– Так лучше будет, Варь. Ты просто поверь мне, и все. Да, так лучше будет…
Констебль Дин Фотерджил знал, что в тот момент, когда в патрульной машине вас только двое, при желании всегда можно спрятаться. Во всяком случае, на время. Можно растянуть на пару часиков перерыв на ужин, если днем не удалось как следует поспать. Конечно, когда ввели рации, стало несколько сложнее, но, даже если начальству известно, где ты находишься, оно все равно тебя не видит. По крайней мере, пока. Поэтому очень быстро полицейские сообразили — если ты передвигаешься, кажется, что ты занят. Из кафе к палатке с кебабом на боковой улочке. Полчасика с газеткой в одном месте, перерыв от тяжелой работы в другом. Но все это, разумеется, касалось только спокойных ночей.
Она по его голосу почувствовала – что-то не так. Но спрашивать не стала. И без того все было понятно, что ж… Какая мать захочет, чтобы ее единственный сын женился на детдомовке? Сын, которого она одна растила? И видела в мечтах совсем другую невестку, которая из хорошей семьи, например?
В ночь же на субботу, как правило, всегда что-то случалось.
– А жить мы где будем, Гриш? – перевела она разговор на другую тему. – Квартиру снимем, да?
– Нет… Мы у моей бабушки будем жить. Она будет рада, она любит меня… И тебя полюбит, я знаю. Она сразу меня к себе звала, когда я от мамы ушел…
В четверть второго ночи, когда раздался вызов, Фотерджил и констебль Полина Колфилд находились возле телевизионного центра.
– Как это – от мамы ушел? А куда?
– В студенческое общежитие.
– А…
— Звонил какой-то мужчина из Глазго, сказал, что к нему сегодня днем должна была приехать сестра, но она так и не появилась. Ей за шестьдесят, живет одна, он не может с ней связаться, а нам не звонил, потому что не хотел беспокоить, и так далее. Если у вас свободная минутка, съездите и проверьте, ладно, Дин? Я знаю, что вы с Полиной сидите без дела, читаете газеты.
– Так надо было, Варь. Я сам так решил. Мама меня не отпускала, но я все равно ушел. И не спрашивай почему… Просто так лучше и мне, и маме.
– Хорошо, я не буду спрашивать…
— На самом деле мы занимаемся ссорой возле метро «Уайт Сити», Скип.
— Я-то тебе поверю. А другие — нет. Я перешлю все данные на терминал.
Как только информация появилась на экране терминала мобильной передачи данных, Колфилд развернула «опель-астру» в противоположную сторону.
Фотерджил покачал головой.
— Спорим на пять фунтов, что она просто забыла о том, что собиралась к брату, — сказал он.
— Ты хороший слушатель, — признался он.
Он поднял фонарь и посветил по всему подвалу, потом, когда мальчик сощурился и отвернулся, опустил его.
— Я знаю, что тебе страшно, поэтому ты наверняка будешь слушать, но я могу распознать, когда люди действительно слышат то, что им говорят, а когда нет. Я много повидал на своем веку, это очень утомляет. Люди просто сидят и пропускают все твои слова мимо ушей. Ничего не слышат. Я вижу, что тебе очень тяжело. Конечно, тяжело. Нелегко слышать то, что я тебе говорю. Просто сидеть, слушать все эти ужасные вещи — и молчать. Может, ты хочешь что-нибудь сказать? Можешь говорить… Я знаю, тебе, наверное, понадобится время, чтобы все осознать. Это естественно. Я оставлю тебя ненадолго одного, но сперва хочу, чтобы ты кое-что понял. Я бы ничего этого тебе не говорил, если бы считал, что ты не сможешь понять. Ясно? Если бы не считал, что ты достаточно взрослый и сообразительный. Я прекрасно знаю, какой ты умный. Поэтому я все тщательно обдумал и решил, что ты уж точно сможешь переварить информацию. И понять. Не то чтобы ты понял все, потому что это лишь фрагменты — я уверен, ты понимаешь, о каких фрагментах я говорю, — и это настолько за пределами того, что ты и я, да и вообще обычные люди воспринимают как норму, что слово «понимание» здесь не вполне уместно.
Разве мое решение не справедливо? Просто кивни, если ты согласен с тем, что я говорю… Хорошо.
Поскольку ты не считаешь, что я получаю от этого хоть малейшее удовольствие, тогда ладно. Ты же знаешь, я не хочу тебя мучить, верно? Я имею в виду, что это не та причина, по которой я это делаю. Я уже причинил тебе достаточно боли — я отлично это осознаю. Я имею в виду все то, через что тебе пришлось пройти в той квартире. Я просто хочу, чтобы ты понял — мотивация моих откровений… пристойная.
Просто ты обязан знать такие вещи. Потому что незнание гораздо страшнее. Потому что в какой-то момент ты с этим примиришься и со временем станешь намного богаче. Понимаешь?
Иногда осознание того, на что способны те, кого ты любишь, — ужасная ноша. Но незнание в тысячи раз хуже.
– Не обижайся, ладно? Я думаю, ты сама со временем все поймешь. Я не из тех людей, которые говорят о матери плохо. Как бы ни складывались отношения, о матери все равно плохо говорить нельзя. Лучше уйти и жить так, как считаешь нужным…
Он опустился на корточки, когда услышал сопение и шевеление в углу, в который забился мальчик.
– Да я не обижаюсь, что ты… Разве я умею на тебя обижаться? Я только любить умею…
— Пожалуйста, не плачь. Я действительно не хотел, чтобы ты расплакался. Извини. Я подожду, пока ты немного успокоишься. Мне сейчас лучше уйти, да?
