно ясное. С того момента, когда она проскользнула мимо меня на улицу, я знал, что большие груди и игривый девчачий голосок — это все внешнее, всего лишь оперение, с помощью которого Пруденс получает то, что хочет. Я уже тогда знал, что этим она подобна мне, и восхищался ею. Поэтому сейчас, вместо того чтобы просто пренебречь ею ради Сары, я остановился и сказал, что у нас всех большие неприятности.

И влюбленные заключили друг друга в объятия и так и стояли обнявшись под проливным дождем, промокшие, но счастливые. Просто сцена из мелодрамы.

— Да, я вроде что-то такое заметила, — ответила она, указывая большим пальцем на задний двор. В ее спокойствии было что-то неправильное, как и во всем, что творилось здесь сегодняшней ночью. Она продолжила: — Я как раз собиралась уехать. Но машина заблокирована. И я попыталась найти кого-то, кто…

— Ради бога, — снова взмолился я. — Залезайте скорее в машину, голубки. На заднее сиденье, и поехали.

— Тогда иди к моей машине — она серебристого цвета, последняя на дорожке. Иди и подожди меня там. Я заберу Сару.



— Сару? К черту Сару! Зачем она тебе? — откликнулась она.

Я был благодарен Луке за то, что он разместился не сзади с Бетси, а рядом со мной. Не думаю, что смог бы вынести это воркование на всем пути до Хай-Вайкомб.

Я почувствовал, что разум ее затуманивается. Так что она послушалась меня и двинулась к выходу. Лучше делать, что сказал я, чем то, о чем ее попросил человек с вершины. Я прошел через почти пустые комнаты и наконец вышел на задний двор, где, как я знал, все и должны быть.

— Как думаешь, что это такое? — спросил я и протянул Луке черный пластиковый предмет, напоминавший пульт дистанционного управления, который утром положил в карман дверцы «Вольво».

Я постарался не вдумываться в то, что увидел. Поскольку не было ни луны, ни звезд, то я в любом случае не смог бы разглядеть детали. Но двор был устлан телами. Многие — раздеты, все — навзничь. У кромки леса тела, подобно мешкам с песком, образовали небольшую стенку. Они были аккуратно сложены друг на друга, но были и заплутавшие. Например, труп Майкла я заметил всего в пяти футах от себя. А потом увидел Сару — на ногах и в полном изумлении. Тут я понял, что «Сердце и душа» больше не звучит. Было слышно, как под ногами Сары шуршит трава.

Он вертел прибор в пальцах. Потом открыл отделение для батарейки.

Я не мог говорить — даже порыва такого не было. Я побежал к Саре, обнял ее и повел в сторону дома, прочь от открытой двери террасы, прочь от Ричарда, который, шатаясь, вышел во двор, напевая «Сердце и душу». Он пел, что влюбился — «безумно».

— Вот, — сказал я и передал ему упаковку батареек, которую приобрел по дороге в Аскот.

Пруденс на дорожке не было, и я подумал, что это к лучшему — раз она у него, то это дает нам немного времени, и есть шанс, что я останусь в живых, и Сара тоже. Я тащил ее вдоль дорожки почти что волоком. Открыв машину, я втолкнул Сару на пассажирское сиденье, затем завел мотор и дал задний ход, чтобы развернуться. В свете фар — автомобиль еще был развернут к дому — я увидел Пруденс, она лежала на спине. Похоже, ее тело только что было прямо под передним бампером. Она дернулась, всего лишь раз. Я не мог оторвать глаз от ее груди: брызги веснушек, исчезающие в расщелинке.

Он вставил батарейку в отделение, в верхнем правом углу тут же замигал красный огонек, затем стал жать на кнопки — словом, проделал те же манипуляции, что и я вчера ночью.

Горная дорога была настолько разбита, что я не мог ехать быстро без риска сломать ось. Мы находились уже очень близко… очень близко к подножию горы, когда я услышал стук внутри багажника. Я нажал на акселератор и почувствовал, как сдвинулось что-то тяжелое. Сара смотрела вперед так спокойно, будто мы выехали на прогулку. Раздался еще один громкий удар, и крышка багажника откинулась. В зеркало заднего обзора ничего видно не было, кроме этой серебристой крышки. Я вел машину, едва объезжая валуны, подпрыгивая на ухабах, ругаясь каждый раз, когда передние колеса увязали в грязи, пока — совершенно невероятно — человек с вершины не уставился на меня сквозь ветровое стекло. Он стоял на четвереньках, словно прилипнув к капоту, руки и ноги были расставлены, лицо — в нескольких дюймах от стекла. Он больше не скрывал свою сущность: оголенные зубы измазаны в крови, летят брызги кровавой слюны, из ноздрей валит кровавая пена. Внезапно я почувствовал странное спокойствие. Остановил машину. Мы с Сарой вышли.

