— Прекрасно сказано. Рекомендация отличная, иной и не пожелаешь.

— Это самое и я повторила через два дня секретарю барона, когда он ко мне прицепился: я, мол, яйца к баронову столу перепортила. Ну а я ему: да пропади они пропадом, бароновы яйца. Я слушаю, чего скажет мой монарх, а не какие-то там бароны. А мистер Банглтоп («мистер» он у меня бывал, когда заругается), коли ему не по вкусу моя стряпня, пусть ищет кого другого яйца ему варить. И знаете, что секретарь мне отвечает?

— Не берусь угадать. Что же?

— Говорит, у меня гонору через край.

— Отвратительно! — пробормотал Тервиллигер. — Грубиян, да и только.

— И еще: я, мол, вконец обнаглела.

— Да ты, приятель, я вижу, совсем плох! — нахмурился дон Росендо. — Касильда, принеси ему что-нибудь поесть!

Но девушка уже и так успела сообразить, что собака просто валится с ног от голода; не успел ее брат докончить фразу, как она уже выпорхнула из калитки и через минуту-другую вернулась, держа перед собой плетеную корзинку и пузатую кожаную флягу, заткнутую влажной тряпицей. Дон Росендо взял из рук сестры корзинку, разгреб увядшие листья, прикрывавшие ее содержимое, и двумя пальцами извлек из ее глубин толстый ломоть ветчины, окруженный широким кольцом янтарно-желтого сала.

— Долго ты постился, Бальтазар, как я погляжу, — сказал дон Росендо, смело направляясь к свирепому зверю. — Но ничего, если у тебя есть бессмертная душа, то на страшном суде это ей зачтется…

— Осторожнее, дон Росендо, — прозвучал за его спиной робкий голос стряпчего, — если бы дон Лусеро за несколько мгновений до того, как его оставили последние силы, не накинул на Бальтазара ошейник, собаку бы давно пристрелили…

— Как это пристрелили?! Какой мерзавец осмелился бы?!. — воскликнул дон Росендо, наклоняясь к широкой морде пса и протягивая кусок мяса к его носу.

И тут, словно в ответ на его слова, с галереи раскатисто громыхнул выстрел. Пуля прострелила ломоть ветчины, но как только он выскользнул из пальцев дона Росендо, Бальтазар вскинул лобастую голову и, щелкнув челюстями, перехватил угощение у самой земли.

— Что за дурацкие шутки! — крикнул дон Росендо, обернувшись на выстрел и заметив между виноградными гроздьями сизое облачко порохового дыма.

В ответ из пыльной листвы грохнул второй выстрел, кожаная фляга в руках Касильды вздрогнула, и рубиновая струйка вина окропила желтую от зноя землю у ног девушки.

— Так вот каков ваш ответ! — воскликнул молодой человек. — Что ж, придется и мне перейти на этот язык!

Дон Росендо быстро подскочил к сестре, выхватил у нее из рук пробитую флягу и, швырнув ее псу, вытолкнул девушку в приоткрытую калитку. Судебный исполнитель уже стоял за воротами, держа наготове два заряженных пистолета.

— Я предполагал что-то в этом роде, — пробормотал он, протягивая дону Росендо кривые рубчатые рукоятки, — но не думал, что они начнут палить без всякого предупреждения…

— А что же это было, как не предупреждения? — с усмешкой перебил молодой человек, приоткрывая калитку и глядя в щель на Бальтазара, уже успевшего расправиться с ветчиной и подставившего раскрытую пасть под винную струйку, вытекающую из круглой дырочки в кожаном боку фляги.

— Так-то оно так, — пробормотал стряпчий, — но есть все же какие-то законы…

— Законы? — негромко рассмеялся дон Росендо. — Перышком по бумажке, так?..

— Конечно, как же иначе? — удивился стряпчий. — Ведь должен же быть какой-то порядок.

— Порядок?! — перебил молодой человек, направляя ствол револьвера в щель между калиткой и тесаным четырехгранным столбом. — Все эти законы, порядок и прочую чепуху изобрели трусы и идиоты исключительно для того, чтобы скрыть за всей этой канцелярской абракадаброй всю степень собственного ничтожества!

— Коротка память людская, — с чувством оскорбленного достоинства вздохнул стряпчий, — не говоря уже о благодарности…

— Касильда, выдай Остину еще два соверена, — перебил дон Росендо, — а я пока попробую достойно ответить на ту любезность, с которой нас здесь встретили!

— Ни-ни, дон Росендо! — замахал руками стряпчий. — Я надеюсь получить свою награду лишь после того, как справедливость окончательно восторжествует над дикими, поистине первобытными нравами некоторых наших сограждан!