– Да, я знаю. Умеешь. Мне твоя любовь очень нужна. И я тебя люблю, ты же знаешь… И поэтому все у нас будет хорошо, Варь.
– Конечно… Конечно, все у нас будет хорошо! Я так счастлива, Гриш!
Он двинулся к двери. Потом снова остановился.
Потом, ночью, она все никак не могла заснуть, раздумывала над словами Гриши о маме. Надо же, взял и ушел из дома, жил в общежитии… Как это можно вообще, имея в наличии маму, от этой мамы взять и уйти? Странно… Очень все странно и непонятно. Хотя Гриша сказал: ты все сама поймешь со временем.
Ну и ладно. Со временем так со временем. Все равно это время будет счастливым, она в этом нисколько не сомневалась. Лишь бы удалось все и сразу – и женой быть, и студенткой пединститута…
— Я уверен, кое-что можно простить. И ты простишь. Возможно, не меня, и уж точно не все. Но кое-что: те вещи, те наименее ужасные вещи мы совершили не на пустом месте. Я знаю, сейчас ты не сможешь этого понять — сейчас тебе хочется лишь кричать и биться в истерике. Но клянусь тебе, у наших поступков были очень веские основания.
Через два месяца они расписались. Буднично, без торжества. Свидетелями в загсе были Юлька и Данька, и еще детдомовские их поздравить пришли, и ребята из Гришиной группы. Расположились в парке на полянке, устроили пикник с шампанским и бутербродами. Она была счастлива и все время смеялась и теребила Юльку.
Хочешь орать? Ори — без проблем. Никто не услышит. Поэтому я и снял скотч. Честно сказать, я пойму, если ты начнешь орать. Хочешь что-нибудь разбить? Хочешь вышибить мне мозги? Хочешь, чтобы я просто убрался?
– Ну чего ты такая грустная, ну улыбнись! И у вас с Данькой все будет, вот увидишь!
На что Юлька ей ответила вдруг довольно сердито:
Несколько минут он молчал, потом поднял фонарь и поднес огонь к лицу мальчика.
– Нет уж, у меня так не будет! Я настоящую свадьбу хочу – с платьем, с куклой на машине, с гостями в дорогом ресторане! Ну что это за свадьба – в парке на полянке?
– Да не в платье же дело, Юль… И не в машине с куклой…
— Знаешь, а ты всерьез подумай о том, чтобы покричать. Тебе станет легче. Спусти пар.
– Ну кому как! А мне кажется, что это неуважение к женщине, чтобы вот так, без свадьбы!
– Какое еще неуважение? Это любовь, Юль… Ты же знаешь, как мы…
Он направил свет фонаря на себя, оперся подбородком о стекло и на время задумался.
– Знаю, знаю! Они были вместе в горе и радости и умерли в один день, да?
— Ладно. Возможно, я переоценил, сколько из сказанного мной ты сможешь понять. Я знаю, что информации до черта. Много чего… переваривать. Прежде чем я уйду, может, вкратце повторить основные моменты? Я постараюсь изложить их более доступным языком. А это мысль, как считаешь?
– Ну да…
– А свадьба что, вам помешала бы? И вообще, он даже матери своей не сказал, что женился… Это обстоятельство тебя не смущает?
Люк?..
– Так мы завтра к его маме пойдем…
– Ага, вот то-то она обрадуется! Сынок на собственную свадьбу не позвал! Она на тебе за это еще отыграется, помяни мое слово!
– Ой, Юль, перестань… Я и сама ужасно волнуюсь, как это знакомство пройдет…
– Да я-то перестану… Да и ты давай не дрейфь! В конце концов, это его мать и его решение на свадьбу ее не звать, вот пусть сам во всем этом и разбирается! А ты сиди да помалкивай. Ты законная жена, перед твоим носом дверь не захлопнешь. Ничего, Варька, не бойся… Прорвешься как-нибудь…
Веселье прекратилось, когда Колфилд заметила разбитое окно. Минут десять они стучали, потом Фотерджил открыл боковые ворота и они обошли дом сзади.
Она все равно боялась. Тряслась как осиновый лист. И еще больше испугалась, когда вживую увидела свою свекровь, Викторию Николаевну. И чуть не умерла во время повисшей неловкой паузы, когда Гриша произнес решительно:
– Это моя мама, Виктория Николаевна, познакомься! А это моя жена, мам, ее зовут Варя! Мы с ней расписались вчера!
Он заглянул внутрь, пока Колфилд пошла назад к машине за перчатками, фонариком и их полицейскими дубинками.
Гришина мама молчала. Смотрела на нее так, будто была оскорблена до глубины души. Не тем оскорблена, что сын не позвал на свадьбу, а именно ее, Вариным, присутствием. Потом повернулась, вышла из комнаты на кухню, и вскоре оттуда послышался грохот – разбилось что-то. Гриша вздохнул, сжал ее ледяные пальцы в ладони – не бойся, мол, я с тобой.
— Может, лучше дождаться подкрепления, — предложил Фотерджил.
Вскоре Виктория Николаевна вернулась в комнату. Лица на ней не было. То есть оно было, конечно, но будто все внутрь ушло: глаза стали узкими щелочками, губы подтянулись маленькой скобкой, и даже щеки будто ввалились и вмиг одрябли. Была такая видная красивая женщина, и вдруг…
– Это ты мне назло сделал, да? – резко спросила у сына Виктория Николаевна, чуть махнув ладонью в сторону Вари. – Что ты мне хочешь доказать, что? По-твоему, я плохая мать и зла тебе желаю? Надо было таким глупым способом доказывать что-то, да?
— Ради бога, Дин.