— Огонек горит дольше, если нажать на кнопку «enter», — сказал ему я. Он нажал, так и вышло. — Что это, пульт дистанционного управления? Но только для чего?

Человек с вершины снова надел маску. Одним грациозным движением он спрыгнул с капота. Я слышал, как хрустели камни под его ногами, пока он шел к Саре. Глядя на меня, он положил руку на ее правое плечо. И Сара полностью расслабилась — не знаю, как только не рухнула. Он схватил ее за волосы и, дернув, заставил склонить голову набок. Она подмигнула мне так, будто весь день ждала, чтобы с ней такое проделали.

— Не знаю, — сказал Лука и снова завертел приборчик в пальцах. — Ясно, что не для телевизора или радио, потому как нет контроля громкости. Может, им открывают дверь в гараж, что-то в этом роде?

Мог ли я двинуть хоть пальцем, чтобы его остановить? Нет. Его глаза не отрывались от моих, словно удерживая в ловушке. И вся моя жажда выжить, все желание, чтобы выжила Сара, просто утекли прочь — были высосаны из моих мыслей. Я потянулся к нагрудному карману, медленно вынул сигаретную пачку, взял сигарету, постучал ею о коробочку и закурил. Я стоял, курил и смотрел, как он вырывает кусок плоти из горла Сары этими своими дурацкими неровными зубами и, раззявив рот, ловит им поток, хлещущий из ее артерии. Я наблюдал за ним, а он — за мной. Ухмылялся ли он, пока пил? Да, безусловно, и я улыбался в ответ, улыбался и курил, курил так истово, что фильтр вспыхнул прежде, чем я наконец уронил сигарету и затоптал ее.

— Но тогда зачем эти кнопки с цифрами? — спросил я. — Ведь гаражную дверь можно открыть нажатием на одну кнопку.

Оторвав взгляд от собственной ноги, вдавливавшей окурок в дорожную грязь, я поднял глаза — и увидел, что эти двое исчезли. Они с Сарой исчезли. Я посмотрел на вершину горы. Стоял и смотрел так около часа. Наконец я был свободен. Дрожа, я скользнул на водительское сиденье и покатил с горы вниз, в Долину гремучих змей. По небосводу расползался голубой свет.

— А может, там кодовый замок? — предположил он. — Может, надо набрать 1066 или какое-то другое число и только тогда дверь откроется?

— Да, возможно, — кивнул я. — А как насчет этого? — и протянул Луке маленький пакетик с девятью «рисовыми зернышками» и осколками одного, раздавленного.

Три дня я слушал радио. Индикатор на шкале застрял где-то между двумя станциями. Временами лучше было слышно одну, временами — другую. Я слушал новости, уроки Библии, органную музыку, псалмы… Когда обе станции слабели, до меня доносилась какая-то более мрачная волна: два голоса, дисгармоничная музыка, трясина помех. Последние дни всю еду я заказывал на дом. На полу сама собой скручивалась жирная вощеная бумага, валялись недоеденные сэндвичи, выдохшаяся содовая, пластиковые упаковки… Я целыми днями сидел в кожаном кресле. Даже спал там — часто просыпаясь, чтобы убедиться, что все окна закрыты на щеколды, что засовы на двери задвинуты. И, хотя я вовсе не был небрежен, провожая рассыльного, после его ухода я все равно каждый раз налегал на запертую дверь и дважды проверял замки. Я грыз ногти и курил — нашел завалявшуюся пачку в спальне. Марка была не моя — их кто-то забыл, чужие сигареты: какая-то женщина из тех, что я сюда приводил, оставила свои. Я думал о том, как можно было предотвратить случившееся, но я ничего не смог бы сделать. В каких-то мелочах я бы мог поступить по-другому — не тянуть так долго, прежде чем забрать Сару (и не посылать Пруденс одну). Но даже такие мелочи, казалось, были за пределами возможного — я не смог бы вести себя иначе. Моя собственная личность, мои собственные желания обретали в моем мозгу чудовищные контуры.