— Пока травка вырастет, лошадка сдохнет, — пробормотал дон Росендо. — Я предпочитаю более действенные средства!

С этими словами он спустил курок, грохнул выстрел, и метко пущенная пуля перебила цепь в нескольких звеньях от собачьего ошейника. Освобожденный Бальтазар вздрогнул, вскочил, вздыбил густую огненно-рыжую шерсть на загривке, в несколько прыжков достиг крыльца и, мягко толкнув передними лапами дверь, скрылся в сумрачных покоях.

— Сейчас мы посмотрим, кто тут хозяин, — усмехнулся дон Росендо, не сводя глаз с заросшей виноградом галереи.

— Люди Манеко хотели сразу пристрелить этого рыжего дьявола, — сказал судебный исполнитель, — но ддон Манеко сказал, что второго такого пса нет не то что во всем штате, но, может быть, и во всей стране, и приказал беречь его как зеницу ока… Но Бальтазар, по-видимому, сам решил заморить себя голодом и ел только из моих рук в те редкие ночи, когда люди Манеко были мертвецки пьяны и не слышали, как я перелезал через забор и кормил пса. У меня, разумеется, порой возникал соблазн расстегнуть ошейник, но стоило мне только протянуть руку к собачьему загривку, как Бальтазар с тихим рыком приподнимал верхнюю губу, как бы давая понять, что он не намерен терпеть какую-либо фамильярность с моей стороны…

Но дон Росендо почти не слышал того, что нашептывал ему на ухо судебный исполнитель; все его внимание было устремлено на дом, точнее, на ставни дома, которыми были плотно закрыты окна первого этажа. Сперва там все было тихо, но вскоре эта тишина сменилась глухой возней, сопровождаемой страшной бранью, грохотом падающей мебели и яростным рычанием Бальтазара. Звуки невидимой схватки постепенно перемещались на второй этаж, затем оттуда раздался сухой хлопок выстрела, еще один, на галерее зазвенели стекла, а вслед за звоном чье-то тело прорвало виноградные заросли, сплошной сетью оплетавшие проемы между столбиками, и со страшными проклятиями рухнуло на землю прямо перед крыльцом. Упавший тут же попытался вскочить, но вместо этого только перевалился на бок, встал на четвереньки и, выбросив вверх руку с револьвером, частыми выстрелами выпустил в небо остаток барабана.

— Спасите! На помощь! — кричал он, размахивая свободной рукой. — Этот дьявол перегрызет Висенте глотку! На помощь!

Алексей Биргер

Отстрелявшись и наоравшись, человек отбросил в пыль умолкший револьвер, прислушался к глухим стонам, доносящимся из дома, и, выхватив из-за пояса нож, стал осторожно взбираться по ступенькам крыльца.

— Держись, Висенте! — бормотал он сквозь стиснутые зубы. — Я давно хотел добраться до глотки этого чертова пса, и теперь меня ничто не остановит…

Кадеты ФСБ

ДЕЛО № 1

Но дон Росенде опередил ползущего; в тот момент, когда тот взобрался по ступенькам и стал подниматься, цепляясь руками за дверной косяк, молодой человек решительно толкнул калитку, перебежал двор, схватил человека за плечо и, сильным рывком отбросив его на землю, скрылся в доме. Сперва глаза окунулись в полную тьму, но к тому времени, когда из сумерек стали выступать угловатые очертания предметов, дон Росендо уже достиг второго этажа, где его взгляду предстала большая зала с низким потолком, опирающимся на несколько столбов, беспорядочно увешанных ружьями и ножнами с торчащими рукоятками.

ПРОЛОГ

Здесь рык пса был слышен совершенно явственно, и, приглядевшись, дон Росендо увидел между столбами темную глыбу Бальтазара, нависавшую над распластанным на полу человеческим телом. Человек глухо стонал, но лежал совершенно неподвижно, так как стоило ему чуть вздрогнуть, как пес тут же припадал к его груди и с треском рвал зубами бледное кружево манишки.

В офисе на высотном этаже одного из самых престижных деловых зданий Москвы, расположились трое. Секретарша только что подала кофе и удалилась, но они не спешили начать разговор.

— Назад, Бальтазар!.. Фу!.. Фу!.. — заговорил дон Росендо, медленно приближаясь к псу и не сводя глаз с распростертой на полу фигуры.

— Ну? — проговорил наконец тот, который стоял у огромного окна и смотрел на панораму города. — В чем проблема?

Пес перестал рычать, шерсть на его загривке опала, как угасающее пламя, он отступил, но человек так и остался лежать на полу.

— Полковник Осетров нарисовался, — сообщил другой.