– Мам… Ну не начинай, а? – убитым голосом произнес Гриша. – Прошу тебя, пожалуйста… Варя и без того тебя боится…
Колфилд просунула руку в окно, пошарила, пока не нащупала замок. И прежде чем она успела открыть дверь, мимо нее пулей промчался кот и исчез внутри дома.
– Ой, да какое мне дело до твоей Вари, господи! Если ты сам захотел испортить себе жизнь, при чем тут я? Если тебе так нравится, что я могу сделать? Каждый сам выбирает, как ему жить… Ты вон уже выбрал… – снова небрежно махнула она ладонью в сторону Вари. – А если выбрал, что мне еще остается? Я мать, я все от тебя приму… Пусть будет Варя, что ж. Тебе жить, сынок. Но только не на моих глазах, потому что мне больно все это видеть… Ты сам выбрал, сам… Назло мне…
Варя слушала свою свекровь и со страху никак не могла сообразить – о чем это она? О каком таком выборе? Потом вдруг поняла – это она о том, что ее невестка всего лишь детдомовка… Видимо, Гришина мама давно уже знала о ней… Знала и всячески протестовала против этого выбора. А может, потому и Гриша из дому ушел? Из-за нее? Но это ведь ужасно, если так…
— Господи…
Потом, позже Гриша развеял ее сомнения. Сказал, что вовсе не из-за нее от мамы ушел. То есть не только из-за нее. Просто у мамы характер такой – исключительно собственнический. Она и его, сына, рассматривала как свою собственность, которую нужно любить, конечно же, но и которой нужно правильно управлять. То есть образцово-показательно исполнять материнский долг. Вывести сына в люди и гордиться этим. И еще что-то он ей объяснял – она до конца так и не поняла… Да и как понять, если собственного опыта общения с родной матерью нет? Матери нет, стало быть, и опыта нет…
Зато Гришина бабушка Татьяна Викторовна приняла ее с радостью. Квартирка у нее была маленькая, двухкомнатная полуторка, но им хватало. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.
Она шагнула в темную кухню и позвала хозяйку. Фотерджил позвал громче. Потом они постояли, прислушиваясь. Если в доме кто-то и находился из тех, кого там быть не должно, они могли поспорить, что уловили бы какое-то движение, даже если этот кто-то и старался бы быть незаметным. Колфилд нащупала выключатель, включила свет, и они прошли дальше. На сушке аккуратно была расставлена посуда. На полу стояла практически пустая миска, а кот терся головой о дверцы буфета.
Через год у них родилась Даша, и пришлось взять академический отпуск в институте. Татьяна Викторовна предложила было свои услуги, мол, будет возиться с правнучкой, но им с Гришей жалко ее стало – старенькая уже, тяжело ей будет.
Колфилд наклонилась.
Виктория Николаевна пришла глянуть на внучку, принесла подарки. Гриши в тот вечер дома не оказалось – халтурку взял на работе. Варя с удивлением наблюдала, как обрадовалась ее приходу Татьяна Викторовна, как засуетилась накрыть на стол, как взглядывала на дочь не то чтобы с испугом, но с некоторым извинительным подобострастием, будто виновата была в чем перед ней… А может, в том виновата, что их с Гришей у себя пригрела – родной дочери наперекор? А когда Виктория Николаевна ушла, вдруг заплакала:
– Ну в кого она у меня такая, не пойму… Ведь к сыну с невесткой пришла, к внучке родной, а будто к чужим людям… Ты уж не серчай на нее, Варенька, такая она у нас… Единственная моя доченька. Живет, будто сама себе не рада. И все равно я ее люблю, я ж мать ей…
— Ш-ш, все хорошо.
Когда Даше исполнилось два года, Варя вернулась в институт. Проучилась до третьего курса и снова взяла академический – вторая беременность протекала тяжело, с осложнениями. Но, слава богу, Мишка родился здоровеньким. Такое было счастье смотреть на Гришу, когда принесли Мишку из роддома! И Даша радовалась братику, а бабушка Татьяна Викторовна, та вообще заплакала, запричитала тихо:
— Это ты мне или коту? — Фотерджил выдавил улыбку, но его голос звучал громче, чем обычно.
– Молодцы вы какие, ребятки… Такая любовь промеж вас, прямо сердце радуется… И еще рожайте, не останавливайтесь! Вон какие у вас деточки славные получаются! А что материально трудно, так это все образуется со временем… Как говорится, Господь ребенка дает, Господь и на ребенка дает!
Они вышли из кухни и оказались в длинном узком коридоре, который заканчивался входной дверью. Через маленькие грязные фрамуги над дверью проникал свет от уличных фонарей, сбоку виднелась лестница. Справа было две двери. Открыв их, они одновременно включили свет в маленькой гостиной и столовой.
Да, все было хорошо тогда… Очень хорошо. Даже института не жалко было, подумаешь, институт! Все равно когда-нибудь его окончит. Семья важнее. Вон даже Виктория Николаевна начала чаще к ним захаживать и вроде «отмякла душой», как выразилась однажды Татьяна Викторовна. Не знала она тогда, что ничего подобного с душой ее дочери не происходило, что все плохое было еще впереди…
А главное, так быстро, так страшно все обернулось! Исчезло в один миг! Не стало рядом ни Гриши, ни бабушки Татьяны Викторовны, ни крыши над головой…
— Дин?
– Мам… Ты чего? Я с тобой разговариваю, а ты не слышишь… – очнулась она, услышав обиженный голосок Даши.
– Прости, доченька, я задумалась! Что ты мне хотела сказать?
Фотерджил просунул голову в дверь и проследил за взглядом Колфилд. Обеденный стол был накрыт к завтраку: пустой стакан, ложка и салфетка, в миске — хлопья, уже покрывшиеся липкой пленкой.