На третий день я вспомнил о книге, которую дал Саре, — небольшой сборник рассказов. Образ этой книги пролез ко мне в голову, абсолютно незваный. Я тут же попытался прогнать его — изо всех своих сил. Книга, должно быть, еще находилась в доме Ричарда. Я мог представить ее в любой комнате — в баре, рядом с прозрачной пустой бутылкой, в гостевой комнате на кушетке и так далее. Книга — и пустая комната вокруг нее. Мои мысли непрерывно возвращались к книге. Книга как объект. Книга как образ. Книга как литература: были ли рассказы связаны с событиями той ночи? Подчас, как только меня одолевал сон, эти истории начинали казаться несомненно пророческими — как же я, прочитавший этот сборник, не догадался, что происходит на вечеринке? Я покинул квартиру, чтобы отправиться за книгой. Крошечная часть моего сознания кричала, чтобы я этого не делал, указывая, что все, происходившее вокруг дома Ричарда, было безумием.

Он высыпал эти крохотные предметы на ладонь, потом взял один, разломанный, покатал его между указательным и большим пальцем.

Я ехал в гору, постукивая по рулю, жуя незажженную сигарету, — и наконец миновал «кирпич» на подступах к владениям Ричарда. Только возьму книгу и уйду. Книга снова будет у меня. Высоко стоявшее в небе солнце светило ярко — ничего не случится, я только зайду в дом, заберу книгу и выйду, положу ее на пассажирское сиденье или, может, к себе на колени. Как только она у меня окажется, я снова смогу мыслить разумно, смогу вернуться к нормальной жизни.

— Судя по всему, этот выглядел как остальные до тех пор, пока ты на него не наступил?

Тела Пруденс на дорожке не было. Я вспомнил стену из трупов, которую сложил человек с вершины.

Я был рад, что беспорядок после вечеринки так и остался — бутылки, пепельницы, полные окурков, сдвинутые со своих мест вещи, недопитый виски и прочее. Если бы человек с вершины нашел время убрать дом — эта мысль могла свести меня с ума, — если бы дом был заперт, как случалось, когда Сара и Ричард куда-нибудь выезжали, я крайне встревожился бы. Здесь действительно была вечеринка. Человек с вершины действительно приходил. Коснувшись книги, я уже знал, что пришел вовсе не за ней, и явился не по своей воле.

— Вообще-то я использовал нож, — сказал я. — И да, именно так он и выглядел. Они хрупкие, сломать ничего не стоит.

Вершина на фоне ослепительного сияния выглядела черным острием. Я начал карабкаться к ней. В своей темной одежде я страшно потел. Если бы кто-то стоял у входа в дом Ричарда, смог бы он вообще меня разглядеть? Только блеск венчавших гору валунов. Я нашел расселину, которая, как я уже знал, была домом человека с вершины. «Я живу в вершине», — сказал он.

— Очевидно, что электроника, — протянул Лука.

Я уселся на краю. Зазубренный полумесяц, зиявший в склоне горы, словно лунное серебро выжгло здесь свой отпечаток. Наклонившись вперед, я почувствовал дуновение влажного воздуха — будто выдох. Воняло аммиаком и пылью. Я курил, пока сигарета полностью не сгорела и пока свет тем самым не покинул меня. Совершенно не хотелось здесь находиться, но я понял, что уйти отсюда невозможно.


(перевод М. Никоновой)


— Даже я это понимаю, — с сарказмом заметил я. — Но для чего предназначены эти штуковины? У них нет ни входа для подсоединения, ничего такого. К тому же известно, что стекло электричество не проводит. Так как же они работают?

— К тому же уж очень маленькие, чтоб можно было вставить батарейку, — сказал Лука.

— Ну и как тогда они работают? — повторил я вопрос.

— Если б знал, для чего предназначены, тогда б ответил, как работают. — Он продолжал рассматривать «зернышки» с миниатюрным контуром внутри. — Пассивная электроника, — тихо пробормотал Лука.

— Что? — спросил я.

— Пассивная электроника, — повторил он.

— И куда их положено вставлять?

Он рассмеялся:

— Устройства без усиления. Их еще называют пассивными электронными компонентами. Или пассивными устройствами.

— И что? — Я по-прежнему пребывал в недоумении.

— Усиление обеспечивают транзисторы, — сказал Лука. — Их можно использовать для усиления сигнала, ну, например, голоса говорящего по радио. Сигнал, поступающий в эфир, очень и очень слаб, и, проще говоря, его можно усилить серией транзисторов, чтоб можно было слышать слова и музыку.

— Чем громче звук, тем больше усиление? — спросил я.

— Именно, — кивнул Лука. — Но транзисторам нужен источник энергии. Они, чтобы работать, или должны иметь батарейку, или же подсоединяться к сети. А у этой малютки транзисторов быть не может. — И он продемонстрировал крохотный электрический контур, изъятый из сломанного цилиндра.