— Сэр, вы в порядке? — произнес дон Росендо, опускаясь перед лежащим на одно колено.

— То есть? В каком смысле?

Но человек оставался неподвижен и безмолвен. Тогда дон Росендо взял его за руку и, ощутив на запястье бьющуюся ниточку пульса, склонился над запрокинутым лицом. Бальтазар за его спиной предупреждающе зарычал, и в тот же миг дон Росендо почувствовал, как его шею сдавили крепкие, как клешни краба, пальцы. От дикой боли он едва не выронил из руки револьвер, перед глазами поплыли красные круги, но в тот миг, когда сознание уже было готово оставить молодого человека, он все же страшным усилием воли удержался от падения в небытие и рукояткой ударил своего противника под ребра. Стальная петля на шее дона Росендо вмиг ослабла, нападавший откинулся навзничь, гулко стукнувшись затылком о половицы.

— В самом прямом, — сказал второй. — Замаячил на горизонте. Из отставки его призывают. Один мой надежный человек проект приказа видел.

Стоявший у окна чуть напрягся:

— Так вот ты каков, приятель! — пробормотал дон Росендо, поднимаясь с колен и потирая свободной ладонью ноющую шею. — С тобой по-хорошему, как с человеком, а ты… Вот сейчас сдам тебя Бальтазару, и отойдешь ты в лучший из миров без исповеди и святого причастия.

— Так зачем понадобился полковник?

При звуках своего имени пес, до этого момента сидевший за спиной дона Росендо, тихо зарычал и глухо ударил хвостом по половице.

— В руководители школы.

— Не волнуйся, Бальтазар! — успокоил пса дон Росендо. — Не будем омрачать день нашего приезда таким ужасным деянием, как убийство. Тем более что этот господин, по-видимому, принял меня за грабителя, так что его желание меня прикончить заслуживает скорее похвалы, нежели наказания…

Но в ответ на эти слова Бальтазар вновь предупреждающе зарычал, а когда дон Росендо обернулся, то увидел в дверях темный человеческий силуэт.

— Какой школы? Говори все, Геннадий, не цеди по чайной ложке.

— Остин, это ты? — негромко позвал дон Росендо, но вместо ответа человек взмахнул рукой, и в пыльном луче, пробившемся сквозь ставни, блеснуло лезвие ножа. Дон Росендо откинулся в сторону, уклоняясь от нападения, но тут в воздухе мелькнула тень пса, раздался щелчок челюстей, человек вскрикнул, разжал руку, и нож со стуком упал на пол. Дон Росендо бросился вперед, схватил Бальтазара за ошейник и, оттащив его, с размаху ударил нападавшего кулаком по голове. Тот сразу обмяк, осел и неуклюже, как пустой мешок, рухнул к ногам дона Росендо.

— Пусть Прокоп рассказывает, он больше в курсе, — буркнул Геннадий.

Человек с достаточно редким именем Прокоп отозвался:

— Ну что, все? — крикнул дон Росендо, когда в доме установилась тишина. — Или есть еще кто-нибудь?

— А что тут рассказывать? Кому-то, вишь, мысль пришла в голову, что надо при их ведомстве кадетское училище создавать для парней с двенадцати лет. И почему-то начальником этого училища решили сделать не кого-нибудь, а… В общем, понятно кого. Пока собираются открыть один класс, в виде эксперимента. Предварительный отбор уже объявлен.

В ответ с другой стороны дома послышалась яростная брань, сменившаяся конским ржанием и удаляющимся стуком копыт.

— Предварительный отбор? — переспросил стоявший у окна человек.

— Надо полагать, это был четвертый и последний парень из вашей теплой гостеприимной компании, — задумчиво пробормотал дон Росендо, подходя к окну и откидывая в стороны тяжелые половинки ставней. Его взгляду предстала желтая пустынная долина и косматый шлейф пыли, повисший над дорогой, теряющейся между песчаными холмами.

— Это Бачо, — послышался со двора голос судебного исполнителя. — Когда он вернется с подмогой, нам придется туго, сэр!

— Ну да. Сначала проведут местные экзамены, по всем регионам России. И человек пятьдесят соберут в Москву, на заключительный тур. Говорят, после отсева должно остаться около двадцати ребят. Можно поточнее узнать, тайны в этом нет.

— Что ж, постараемся достойно встретить гостей! — оживился дон Росендо. — Но для начала приведем в чувство этих голубчиков!

— Так это же замечательно! — стоявший у окна проговорил это так, что трудно было понять, всерьез он говорит или с иронией. Но оба его собеседника, Геннадий и Прокоп, переглянулись и что-то одобрительно пробурчали, как будто понимали, что тут такого видит их партнер.