– Да ничего… Просто мультик давно кончился. А ты не видишь. Сидишь такая… Будто тебя нет вообще.
– Да вот же она я, что ты придумываешь! Сейчас спать будем укладываться.
— Пошли…
– Не буду спать, не буду… – захныкал Мишка.
– Почему, сынок? Я ж тебе песенку спою, как всегда!
На стенах вдоль лестницы висели акварели и грамоты в рамках, наверху на маленьком столике вокруг большой корзины с сухими цветами стояли фотографии. К запаху ванили и апельсина примешивался еще какой-то запах. Резкий и насыщенный.
– Не хочу, не буду…
– Да что с тобой такое, сынок?
Они зажгли свет, заглянули в ванную комнату и в пустую спальню, потом медленно направились к запертой двери единственной оставшейся неосмотренной комнаты.
Ощупала его лоб, и сердце ушло в пятки: горячий, как печка! Как же она раньше этого не углядела? И глазки капризные, простудные. Что же делать теперь? Даже врача вызвать некуда… Участковый ведь не пойдет, у них прописки нет. Хотя, говорят, обязаны приходить по месту фактического проживания… Но его ж надо утром вызывать! А вдруг ночью совсем ребенку плохо будет?
И в аптеку за детским жаропонижающим уже поздно идти, разве только в дежурную… А может, «Скорую» вызвать? Только надо сначала температуру померить…
— Тебе когда-нибудь приходилось видеть труп, Дин? — спросила Колфилд.
В суматоху мыслей ножом врезался дверной звонок – вот оно, началось. Квартирная хозяйка пришла. Сейчас выгонять будет. Может, и «Скорую» не позволит для Мишки вызвать. Так давеча и сказала – никаких больше отсрочек, все… Хоть земля тресни, хоть небо на голову упади…
Накаркала хозяйка, наверное. Вот земля для них и треснула. И небо на голову упало. И живи во всем этом как хочешь.
— Брось, она может быть, где угодно. Она могла куда-нибудь уехать, никого не предупредив…
Гриша, Гриша, как же так-то? Не видишь, не знаешь… Вон даже ответить на твое письмо теперь не смогу, чтобы сообщить новый адрес… Да и где он, их новый адрес? Храм Вознесения на Троицкой улице, для проживающей в нем Варваре с двумя детьми?
– Даш, посиди с Мишей, я дверь открою…
— Дин?
Подошла на ватных ногах к двери, глянула в глазок. Нет, вроде там не хозяйка… Другая какая-то женщина, незнакомая. Соседка, что ли?
Фотерджил покачал головой. Снял фуражку и поднес рукав ко лбу.
Не снимая цепочки, повернула рычажок замка, чуть приоткрыла дверь, спросила испуганно:
– Вам кого? Вы дверью ошиблись, наверное?
— Все в порядке? Просто успокойся и ничего не трогай.
– Нет, я не ошиблась… Вы же Варвара Покровская, верно?
– Да, это я…
Запах стал еще сильнее, когда они открыли дверь. Им был пропитан воздух, который они вдохнули, прежде чем Колфилд включила свет.
– Тогда это вам… Вот, письмо… Вы потеряли, наверное. В скверике около школы. Оно нераспечатанным было, вот я и подумала…
– Ой, правда? Вы письмо нашли? – сбросив цепочку, с готовностью распахнула дверь Варя.
— Вот черт!..
Женщина стояла за дверью, одной рукой протягивая ей конверт и варежку, другой придерживая собаку на поводке. Варя взяла конверт, прижала его к губам, потом так же нервно прижала его к груди, с благодарностью взглянув на женщину.
– Ой, спасибо вам больше… Спасибо… Даже не знаю, как вас благодарить! Да вы заходите, заходите, пожалуйста!
Она отбросила пуховое одеяло на пол, а ее ночная сорочка обнажила бледные, чисто выбритые икры. Одна рука, откинутая в сторону, свешивалась с постели, а другая была прижата к телу, тонкие пальцы сжимали простыню.
– Ну что вы, я же с собакой… Да и в прихожей натопчу… Мотя, стой, куда ты?! Назад, Мотя! Как это он поводок у меня из рук вырвал… Не углядела…
Женщина перешагнула порог, а собака Мотя уже пробежала в комнату, откуда послышался восторженный визг детей. Видимо, этого визга испугавшись, Мотя притрусил обратно в прихожую, встал у ног женщины, виновато виляя хвостом.
С прикроватной тумбочки была сброшена лампа. Рядом на ковре валялся роман в мягком переплете.
– Как тебе не стыдно, Мотя! Смотри, какие грязные следы на линолеуме оставил! Мне стыдно за тебя, честное слово, ужасно стыдно!
Дети уже прибежали в прихожую, и Даша осведомилась вежливо:
— Дин, как ты?
– А можно нам ее погладить, тетенька? Ее Мотей зовут, да?
– Не ее, а его… Это мальчик, деточка. Как видишь, довольно непослушный. Хотя по возрасту уже старичок… Такой вот проказливый…
Фотерджил оглянулся и посмотрел туда, где на туалетном столике стояли фотографии. На многих из них была запечатлена одна и та же женщина: сначала молодая девушка, волосы которой были собраны в черную копну, затем прически и цвет волос менялись. Наконец волосы поседели и поредели, а сама женщина стала увядать и сморщиваться. Фотерджил догадался, что на этих снимках та женщина, которая лежит, скрючившись, в подушках в нескольких метрах от него.
– А как вас зовут, можно спросить? – все еще прижимая к груди письмо, тихо спросила Варя.