— Пассивная электроника, — пробормотал я.

— Ты меня правильно понял, — улыбнулся Лука.

— О чем это вы там шепчетесь? — спросила Бетси с заднего сиденья.

— Да вот об этом. — И Лука протянул ей одно из целых «зернышек».

— О, а я знаю, что это такое, — заметила она.

— Что? — в один голос воскликнули мы с Лукой.

— Это чип для собак, — ответила она. — Точно такой же мы воткнули в нашего ирландского сеттера в прошлом году.

Саймон Бествик

— И как же они работают? — бросил я через плечо.

ЛАЗЫ

Отдаленная капель и тихий детский плач не могут разрушить царящую здесь тишину.

— Они предназначены для идентификации. Этот приборчик вводится под кожу с помощью шприца. И нашей собаке его ввели, когда мама с папой собрались взять ее с собой во Францию, чтоб не проходить все эти нудные процедуры на контроле. Таможня просто сканирует пса, убеждаясь, что это тот самый, что заявлен в документах, со всеми положенными прививками и прочее.

Луч фонаря выхватывает из тьмы кирпичную кладку, ей почти двести лет, но держится она крепко.

— Как лошадей, — сказал я.

Кирпичи ручной работы, добротное качество девятнадцатого столетия. Редкостная удача.

Осадок цвета охры застыл вдоль кромки канала. Пронизывающий холод и сырость. Черная-черная вода.

— Что? — удивился Лука.

Тело Джин тесно прижимается к моему в маленькой лодке. Мы хорошо укутались. Слава богу, мы одеты по-зимнему — здесь, внизу, очень холодно. Снова везение. И все-таки я чувствую ее тепло, и во мне что-то шевелится: в первый раз с тех пор, как знаю ее, я думаю о ней как мужчина о женщине. О том, какова она обнаженная, и меня тошнит от самого себя.

Думает ли она обо мне как о мужчине?

— Лошадям тоже их ставят, — пояснил я. — Убедиться, что они действительно те самые, о которых говорит владелец. Сейчас всем вводят такие чипы, иначе лошадь нельзя выставлять на скачки. Читал об этом в «Рейсинг Пост» сто лет тому назад. Вот только не знал, как выглядят эти самые чипы. Мне почему-то казалось, они должны быть больше, прямоугольными и плоскими.

Я вспоминаю Аню и заставляю себя сосредоточиться на туннеле впереди. Фонари позволяют нам видеть только на несколько ярдов. Пытаюсь не задумываться, на сколько их хватит.

Мы плывем по каналу. Остальные — следом за нами.

Лука вновь взглянул на миниатюрный контур.

Царящую здесь тишину лишь иногда нарушает тихий, случайный плеск весла.

— Пассивный кри-контур, — сказал он. — А эта маленькая спиралька, должно быть, антенна.

Или звук, с которым в воду падает капля со стены либо с потолка.

— Верю тебе на слово, — сказал я. — Особенно если объяснишь, что такое кри и с чем его едят.

И плач, детский плач.

Я же храню молчание.

— Контур радиочастотной идентификации, или К-Р-Ч-И, произносится, как «кри», — медленно, словно втолковывая ребенку, произнес он. — Настраиваешь сканер на частоты радиоволны. Волна улавливается вот этой маленькой антенной, обеспечивая тем самым достаточно энергии для контура, чтоб можно было считать идентификационный номер.

* * *

Когда взвыли сирены, я взял руководство на себя.

— Сложно все это, — вздохнул я.

Не знаю почему. В школе я не был новичком, но и до опытного учителя мне было далеко. Я работал всего около года.

Но тем не менее взял на себя руководство.

— Да нет, ничего сложного, — ответил Лука. — Где их только не используют. Эти штучки в магазинах, прикрепленные к вещам, чтобы ты не смог вынести их, не заплатив, в них тоже есть кри. Иногда похожи на ярлыки, а сканеры находятся в таких высоких вертикальных штуковинах у дверей, через которые надо пройти. Ну и еще в карточках на вход в метро и автобусы в Лондоне. Подносишь такую карточку к сканеру, он считывает информацию, убеждается, что денег у тебя на поездку достаточно. Хоть и маленькие, а умные, чертяки.

Я знал, о чем думал директор, мистер Макин. Ему было за шестьдесят, в следующем году он должен был покинуть пост. Весь год он проводил в заботе о чужих детях. Своих у него не было, если не считать живущего в Австралии сына, который не звонил и не писал ему. И так много-много лет. И теперь все, о чем он мечтал, — провести несколько оставшихся лет со своей женой. «Этель…» — слышал я его шепот в охваченной тишиной учительской.