Он подошел к одному из лежащих, взял его за обшлага куртки и, рывком оторвав от пола, подтащил к открытому окну. Тот приоткрыл глаза, попытался ткнуть дона Росендо кулаком в кадык, но, получив хороший удар в челюсть, бессильно откинул голову.

А тот развил свою мысль:

— Еще одно место, где можно на перспективу поработать, так? — Он наконец повернулся к своим собеседникам. Широкий пиджак скрывал его худобу, но он все равно был похож на «кощея». На его длинном теле и длинной шее сидела несоразмерно маленькая голова. Маленькое личико было безобразным: похожим на недопеченное яблоко, с тонкими поджатыми губами и с хищным птичьим носом. В его глазах светилась злоба.

— Какой, однако, неуемный попался! — пробормотал дон Росендо, усаживая обмякшее тело на стул с высокой деревянной спинкой и развязывая узел кушака на его животе. Когда это удалось, дон Росендо завел руки пленника за спинку стула и, крепко стянув кушаком его запястья, направился к следующему противнику, который уже очнулся и стал шарить вокруг себя в поисках выпавшего ножа. Проделав с ним такую же операцию, как и с предыдущим, дон Росендо спустился на первый этаж и вышел на крыльцо, где под бдительным взглядом готового к прыжку Бальтазара томился третий из самозваных хозяев пустующего ранчо. Вскоре и он был привязан к стулу и вместе с первыми двумя выставлен на галерею второго этажа в густую тень виноградных листьев. Обезопасив себя таким образом от дальнейших неожиданностей, дон Росендо приказал двум нанятым в порту слугам разгрузить дилижанс, а сам с судебным исполнителем и Касильдой решил осмотреть доставшиеся ему апартаменты.

— Ага, на перспективу, — ухмыльнулся Геннадий. — Скольких мы уже пристроили! Дело накатанное. В прокуратуру нацелили, в следаки, даже в суды… Всюду молодая поросль подходит. И тут прорвемся, Пал Юрич.

Дом был обширен, и его внутренняя планировка еще больше подчеркивала этот объем за счет двух залов на первом и втором этажах и светового колодца, закрытого стеклянным коническим конусом, издали похожим на пирамиду, сложенную из граненых самоцветов. Стекла всей этой конструкции держались в медных, позеленевших от времени рамках, часть их была окрашена в изумрудные, рубиновые и бирюзовые тона, а прочие представляли собой тонко исполненные витражи, на которых были изображены сцены из времен первых конкистадоров. На уровне второго этажа этот колодец окаймляла широкая внутренняя галерея с множеством дверей и канделябров, укрепленных на темных дубовых панелях между дверными косяками; вниз, в холл первого этажа вела широкая лестница с лакированными перилами на частых столбиках, выточенных из красного дерева самим доном Лусеро. Когда солнце поднималось над восточными холмами и его лучи начинали просачиваться сквозь цветные грани стеклянной пирамиды, двери и панели на западной стенке галереи окрашивались во все цвета радуги, в сетчатом калейдоскопе которой медленно проплывали фигурки всадников в угловатых доспехах, ступенчатые подножия индейских храмов, украшенных причудливой каменной резьбой, величественный Монтесума, распахивающий перед Кортесом и его спутниками двери своей легендарной сокровищницы. Солнце поднималось все выше, шло по кругу, его лучи освещали другие грани, и угловатая медная сеть, медленно, как хамелеон, переползающая по внутренним стенам колодца, наполнялась красочными изображениями битв и флотилий, вереницами проплывающих сквозь беспорядочную россыпь островов и рифов, кропотливо переведенных на стеклянные плоскости с мореходных карт. К вечеру эти дивные картины медленно угасали, сменяясь красноватыми бликами свечей и масляных плошек, которые зажигал старый индеец Тилькуате, или Черная Змея, как звучало его имя в переводе на испанский. Он же и задернул цветные грани купола плотными черными шторами в тот день, когда душа дона Лусеро навсегда покинула свое земное пристанище. Задернул и исчез, подобно пустынным хищникам, зарывающимся в песок и терпеливо поджидающим свои жертвы на дне песчаных воронок.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — задумчиво возразил обладатель маленькой головки (которого назвали «Пал Юрич»). — Даже племянника твоего «бригадира» двинуть на спецотделение юридического, откуда в прокуроры запросто проскочишь, и то было легче.