– Лидия Васильевна.
Кот последовал с ними наверх. Колфилд нагнулась, когда он пробирался мимо нее, но опоздала — он уже запрыгнул на матрас, стал тереться о ноги мертвой женщины и громко мурлыкать.
– А я вас вспомнила, да… Я сегодня из храма выходила, и вы мимо шли… С собакой…
— Черт…
– Ах да… То-то я думаю, отчего мне ваше лицо знакомым показалось?
Фотерджил взглянул на женщину на кровати. Ее лицо было того же цвета, что и белая простыня под ней.
– Спасибо, спасибо вам, Лидия Васильевна! Вы даже не представляете, что значит для меня это письмо!
– Отчего же не представляю? Как раз и представляю, судя по обратному адресу. Потому мы с Мотей и решили его отнести. А теперь нам пора идти… Идем, Мотя, идем… Все вам доброго, до свидания…
— Моя мама последние два месяца жила в пансионате, — сказал он. — Там пахло примерно так же.
Лидия Васильевна уже повернулась к двери, но та вдруг сама открылась, явив удивленное и в то же время очень суровое лицо квартирной хозяйки.
– Что здесь происходит, Варвара? – спросила она сердито, входя в прихожую и оттеснив растерявшуюся Лидию Васильевну. – Почему посторонних в квартиру пускаешь? Ты же говорила, у тебя нет ни близких знакомых, ни родственников! Да еще и с собакой! Утром новые жильцы должны прийти, а в квартире псиной будет вонять! Что это такое, Варвара?
Он протянул было руку к кровати, но замер и понимающе кивнул, когда Колфилд повторила свое предупреждение ничего не трогать.
– Даша, возьми Мишу, идите в комнату… – тихо попросила Варя, и дети послушно ушли, будто понимали, какая их матери предстоит экзекуция.
– Что это такое, Варвара, я тебя спрашиваю? – уже более грозно спросила женщина.
— Воняет, как в комнате у моей мамочки.
– Да я вам сейчас все объясню, Анна Глебовна! Моя дочка сегодня письмо от моего мужа потеряла, а эта женщина нашла его и принесла… Только и всего…
– Ну ладно, ладно… Некогда мне вникать в подробности твоей жизни… Мне надо, чтобы ты квартиру освободила. Ты вещи уже собрала? Сегодня можешь выехать?
– Как – сегодня? – опешила Варя. – Вы же говорили – завтра утром…
Год назад в жизни Торна была женщина, с которой он переспал один раз, но все еще пытался, по разным причинам, вычеркнуть этот эпизод из памяти. Лишь она, Хендрикс и время от времени водопроводчик занимали его ванную, и он совершенно не привык стоять и ждать, пока кто-то ее освободит.
– Да какая разница, господи! Сегодня, завтра! Мне уже надоела вся эта канитель, как ты не понимаешь! Два месяца за квартиру не платишь, еще и торгуешься, завтра или сегодня! В общем, даю тебе час времени, и больше слушать ничего не хочу! Я не уйду из квартиры, пока ты не вынесешь свои вещи и не уйдешь, Варвара! Слышишь меня?
Тома одолевала боль, потому что четверть часа назад он напряг спину, пытаясь разложить диван-кровать. Портер смеялась, пока он ругался и вскрикивал, но когда увидела, насколько ему больно, — пришла на помощь.
– Я слышу, Анна Глебовна, да… Только идти мне некуда, совсем некуда! Не в ночь же – с детьми…
— Нужно показаться доктору, — убеждала она. — По крайней мере, узнаешь, что со спиной.
– А о чем ты раньше думала? Я же давала тебе срок – уж сколько раз давала! И все у тебя какие-то отговорки!
— Покажусь.
– Да, но… У меня сын заболел, температура высокая… Надо «Скорую» вызвать… Понимаете, ему сейчас нельзя на улицу! Дайте мне хотя бы еще день! А завтра к вечеру я квартиру освобожу, обещаю…
– Нет! И слышать ничего не хочу! – помахала указательным пальцем перед Вариным лицом Анна Глебовна. – Сколько можно мне нервы мотать, уже сил никаких нет! Я требую покинуть мою квартиру немедленно! И не надо мне тут… про детские болезни… Разжалобить меня хочешь, да? Не получится, и не надейся! Ну, чего стоишь? Иди собирай вещи!
— У тебя есть медицинская страховка?
Варя всхлипнула и будто обмякла, безвольно опустив плечи. Потом повернулась медленно, чтобы уйти в комнату… И услышала, как звонко и негодующе прозвучал голос той самой женщины – Лидии Васильевны. Она все это время так и стояла в дверях, за спиной хозяйки:
— Нет, но есть деньги. Ну, от продажи отцовского дома.
– Да как вы можете? Как можете, я не понимаю! Она ж вам объясняет: ребенок болен, «Скорую» надо вызвать! У вас что, сердца нет, что ли? Да я сейчас… Я полицию вызову, вот что!
Деньги, с которыми он не знал что делать. Которые ненавидел. Часть он отдал тетушке Эйлин, пару сотен Виктору, но даже после того, как он рассчитался с налогами, осталась еще кругленькая сумма. Может, пришло время их потратить. Пустить на благое дело, которое бы одобрил его старик.
— Обидно, что ты загробил свою спину не на работе, — сказал Портер. Они подняли металлическую перекладину под подушки, вытащили матрас и загнули ножки. — Тогда министерству пришлось бы отвечать за это.
Она сидела достаточно близко, чтобы он почувствовал запах пива, идущий от нее. Одна рюмочка превратилась в пару бутылочек пивка.