Джин впала в то же оцепенение, что и остальные. Заместитель директора, она должна была что-то сказать, но в первый раз на моей памяти растерялась. Никто не мог решить, что надо говорить или делать. Никто, кроме меня.

— Да уж, — буркнул я.

До сих пор я никогда еще не оказывался в серьезной опасности. Если не считать происшествия трехлетней давности, когда чудом удалось избежать автомобильной аварии. Это явно несоизмеримо. Говорят, что именно в критической ситуации ты показываешь, на что действительно способен. Я всегда предполагал, что не оправдаю ожиданий, страшился дать слабину или оказаться трусом.

Но в решающий момент я выдержал испытание. Даже когда Макин произнес имя своей жены, образ Аниного лица тут же закружил вокруг меня, как мотылек вокруг лампы, но я отогнал его. Она работала в центре города; с ужасающей холодностью я осознал, что ничего не могу для нее сделать.

— Хотя не все приветствуют их использование, — продолжил он. — Некоторые называют их чипами-шпионами, потому как за перемещением человека можно проследить без его ведома. Только представь, скоро они будут буквально везде. Вместо штрихкодов. Супермаркеты уже экспериментируют с ними на кассах. Ты только проходишь мимо сканера, и все автоматически подсчитывается и проверяется, и не надо вынимать покупки из тележки. Настанет день, и твою кредитную карточку тоже будут сканировать таким же образом, и общую сумму денег, снимаемых с твоего банковского счета, а тебе ничего не придется делать, кроме как подвезти покупки к машине на тележке, загрузить и спокойно ехать себе дальше.

Хотел бы я просто позвонить ей по мобильному, сказать, что люблю ее, сказать последнее «прощай» — но это было невозможно, не так ли? В конце концов, телефонными станциями тоже управляли люди. Сомневаюсь, что хоть кто-то продолжал механически исполнять свой долг в последние отпущенные ему мгновения.

— Поразительно, — заметил я.

Четыре минуты. Все, что у нас было.

Бесконечное мгновение оборвалось, и я готов был действовать.

— Да. Но есть и отрицательные моменты. Теоретически те же самые кри могут сообщить копам, нарушал ли ты скоростной режим при возвращении из магазина.

— Дети, — сказал я. — Джин?

Она растерянно смотрела на меня. Снаружи, с игровой площадки, не доносилось ни звука.

— Ну уж это вряд ли, — усомнился я.

Я распорядился:

— Еще как могут, — сказал Лука. — Во многих местах в машинах уже используют такие чипы, чтоб оплатить проезд по платной дороге или мосту, к примеру, на Е-Зет в Нью-Йорке, где электронный пропуск крепится на лобовое стекло. Им всего-то и остается, что вычислить твою среднюю скорость на пути следования из пункта А в пункт Б и выписать тебе штрафную квитанцию, если ехал слишком быстро. Большой Брат должен наблюдать за тобой, и если даже сейчас этого нет, то скоро будет.

— Иди на площадку. Всех детей, живущих на ближайших улицах, отправь по домам. Остальных — в подвал.

— В подвал? — Она взглянула на меня с недоумением. Грязное место, даже под склад его больше не использовали.

— Откуда ты так много знаешь об этих самых чипах? — спросил я.

— Лучшее укрытие, какое у нас есть. — Я хлопнул в ладоши. — Пошли! Все! Вперед, вперед!

— Изучал в колледже, читал разные журналы по электронике, — ответил Лука. — Просто раньше не доводилось видеть такие маленькие. — И он снова принялся разглядывать стеклянное зернышко.

Откуда взялась у меня эта внезапная власть? Я спрашивал себя снова и снова, но не находил ответа. А потом я перестал об этом думать, потому что стало незачем. Дело уже сдвинулось с мертвой точки, и мне надо было просто продолжать держаться так же. Ответственность. Это как мельничный жернов на шее.

Учителя побежали прочь из комнаты. Кроме старого Макина. Он остался сидеть, потерянно моргая, стариковские глаза были полны слез.

«Интересно, почему у отца в рюкзаке оказалось целых десять таких устройств? — подумал я. — Возможно, они имеют какое-то отношение к копиям лошадиных паспортов».

Я знал, что должен делать. Подошел к нему и коснулся его руки:

— А может, та черная штуковина и есть сканер? — предположил я.

— Джордж!

Он уставился на меня.

Лука поднес его к чипу, нажал на кнопку. Красный огонек вспыхнул ненадолго, затем выключился, как и прежде.