Служители похоронного бюро и судебные исполнители, обшарившие опустевший дом в поисках завещания, к шторам не притронулись, а люди дона Манеко, бесцеремонно сорвавшие печати с дверей жилища, покинутого местными служителями Фемиды, не стали трогать шторы, дабы не слишком привлекать к дому внимание проезжих. Однако Остин знал, где находится кнопка, приводящая в действие спусковое устройство, и потому, когда слуги нагромоздили перед крыльцом угловатую пирамиду дорожных сундуков, плетеных саквояжей и прочего скарба, сопровождавшего прибывших путешественников, судебный исполнитель привел в действие потайной механизм, шторы со страшным визгом поползли вниз, и внутренность дома окрасилась радужными бликами.

Это маленькое рукотворное чудо привело Касильду в такой восторг, что она тут же забыла не только о дорожной усталости, но и о том, как их встретили привязанные к спинкам стульев проходимцы. Мало того, когда вся кладь была перенесена под высокие стеклянные своды и загромоздила почти все пространство обширного холла, она тут же распаковала одну из корзин, сама сварила кофе на дорожной спиртовке, поставила на поднос три чашечки, сахарницу, вазочку с печеньем и, пробравшись по узкому проходу между сундуками, стала подниматься по лестнице, стараясь не касаться запыленных перил. Когда рассохшиеся от жары ступени заскрипели под ее легкими шагами, Остин, приступивший было к беглому знакомству с родословной своих новых клиентов, поднял голову над развернутым пергаментным свитком и, разглядев в сетчатых разводах витражей стройную фигуру Касильды, попытался остановить ее.

— Да что там… сына твоего старого друга, — он повернулся к Прокопу, — «сделать» в элитную группу института связи, из которого прямой путь в систему правительственной связи, было проще. Подмазали нужных людишек, сделали ребятам «чистую» биографию, будто они из честных не связанных с криминалом семей, и все — молодая поросль пристроена.

— Послушайте, сеньора, неужели вы уже успели соскучиться по обществу этих мерзавцев? — крикнул он, толчком пальца поправляя тонкие серебряные очки на глубоко вдавленной переносице.

— Я, кстати, не понимаю, почему нашу структуру называют «криминальной», — заметил Геннадий. — И считаю, это — несправедливо. Как раз такие люди, как мы, и нужны России.

— Почему непременно мерзавцев? — Касильда остановилась и, обернувшись на голос, едва разглядела над поднятой крышкой сундука плешивую макушку и узкий морщинистый лоб стряпчего. — Эти люди тоже могли принять нас за каких-нибудь проходимцев. Представьте себя на их месте, и уже тогда…

Пал Юрич как будто не слышал слов Геннадия.

— Сеньора! — перебил Остин, сдернув с носа запотевшие от волнения очки. — Если вы и в дальнейшем намерены таким способом оправдывать действия каждого встречного негодяя, советую вам тут же отправить одного из слуг за дилижансом, а с помощью оставшегося вновь уложить в ваши дорожные сундуки то, что уже успели из них извлечь!

— Не вижу в этом необходимости! — рассмеялась Касильда, звонко постучав о край подноса серебряной кофейной ложечкой. — Сейчас эта троица — наши пленники, а в той стране, откуда мы прибыли, с пленными принято обращаться деликатно! К тому же, я полагаю, эти почтенные джентльмены не посмеют поднять руку на женщину!

— Во-первых, в вузах — поток, рутина, тысячи поступающих из года в год. А тут — единственный пока набор, и очень небольшой. Во-вторых, выпускникам этой школы предстоит заниматься такими делами, за информацию о которых можно выложить любые деньги. Дела государственной безопасности, самые сложные случаи, понимаете? Да разве сейчас мы или наши зарубежные партнеры не отдали бы многое, чтобы узнать, как продвигается дело о международном хищении технологий, против каких людей и фирм уже накоплены улики?.. Да для нас такая информация жизненно важна. Но в этих структурах у нас пока нет ни одной зацепки. А она нам нужна позарез!.. Но ведь и там не дураки сидят, и уж надежных учеников среди отобранных будет сто процентов: не сомневайтесь, в биографии любого поступающего выявят все сомнительные моменты. В третьих, не забывайте, что до сих пор мы внедряли семнадцати-восемнадцатилетних парней, которые уже знали вкус денег и были, так сказать, воспитаны нами основательно. А здесь мы будем иметь дело с двенадцати-тринадцатилетним мальчишкой, характер которого еще не сформировался. Даже если мы займемся с таким мальчишкой и все уладим с его родителями, он попадет в школу и там его смогут запросто перевоспитать, и тогда вся наша работа пойдет насмарку. Двенадцать-тринадцать лет как раз такой возраст, когда человека можно вылепить. Режим у этой школы наверняка будет закрытый, поэтому влиять на нашего «выдвиженца» мы не сможем, наше влияние на него будет минимальным. И в-четвертых… В-четвертых, сам полковник Осетров. Уж я-то знаю, насколько он въедлив и неподкупен! Если его призвали из отставки, то, значит, затевают что-то очень важное…

— Только не вздумайте их развязывать, — пробурчал стряпчий, вновь исчезая за крышкой сундука, — а если все же решитесь, то сперва попробуйте для практики напоить вашим кофе трех ягуаров или гремучих змей, и вот когда этот номер вам сойдет…

— Призвали из отставки, потому что делают на него ставку! — гоготнул Прокоп.