Они сидели и сплетничали о коллегах, о своей работе вообще. Они кратко рассказали о своих родителях и былых отношениях. Торн поделился с ней, что вчера, когда он размышлял о неудачных браках, ему на ум пришли Мэгги и Тони Маллены. Он был удивлен, что впервые (насколько он мог припомнить) ему сразу вспомнился не его собственный брак, а брак других людей.
Портер согласилась, что, вероятно, это хороший знак.
Сейчас, стоя у дверей ванной комнаты, он осознал, что рассказал о себе гораздо больше, чем она. Что — помимо того факта, что у нее веселый нрав и она настоящий профессионал, с которым он мечтает переспать, — ему больше ничего не известно о Луизе Портер.
Торн слышал через тонкую дверь, как она купается, как издает странное жужжание, когда чистит зубы, и решил: ему известно достаточно.
Когда она вышла из ванной, на ней были лишь трусики и одна из футболок Торна. Свои вещи она несла под мышкой. Портер прошла мимо него, слегка зарделась и стала раскладывать блузку с юбкой на стуле около дивана.
— Я куплю тебе новую щетку.
— Я бы поразмышлял над тем, как объяснить на работе, почему ты два дня подряд в одном и том же костюме.
— Они уже привыкли, — ответила она. — Я такая чушка.
Смех Торна перешел в кашель, потом его скрутило от боли.
Анна Глебовна напряглась, будто ее пихнули кулаком в спину, брови ее удивленно поползли вверх. Обернувшись к Лидии Васильевне, произнесла возмущенно:
Подошла Портер и, не сказав ни слова, стала гладить Торна по спине.
– Это у меня, что ли, сердца нет? У меня? Да я два месяца уже… Ни копейки с нее не получила… А вы сразу – полицию… Да просто у меня терпение лопнуло, вот и все… Почему это в моей квартире должен кто-то за просто так жить? Ведь ясно же, что она долг не заплатит! Я уж и не надеюсь на это, лишь бы квартиру быстрее освободить!
— Ой!
– Я завтра принесу сюда деньги за три месяца проживания – вас устроит? За два месяца долг и за месяц вперед. Сколько нужно? Говорите!
Она положила ладонь на его спину довольно низко, чуть выше пояса, и стала растирать.
– Так это… Пятнадцать на два, да еще пятнадцать… Сорок пять тысяч получается, как с куста…
— Здесь?
– Хорошо. Пусть будет сорок пять тысяч.
— Почти, — ответил Торн.
– И что, правда принесете? Или просто так обещаете, чтобы я ушла?
— Помогает?
— О да…
– Завтра утром деньги будут здесь. Обещаю. И оставьте девочку в покое, пожалуйста. Хотя бы до завтра… Идем, Мотя, поздно уже, нам домой пора. Идем…
Зазвонил телефон.
Лидия Васильевна шагнула за дверь и не услышала, как Анна Глебовна обиженно проговорила ей вслед:
– Ненормальная какая-то, честное слово… Сорок пять тысяч за чужих людей выкинуть, да кто ж поверит? Врет, поди, не принесет…
Он обернулся, она убрала руку, и их взгляды тут же стали серьезными, поскольку телефон требовал ответа и оба прекрасно знали, что это вряд ли звонок друга.
Звонил Холланд.
Подумав немного, она развернулась и ринулась вслед за Лидией Васильевной:
— Думаю, тебе лучше просыпаться, — начал он.
– Постойте, подождите меня, я с вами… Если вы можете заплатить… Так отчего ж сегодня нельзя? Я с вами могу пойти, давайте…
— Мы еще и не ложились.
– Что ж, идемте. Сегодня так сегодня, – обернулась от лестничного марша Лидия Васильевна. – Я готова, что ж. Идемте, я недалеко живу.
— Не понял?
Торн прикусил язык.
– Ага, ага… Идемте… – радостно кивнула головой Анна Глебовна. – А собачка ваша меня не укусит? Она не злая у вас?
— Давай, говори, Дейв.
Лидия Васильевна ничего не ответила, просто обратилась к Моте:
— Патруль из Шепардз-буш обнаружил труп, на который вам стоит взглянуть. Диктую адрес.
– Эта женщина пойдет с нами, Моть… Ну что ты встал как вкопанный? То поводок не удержишь, то вдруг тормозишь… И не ворчи, будь вежливым, Мотя, прошу тебя!
Торн огляделся в поисках клочка бумаги. Портер оказалась рядом — с блокнотом и ручкой в руках, затем отошла к дивану и стала натягивать юбку.
Анна Глебовна покосилась на собаку, потом глянула на хозяйку и снова подумала про себя: «Точно ненормальная…»
— Слушаю…
Варя, прекрасно слышавшая их диалог, долго не решалась подойти к двери и закрыть ее. Не верила, что так может все обернуться. Может, ей показалось и Анна Глебовна сейчас вернется?
— Помнишь сообщение, которое я оставлял для Кэтлин Бристоу? — спросил Холланд. — Ну вот мне и перезвонили.
* * *
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Лидия Васильевна шла быстро, и Мотя повизгивал недовольно, пытаясь натянуть поводок и образумить хозяйку – ишь как шагает! Видно, что сердится. Но не на него, конечно, а на ту самую тетку, что бежит за ними, запыхавшись:
– Да постойте, я ж вам говорю… У меня астма, я не могу так быстро ходить… Постойте, поговорить надо!
Лидия Васильевна остановилась так резко, что тетка налетела на нее с разбегу, еще и Моте на лапу наступить умудрилась. Тот взвыл коротко: да что ж это такое, помилуйте! То они бегут, а то вдруг тормозят резко…
НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ
ВОСКРЕСЕНЬЕ
– Подождите… Пожалуйста… – по инерции повторяла Анна Глебовна, придерживая дыхание.