— Идите домой, Джордж. Побудьте с женой.

— Сомневаюсь, потому как здесь вроде бы нет считывающего устройства, — сказал Лука. — Могу, если хочешь, поспрашивать ребят из клуба любителей электроники.

— Я…

Он, конечно, хотел, но долг диктовал ему иной путь. Я освободил его.

— Клуба любителей электроники? — удивился я.

— У нас все будет хорошо, сэр, — сказал я. — Просто идите. Вы заслужили… — Я запнулся.

— Да. Туда в основном ходят подростки. Делают всяких там роботов, радиоуправляемые машинки и прочее. Собираются по пятницам в местном молодежном клубе, в Вайкомб. Я иногда прихожу, помогаю им.

Он кивнул и встал.

— Спасибо, Пол, — вот и все, что он сказал.

«Отдать ему это загадочное устройство или нет? — раздумывал я. — А может, лучше передать в полицию вместе с деньгами?»

Он стоял, опустив голову, и не мог взглянуть мне в глаза, но, выйдя из комнаты, побежал — поразительно быстро для человека его лет.

А секундой позже бежал и я.

— Ладно, — сказал я. — Поспрашивай в клубе, может, кто и знает, что это такое. И захвати стеклянные зернышки, вдруг они как-то связаны.

* * *

Туннель, еще туннель и еще… Без конца. Низкие кирпичные арки плывут и плывут над головами. Ярд за ярдом выступая из тьмы, надвигаясь на нас, проплывая над нами и снова отступая во тьму.

— Сделаем, — с улыбкой сказал Лука. — Там любят интересные задачки. А можно их распатронить?

Все то же, снова и снова.

— Пол! — Голос Джин не громче шепота. — Куда мы направляемся?

— Ну, наверное, — ответил я. — Но только чтоб вернули в собранном виде.

— Не знаю, — отвечаю я, а потом вспоминаю, что должен, должен знать. — Пока еще. — Я думаю. — Скоро будет галерея, или пристань, или еще что-нибудь.

— И что тогда?

— Сделаем, — повторил он. — Тогда заберу их прямо сегодня. А завтра с утра дам знать, если что выясним.

Страшно хочется крикнуть: «Откуда мне знать?!», но конечно же я не могу.

— Мы посмотрим, Джин. Там может быть рыба.



Конечно, не стану биться об заклад. Крысы в туннелях? Есть ли они в старых угольных копях? Они везде, правда?

Я высадил Луку и Бетси в Хай-Вайкомб, а сам поехал проведать бабушку.

Подумаем о еде позже, говорю сам себе. Пока что мы под землей, здесь относительно безопасно.

Безопасно? Где безопасно?

Ее комната в доме престарелых в Варвике являла собой микрокосм моих детских воспоминаний. На стене над кроватью висела акварель девятнадцатого века с изображением мальчика, кормящего цыплят, прежде она занимала почетное место в гостиной, над камином. На старинном сундуке, который раньше стоял в спальне дедушки и бабушки, выстроились в ряд фотографии в серебряных рамочках, фарфоровые горшочки и прочие мелочи. На стене гобелен с изображением королевы в коронационном наряде, тоже в раме, соседствовал с расписанной от руки тарелочкой, которую я подарил им на рубиновую свадьбу.

Запрещаю себе так думать. Может, это и бессмысленно — отодвигать неминуемое, но что еще можно сделать? Просто остановиться и ждать смерти, ждать, пока яд не просочится сюда — в копи, в канал? Нет. Я не могу. Не только ради других, но и ради себя. Как только я остановлюсь, начну думать об Ане. А я не должен. Не должен.

* * *

Каждый предмет был так знаком. Вот только бабушку я не узнавал. Для меня она была незнакомкой, как и я для нее.

Аня была… ну, конечно, Аня была моей подружкой. Вы должны были уже догадаться. Разумеется, и гораздо большим тоже. «Подружка» — звучит как-то обыденно и по-детски. И вообще, все было не так.

— Привет, ба, — сказал я. Наклонился и поцеловал ее в лоб.

Мы не были женаты или помолвлены. Даже не говорили на эту тему. Даже не жили вместе, хотя об этом как раз заговаривали. Просто не могли выбрать, где именно будем жить. Ее тесная квартирка, моя тесная квартирка или какое-то новое место.

Она подняла на меня глаза, на миг в них, как показалось, промелькнуло узнавание, и промолчала. Медсестра говорила, что иногда она могла болтать целыми днями, а потом вдруг замолкала и не произносила ни слова. Сам я вот уже несколько недель не слышал ее голоса.