— С удовольствием, но, насколько мне известно, ягуары и гремучие змеи не пьют кофе! К тому же он почти остыл за время нашей болтовни!

— Вот именно! — живо отозвался Павел Юрьевич. — Значит, проблема еще и в том, чтобы полковник не вздумал совать свой нос в некоторые дела!.. Вот видите, мы имеем четыре проблемы, и одна труднее другой. Но тем интереснее задача!

Касильда звонко расхохоталась, взбежала по лестнице и, звякнув чашками на подносе, скрылась за дверью, украшенной изображением усатого конкистадора в лиловом шлеме и нефритовом камзоле с золотыми блестками. Вскоре с галереи второго этажа послышался смех, стук кофейных ложечек о фарфоровые стенки чашек и негромкая непринужденная болтовня, звуки которой привели судебного исполнителя в такое недоумение, как если бы молодая девушка действительно вошла в клетку с тиграми и они, вместо того чтобы растерзать ее, стали урчать и тыкаться усатыми мордами в подол ее платья.

— Вот и возьмемся за нее, — сказал Геннадий.

— Н-да, красота, однако, страшная сила, — пробормотал стряпчий, сворачивая свиток в тугую трубку и крепко обвязывая ее шелковым шнурком, — пострашнее, быть может, ножа и револьвера, но… вблизи, только вблизи…

— Обязательно, — кивнул Пал Юрич. — Тем более что у меня уже есть несколько идей.

Остин закатал концы шнурка в темный восковой шарик, крепко придавил его шестиугольной агатовой печаткой, сунул свиток под мышку и тонким батистовым платком снял с перстня остатки прилипшего воска. Надо сказать, что с того момента, как дон Росендо и его сестра сошли по корабельному трапу и направились к нанятому Остином дилижансу, судебный исполнитель начал неприметно преображаться; движения его сделались более раскованными и уверенными, в голосе стали порой проскакивать властные нотки, а когда он, стоя перед воротами, подавал дону Росендо револьвер и пристально вглядывался в кудрявые переплетения виноградных лоз между столбиками галереи, в его глазах вспыхивали злые дерзкие огоньки. Вот и сейчас, отставив в сторону шкатулку, он чутко, как ночной грабитель, прислушался к звукам за стенами дома и, уловив едва различимый стук приближающихся копыт, бросился к входной двери и выглянул во двор. Здесь все было по-прежнему, если не считать трех винтовочных прикладов, торчащих из узких вертикальных щелей, проделанных в воротах на случай появления непрошеных гостей из-за ближайшего поворота дороги, скрывавшейся за пологим песчаным холмом футах в трехстах от ограды.

Глава первая

Двое слуг развешивали на перекладине пропыленные ковры, а дон Росендо, успевший сменить свой пропотевший цилиндр на мягкую широкополую панаму, неспешно прогуливался перед своим оборонительным сооружением, почесывая за ухом уже вполне прирученного Бальтазара. Порой он останавливался перед каким-либо из прикладов, прижимался щекой к винтовочному цевью и, скорректировав направление выстрела, удовлетворенно присвистывал и сухо щелкал в воздухе полированными ногтями. Слуги, успевшие покончить с развешиванием ковров, приняли эти звуки за знаки хозяйского нетерпения и принялись с таким усердием лупить бамбуковыми скалками по замысловатым ковровым узорам, что выбитая ими пыль в сочетании с грохотом издали могла вполне сойти за дым от залпов пушечной батареи, установленной во дворе ранчо. Дон Росендо обернулся и, по-видимому, удовлетворенный произведенным эффектом, бросил выбивальщикам пару мелких монет, подхваченных теми с ловкостью карманников скорее, нежели дворовых.

И тут молодой человек остановил свой взор на стряпчем, неспешно идущем через двор с торчащим из-под локтя свитком.

Полковника призывают из отставки

(Рассказывает полковник Осетров)

Будем знакомы. Я — Осетров Валентин Макарович, полковник, сорока девяти лет. Здесь, конечно, к слову «полковник» сразу надо бы добавить, что «в отставке», и что полковник не чего-нибудь, а ФСБ (вернее, КГБ — Комитета государственной безопасности, так называли ФСБ в прежние времена).

Как я ушел — история отдельная. Расскажу об этом как-нибудь потом.