Люк
– Я жду, как видите. О чем вы хотите со мной поговорить? Кажется, все предельно ясно. Я сейчас отдам вам деньги. Что еще?
Когда Люк учился в младших классах, в школе к нему приставал один мальчишка. Он на его глазах воровал вещи (авторучки, часы), а затем бил кулаком по плечу и ногой по лодыжке и угрожал, что Люку будет еще хуже, если он хоть кому-то проболтается. Этот мальчишка третировал не только его. Иногда Люк видел, как этот забияка отрабатывал свои приемы и на других. Он улыбался, был приветливым и, прежде чем раздавать пинки, говорил, что хочет дружить. Казалось, будто уловка с притворной добротой и последующими тычками очень веселила его.
– А почему вы со мной так разговариваете, интересно? – вдруг взвилась Анна Глебовна, взмахнув руками.
– Как? Как я с вами разговариваю? – ответила вопросом на вопрос Лидия Васильевна.
Люк никому не жаловался, страдал молча, пока этот мальчик не ушел из школы, но за это время Люк научился распознавать улыбку, которая предшествует боли. Такую улыбку он видел и у человека из подвала. Это звучит глупо: происходящее явно было реальностью, но с этим человеком что-то было не так. Что-то не поддающееся объяснению, растерянность, которая создавала у Люка впечатление, что мужчина и сам не очень-то понимает, что сделает в следующую минуту.
– Как-как… Неуважительно, вот как!
Чем доброжелательнее был мужчина — чем большую свободу предоставлял Люку, чем больше рассказывал, как много он о нем думает, — тем страшнее становилось. И тем решительнее Люк пытался помочь себе.
– А вас еще и уважать надо после всего?
Трудно заставить себя сконцентрироваться на решительных действиях, когда единственное, чего тебе хочется, — свернуться клубочком и лежать неподвижно, спать, пока все не закончится. Прошло уже несколько часов со времени последнего визита мужчины, Люк про себя декламировал поэзию, вспоминал слова песен… готов был делать что угодно, лишь бы не думать о том, что рассказал и продолжал рассказывать этот человек. Он знал, что это отвратительный вздор, как та неправда, которой однажды школьный задира шепотом поделился с Люком. Этому человеку доставляло удовольствие спускаться в подвал с фонариком и говорить мерзости. Изрыгать гнусности и пудрить ему мозги. Делать его больным. Поэтому Люк, как мог, забивал свои мысли другими вещами, пытаясь вытеснить сказанное этим человеком.
– Да после чего «после всего»? Вы же не знаете, как все было… Думаете, мне эту несчастную девчонку не жалко, что ли? Если бы не жалко было, так вообще не пустила бы… Да у нее ж на лбу написано было, что вовремя платить не сможет! Откуда у нее деньги? Одна, без мужа, двое детей на руках… Младший не в садике, значит, работать не может. А в детсад нынче сами знаете, как устроиться, да еще без прописки… Легче, наверное, в космос улететь, ага. У меня вон дочка тоже не может для внука места добиться… Ходит, ходит по всяким инстанциям, а толку – никакого! Ждите свою очередь, говорят… А как ждать-то, если на работу выходить надо? Без денег ведь не проживешь… А у этой Варвары и вообще шансов нет место в детском саду получить, без прописки-то!
И он сконцентрировался на боли, которую причиняли ему десяток порезов и синяков. Он ковырял ногтем царапины на суставах пальцев, пока физическая боль не пересилила тупую, ноющую боль, которую оставили слова этого человека.
– А как так получилось, что у нее прописки нет? Ведь жила же она где-то раньше…
Люк встал, нащупал, шаря руками по грязному полу, вокруг себя куски порванной ленты. Он попытался сконцентрироваться на плане подвала, который мысленно нарисовал себе: низкие углы, сырые трещины и пахнущие плесенью углубления. Полки с толстым слоем пыли. Банки с краской. Мешки с цементом и рамки для картин.
– Жила. Замужем была. А мужа взяли да посадили. А потом как все было – я подробностей не знаю… Вроде как свекровь из квартиры ее вместе с детьми выгнала.
Если мужчина все еще находится в доме, он, вероятно, скоро спустится к нему снова. Чтобы рассказать еще больше… или хуже того.
– Но так ведь не может быть, чтобы дети нигде не были прописаны… Это же не так просто – взять их и выписать, опека же не позволит!
Люк вгляделся в густую, непроглядную темень и принял решение.
Ему необходимо оружие.
– Ой, да я ж говорю – не знаю всех тонкостей, как да что! Варвара пришла ко мне по объявлению, заплатила за два месяца вперед. Ну, и жила два месяца… То есть уже три, получается… А потом все. Платить перестала. Просила в положение войти, мол, нечем пока платить. А я ж добрая, я пожалела ее. Вошла в положение. Но сколько можно в него входить-то, я ж тоже не могу до бесконечности! Мне тоже деньги нужны… Сын у меня без работы, невестка в декрете сидит… И дочь тоже не работает… А пенсия у меня – всего ничего! Сама белого света не вижу, детям помогаю, сырым да вареным несу… Уж измаялась вся… А вы говорите – сердца нет! Это у меня сердца нет, что ли? Да другая бы на моем месте в первый же неуплаченный день возиться не стала, выставила с вещами на улицу! И вся недолга!
– И куда бы она – с больным ребенком? На ночь глядя?