Впервые я увидел ее в баре в центре города, недалеко от ее работы, — подошел, заговорил, конечно, но не думал, что у меня есть хоть какой-то шанс. Она была блондинкой с голубыми глазами — классическая красавица. Но я ей понравился. Больше чем просто «понравился», как оказалось.

В странах Восточного блока полно подобных красоток. Бог знает почему. Я однажды пошутил: если все полячки похожи на нее, неудивительно, что Польшу постоянно захватывают. Как сейчас помню, она поколотила меня подушкой. Но при этом хохотала.

— Как себя чувствуешь? — спросил я. — Смотрела скачки по телевизору? И королеву?

Она не была тупой блондинкой. Она была полячкой, студенткой. Взрослой студенткой, надо добавить. Двадцати восьми лет — на два года старше меня. А я был учителем. У нее уже была степень, полученная в Польше. Английская литература. Она могла отстоять свое мнение в любой дискуссии о поэзии. И это было здорово. Нам было о чем поговорить. Ките и Джон Донн, Уилфред Оуэн (ее любимец) и Р. С. Томас (мой). В Манчестерском университете она изучала бизнес.

Ответа не последовало, как и признака того, что она понимает. Ясно, что сегодня не ее день.

К началу событий мы уже были вместе около года. Примерно столько же, плюс-минус, я преподавал в школе. В хорошей небольшой школе в пригороде, с маленькими классами, — теплое местечко для учителя. У меня были работа и Аня. Я был так счастлив. Дьявольски счастлив. Следовало бы знать, что так не может продолжаться долго.

В это время Аня должна была быть на работе. На последнем курсе было два или три свободных дня в неделю, поэтому она устроилась в офис, чтобы самой платить по счетам. В самом центре города. Фактически в эпицентре взрыва, как я догадался. У нее не было ни шанса. Я сказал себе, что все произошло очень быстро.

Принять решение поместить ее в дом престарелых было одновременно и трудно, и легко. Я понимал, видел, что она теряет память, но приписывал это возрасту. Один раз со мной связались из полиции, сообщили, что нашли ее блуждающей по улицам в розовой ночной рубашке и домашних тапочках. Они отвезли ее в больницу. И вот после всех анализов и визитов к невропатологам предварительный диагноз подтвердился — болезнь Альцгеймера. Софи решила снять с себя всю ответственность по уходу, что и понятно — у нее было полно своих проблем. Я нанял сиделку с проживанием, чтоб присматривала за бабушкой в ее собственном доме. Мне страшно не хотелось отдавать ее в дом престарелых, полный старух и стариков, которые весь день просиживают в большой комнате и смотрят в пол.

* * *

Как-то раз мне пришлось провести с ней весь вечер, и она страшно возбудилась и разволновалась. Похоже, она не понимала, кто я такой, и непрерывно обвиняла в том, что я украл ее обручальное кольцо. Мне было еще тяжелей, чем ей, но больше всего была огорчена сиделка.

Сторож, мистер Раттлер, с трудом открыл дверь подвала и заковылял прочь.

Никогда больше его не видел. Ну, можно сказать, видел, но ни за что не опознал бы его, если бы не обувь. Старые коричневые башмаки. Он никогда не носил ничего другого. Это было все, что от него осталось.

Бедная девушка окончательно изнемогла от всех этих выходок и тяжкой ноши, которую на себя взвалила. Рыдая, она заявила, что уходит, а потом поведала мне, на что теперь похожа жизнь бабушки. Прежде всего она совершенно одинока. Держать ее в пустом доме нехорошо, никому от этого не легче, и уж особенно — старушке. И вот на следующий день я договорился о переезде бабушки в дом престарелых, где ей будет обеспечен постоянный и надлежащий уход. А потом продал ее дом, чтобы за это заплатить.

Он заковылял прочь. Я понятия не имел, куда он направляется. Меня заботили куда более важные вещи.

Мы согнали детей вниз и захлопнули за собой дверь.

Было это два с половиной года назад, деньги подходили к концу. Страшно даже было думать о том, что произойдет, проживи она долго.

— Всем лечь, — крикнул я, заглушая испуганную болтовню. Затем еще раз, громче: — Лечь на пол. Всем до единого. Закройте глаза. Зажмите руками уши и откройте рты.

Насколько я помню, именно так надо готовиться к взрыву. В свое время я смотрел старые фильмы о войне.

Как обычно, по вечерам она сидела у себя в комнате, где были включены все лампы. Она не любила темноты и настояла на том, чтобы свет горел и днем и ночью. И этим летним днем солнце все еще ярко светило в ее выходящее на запад окно, но она, словно не замечая этого, не желала выключать электричество.