Жил я последние годы тихо. Звали меня, конечно, в самые серьезные охранные структуры, звали и в другие места. В охранную структуру одного банка я даже согласился пойти. Это было в девяносто третьем году. Кругом неразбериха. Но дело свое я выполнял честно и получал неплохо. Но в одночасье все закончилось. Одного из руководителей банка в Праге застрелили, другие в Америку сбежали. Появилось новое руководство… Моей вины в смерти банкира и в том, что банк на грани развала оказался, не было, я и так делал больше возможного. Но, когда гибнет человек, за которого ты отвечать взялся, так или иначе свою вину чувствуешь… Пришлось и с охранными делами завязать. Вот и получилось, что я, мужик в расцвете сил, заслуженный офицер, остался не у дел. А безделье — это, я вам доложу, для таких людей, как я, — мука. Но я никогда никого ни о чем не просил. Уехал на дачу и жил там. Дача у меня теплая, зимняя, сам ставил когда-то. В минуты отдыха посиживал на веранде, на розы любовался да шашлык жарил. Семьей я так и не обзавелся, и скоро стало мне скучно там. А потом выяснилось, что дачу сдавать можно: желающих много. Стали деньги за дачу капать, да и пенсия у меня такая, что жить можно. Но чтобы от безделья с ума не сойти, взялся я в одной строительной бригаде работать. Тут тебе и общение, и сознание того, что ты нужен кому-то.

Так сложилось, что к началу этого лета развалилась наша бригада, а нового дела я так себе и не нашел. «Ничего, — думал я, — со мной такое в жизни случалось.»

И вот, однажды, в солнечный, жаркий день брел я из магазина с двумя пакетами кефира и хлебом. Зашел в подъезд, начал подниматься по лестнице на свои четвертый этаж (я никогда лифтом не пользуюсь, чтобы поддерживать себя в форме), как услышал телефонный звонок. Звонок у моего телефона громкий, даже сквозь входную дверь слышен. Я чуть прибавил ходу, и когда снял трубку, услышал знакомый голос:

— Приветствую, Валентин Макарович! — Это был генерал Волков.

— Добрый день, Борис Андреевич! — ответил я. — Какими судьбами, какими делами?

— Правильно догадываешься, что без дела я бы тебе не позвонил, — рассмеялся генерал. — Не возражаешь, если подъеду в ближайший час?

— Ну, если генерал к полковнику едет, значит, дело и впрямь серьезное, — в тон ему, шутливо, ответил я.

— Серьезней некуда! — заверил генерал. — Правда, ты в жизни не догадаешься, что за дело такое.

— Ох, заинтриговали, Борис Андреевич! — сказал я.

— Заинтриговал? Тогда жди.

Интересно, что за дело возникло? И зачем я понадобился? Ну, чего гадать, скоро все узнаю.

В ожидании генерала я кофеварку зарядил, печенье достал. Надо же хоть как-то его угостить.

Через некоторое время возле подъезда тормознула черная машина, и из нее выбрался генерал Волков. Я пошел встречать его у входа.

Когда генерал вышел из лифта, я отметил про себя, что он практически не изменился. Разве что седины прибавилось.

— Ну, здравствуй, Валентин!.. — он протянул мне руку.

— Здравствуйте, Борис Андреич, — ответил я, обмениваясь с ним рукопожатием.

Он вошел в квартиру, оглядел меня, прищурившись:

— А ты все таким же молодцом!

— Стараюсь, товарищ генерал!

— Да уж, ты всегда был старательным… Так давай сядем, поговорим, что ли?

— Прошу, Борис Андреич. Я и кофе сварил…

Мы с ним уселись в комнате, за низеньким журнальным столиком напротив телевизора, и он, пригубив кофе, спросил:

— Ты как, не жалеешь, что давно не у дел?

— Так чего жалеть, Борис Андреевич? — ответил я. — По прошлогоднему снегу не плачут.

— Да и обижен ты на нас до сих пор, так? — генерал опять прищурился.

— Ни на кого у меня обиды нет, — честно ответил я. — А уж тем более на вас. Я ж помню, как вы меня поддерживали.

— Но я в системе остался, а ты ушел, — заметил он.

— А куда мне было деваться? — ответил я. — Я не мог поступить иначе.

— Так ли уж и не мог? — возразил генерал. — Отличный работник, сорока еще нет, а уже полковник… Стиснул бы зубы, перетерпел, переварил — глядишь, уже и с генеральскими погонами был бы. А так, почитай, десять лет жизни потеряно.

— Не мог я поступить иначе, — ответил я. — Не мог перетерпеть и переварить. Да и прошедшие годы потерянными не считаю. Незачем о них толковать. Что было, то было.