– Ну вот опять вы… Я ж объясняю – два месяца без своего законного дохода живу… Сколько можно-то? И без того каждую копейку считаю! А мне ведь уже много годочков-то, без малого семьдесят, самой бы пожить в покое, да не получается! А далеко нам еще до вашего дома идти? Я так устала сегодня, целый день в бегах, в бегах… И замерзла сильно… Пока бежала за вами, вся спина взмокла, а теперь так холодно, как бы не простыть…
– Да мы пришли уже, вот мой дом. Идемте, согреетесь. Я вам горячего чаю налью.
Глава восемнадцатая
– Ой, вот за это спасибочки! А то мне болеть-то никак нельзя! Я ж мотаюсь между детьми и внуками, как… Как это, которое в проруби… Я смотрю, вы дама культурная, уж при вас не буду некрасиво выражаться.
Сталкиваться с убийством всегда ужасно, но когда дело доходит до того, чтобы выехать на осмотр трупа, меньше всего это хочется делать глубокой ночью. Хотя при свете дня место преступления кажется еще более бесстыдным и крикливым. И все дело в том, как солнечный свет, падающий на тело, подчеркивает жестокость происшедшего. Бьет, как обухом по голове, шокирующей правдой — трагедия произошла, пока все остальные люди занимались своими делами: гуляли по городу, ходили по магазинам, сидели, скучая, за кассой или письменным столом. А в это время всего в нескольких метрах от них кто-то истекал кровью и умирал.
Около двери в квартиру Мотя выказал явное недовольство нахальной гостьей, гавкнул пару раз. В конце концов, это его святая обязанность – хозяйку охранять! Пусть она слышит, и ценит, и мотает на ус, что он не зря свой хлеб ест! Да только разве она оценит?
– Мотя, прекрати! На место, Мотя. Вот так, ложись в прихожей на коврик и веди себя достойно. Не выступай. Когда тебя попросят, тогда и выступишь.
Ночью же Торн мог выполнять все необходимые в таких случаях действия, слабо утешая себя тем, что сделает нужную, хотя и грязную работу, «уладив недоразумение» еще до рассвета. Когда у него было плохое настроение, он считал подобную ночную работенку сродни сгребанию дерьма лопатой на гору. Но сегодня, стоя над трупом пожилой женщины, пока все ее соседи еще спали, он чувствовал, что будет вносить свой посильный вклад в дело поддержания благочиния, которое порождало незнание.
Он снова тявкнул обиженно: это он, что ли, выступает? Вот это да… Как лучше хотел, а получил такую черную неблагодарность… Ну и ладно тогда. Коврик так коврик. Сама разбирайся с этой наглой теткой. Она мне на лапу наступила, а ты даже внимания на это не обратила!
Он успел перекинуться парой слов с Хендриксом, пока тело упаковывали в пластиковый мешок. Обычный разговор, который ведут люди, прежде чем приступить к работе:
– Не обижайся, Моть. Потом с тобой разберемся, ладно…
— Как дела?
— Хорошо. Ты прочитал мою записку?
Анна Глебовна, пока снимала шубу в прихожей, с удивлением наблюдала это странное общение. Потом вздохнула незаметно: наверное, эта женщина совсем одна живет. Поговорить совсем не с кем, так хоть с собакой…
— Да, но это мало что меняет.
— Не совсем. Я видел Брендона.
– Ой, а как вас звать-то, я и не спросила даже! – повернулась она к хозяйке квартиры.
— И что?
– Лидией Васильевной меня зовут. Да вы проходите пока в комнату, я сейчас чайник поставлю…
— Что — никто не кричал, и я не пытался разбить ему лицо — такое красивое лицо…
– Ага, ладно. А я Анна Глебовна, стало быть. Будем знакомы.
Сейчас, по прошествии минут сорока, разговор перетек в более деловое русло. Говорили о мертвенной бледности и температуре внутренних органов, травматической асфиксии и трупном окоченении. Пока Хендрикс что-то записывал на маленький цифровой диктофон, Торн наблюдал, как бригада криминалистов сновала по крошечной спальне Кэтлин Бристоу. Всегда, когда Торн видел их за работой, он чувствовал, что нечто точит его изнутри, раздражает, как грубый шов на костюме из искусственной ткани, который натирает кожу. Через несколько лет работы он понял — дело в обыкновенной зависти… Торн завидовал их уверенности, их знаниям, которые, как он полагал, и давали это чувство уверенности, которое сам он испытывал редко.
Лидия Васильевна ушла на кухню, а Анна Глебовна осторожно шагнула в гостиную. И остановилась, оглядывая пространство. Любопытно же, как люди живут…
Их уликам, которые они соберут для таких, как он, подпишут, запакуют и представят в суде. Без этого — лучшее, что он мог предложить, свои догадки и предположения.
А эта Лидия Васильевна хорошо жила, по всей видимости. Богато. Вон мебель какая… Видно, что не из дешевых. А паркет-то какой, надо же! Дубовый, наверное. А ковер на полу, ковер! Ноги сами в нем утопают! И диваны мягкие, кожаные… И телевизор во всю стену, такой большой, больше уж некуда. Теперь понятно, конечно, откуда у этой Лидии Васильевны доброта да щедрость взялась, при таком-то хорошем достатке… Еще и устыдила ее, надо же! Сама бы так пожила, как она…
— Что можешь сказать, Фил?
– Вот деньги, возьмите! – Анна Глебовна вздрогнула, услышав за спиной голос хозяйки.
Хендрикс взял мертвую женщину за руку. Ее тело было испещрено пятнышками и казалось синеватым на фоне его бежевых медицинских перчаток.
Обернулась – стоит в дверях. Протягивает ей купюры.
— По всем признакам мы можем говорить о двадцати четырех часах. Возможно, смерть наступила вчера рано утром. Или глубокой ночью.