— Пол… — У Джин было испуганное лицо. На десять лет старше меня, знающая и привлекательная, сейчас она выглядела немногим взрослее детей.

Я подумал — а как же выгляжу я?

Я уселся в кресле напротив, взял ее за руку. Она смотрела мне в лицо пустым взглядом. Я погладил ее по руке, улыбнулся. А потом начал думать, что только напрасно трачу время.

— Да?

— Что мы собираемся делать? — спросила она.

— Бабуля, — осторожно начал я, — я пришел спросить тебя о Питере. Помнишь своего сына Питера?

— Лечь, — ответил я ей, и сам устроился на полу. — Если мы…

И тут ударила бомба.

Она продолжала смотреть сквозь меня, словно ничего не слышала.

Вспыхнул ослепительный свет, очертив дверь наверху лестницы. Я быстро отвел взгляд. Кто-то закричал — и зря, времени на крик не было.

Жар, равный жару солнца, пожирал — сожрал — центр Манчестера. Башня Си-ай-эс, «Арндейл», отель «Лори» — все исчезло. И Аня. И Аня тоже, вместе со всем прочим.

— Твой сын Питер, — повторил я. — Он женился на девушке по имени Триша. Помнишь? И у них родился маленький мальчик, назвали его Нед. Помнишь Неда? Ты за ним присматривала.

Затем донесся отдаленный грохот. Звук приближался. Звук и взрывная волна.

И тут вдруг она улыбнулась и произнесла тихо, но отчетливо:

— Зажать уши! Рты открыть! Зажмурить глаза!

— Нед, — сказала она. — Мой маленький Нед.

И тут, когда я последовал собственному совету, взрывная волна накрыла школу.

Голос ее ничуть не изменился, и я вдруг страшно разволновался.

* * *

— Да, — кивнул я. — Твой маленький Нед, бабуля. Это я. Я здесь.

Я почти забыл, что нахожусь в туннеле. Картинка завораживала, как визуальные эффекты, вроде движущихся фракталов, за которыми вы могли наблюдать на экране компьютера, или цветных узоров, которые компьютер создавал, когда проигрывал CD с музыкой.

Она так и впилась глазами мне в лицо.

Могли наблюдать на экране. Компьютер создавал. Проигрывал CD. Теперь все — в прошедшем времени. Я должен был свыкнуться с этой мыслью. Только прошедшее время.

Эйнштейна однажды спросили, какое оружие будут использовать в третьей мировой. Он ответил, что не знает, но оружием четвертой мировой станут дубинки и камни.

Если через сотню лет кто-то еще будет жить на Земле и прочтет эти строки, поймет ли он, о чем я говорю? Столько понятий я использую как данность, а они ничего не будут значить для выживших: ориентиры и вехи давно ушедшего мира.

Боже, через сотню лет смогут ли они читать?

Мы часто обсуждали это в учительской, но нас волновала другая причина упадка литературы: дети стали играть на приставках и рыскать по порносайтам. Чтение? Кому оно нужно, если ты можешь стать богатым и знаменитым, продемонстрировав свой член в телевизионном реалити-шоу?

Старик Байерскоф, преподаватель истории, — он говорил, что это закат капитализма и умный ход, чтобы рабочий класс занял подобающее ему место. В минувшие времена ты не мог получить образование, будучи бедным. А теперь? Теперь они убеждают вас, что образование — для гомиков. Книги? Мозги? Да хрен с ними! Просто напейся или ширнись — и развлекайся. И если ты все время счастлив, покорен и глуп, то действительно думаешь, что это лучший путь в жизни.

Снова прошедшее время. Байерскоф тоже. Он собирался в отставку и жил неподалеку, совсем как Макин, но и не думал убегать. Его жена умерла несколько лет назад. А он погиб в школе. Не из-за взрыва, но после него, когда…

* * *

— Пол! Пол, проснись!

Аня трясла меня. Я, должно быть, проспал звонок будильника. Но тогда это она опоздала, не так ли? Она должна была встать и уйти раньше меня. Ни один из нас не мог позволить себе дом в деревушке, где находилась школа, но я жил ближе к ней, чем к центру города.

— Пол!

Отчаяние, ужас. Я чувствовал дым. Это не будильник. Пожар. Дом горел.

— Пол!

— Нед, — повторила она.

Это не Анин голос. Чей же? Дом подожгла бомба. Нет. Бомба. И я вспомнил, где я, а Аня…

— Пол!

Я не был уверен, вспоминает ли она прошлое, узнает ли меня.