— Верно, — сказал генерал. — Кто старое помянет — тому глаз вон.

— …А кто забудет — тому оба, — напомнил я ему вторую половину пословицы. Когда я в своей правоте уверен, то упрямства мне не занимать. К сожалению, наверно. Потому что не раз мне это упрямство аукнулось.

— Да… Валентин, каким ты был, таким ты и остался! Ершистый, понимаешь. Скандалист! Вот и не забывай, тебе это ой как пригодится в том деле, ради которого я к тебе приехал.

— Так что за дело-то? — не выдержал я.

— Вот, — Борис Андреевич открыл свой «дипломат», вынул оттуда несколько бумаг и одну протянул мне. — Читай.

И я прочел:


«Приказ
Согласно решению № 52/431 от 15 февраля сего года на базе бывшего дома отдыха «Тараново» создать кадетское училище ФСБ, с обеспечением согласно…»


— Ну? — я поднял глаза от приказа. — Я-то тут при чем?

— А вот при чем, — и генерал протянул мне следующую бумагу.

И я увидел очередной приказ:


«Восстановить на службе в звании полковника Осетрова Валентина Макаровича и назначить его директором кадетского училища ФСБ».


— Это твое дело, Валентин, поверь мне, — почти ласково сказал генерал. — В тебе самом есть что-то мальчишеское. И человек на эту должность нам нужен ершистый, неравнодушный. Чтобы мог профессионально заниматься с ребятами и руководить училищем. И такой, понимаешь, который ребят будет понимать, потому что где есть понимание, там и отношения ладятся. Ребят мы хотим набрать нестандартных. А нестандартный человек — неудобен. Неудобен потому, что отличает разумное и глупость, перед начальством не лебезит и не кланяется. Нам такие ребята и нужны… независимые. Хоть с независимыми иногда приходится не сладко, зато на них всегда положиться можно. Многим этот независимый дух может и не понравиться, его захотят искоренить, вот здесь-то именно такой человек как ты понадобится, который сможет ребят защитить.

— Так это вам… — Я задумался, подбирая подходящие слова. — Так это вам во главе училища дипломат нужен, а какой же я дипломат?

— Вовсе и не нужен дипломат! — резко ответил Борис Андреич. — Нам нужен такой человек, за которым мальчишки будут чувствовать себя как за каменной стеной.

— Словом, на такую должность меня подписываете, на которую все шишки будут сыпаться, — усмехнулся я.

— Может, и будут, — серьезно ответил генерал. — Зато сколько радости, когда мальчишки настоящими людьми вырастут, и ты будешь знать, что помог им в этом. И в конце концов, тебе ли шишек бояться? Мало их, что ли, на тебя сыпалось? — добавил он. — Я тебе живое и реальное дело предлагаю. И не просто предлагаю. Прошу, если хочешь. — Он устало вытер пот со лба. — Я… да и другие немало сил потратили, чтобы твою кандидатуру утвердить. Кое-кто до сих пор тебя опасается: неуправляемый, мол. Так что ты и нас, за тебя хлопотавших, уж не подводи.

Я ничего не ответил, поднялся с кресла, подошел к балкону, закурил.

Что тут сказать?

Я припомнил тот эпизод, из-за которого мне пришлось уйти из органов.

Смутное было тогда время. Советский Союз, еще казался монолитом, но уже трещал по швам. С продуктами было совсем плохо, так же как и со многим другим. Все проблемы обнажились, работы навалилось невпроворот. Знаете, когда долгая зима, всем уже опостылевшая, к концу подходит, и весеннее солнышко припекать начинает, так хорошо на душе становится, так легко, и вот уже снег тает, звенят ручьи, первая травка зеленеет. Но при этом столько мусора обнажается, просто страшно. Вот так и у нас. В обществе грязь обнажилась и мы должны были наводить порядок. Я с головой в работу ушел. Работал сутками, с радостью. И кстати, многое из того, что успел сделать, облегчило моим коллегам работу, уже после моей отставки. Словом, можно сказать: что не зря старался.

Итак, началось с того, что один священник, много лет работавший в церковных архивах, взял и на западе выпустил — у нас в ту пору печатать еще боялись — свой огромный труд о «грязных пятнах» в истории церкви в период советской власти. О том, как священники сотрудничали с органами, как выдавали тайну исповеди и так далее. Первый том охватывал период до сороковых годов. В конце книги было уведомление о публикации редчайших архивных материалов, касающихся послевоенного времени, вплоть до наших дней, во втором томе.

Мы, конечно, отследили выход этой книги, и взяли автора на заметку, но решили пока ничего не предпринимать. Гласность так гласность, нынче и не такое пишут. Но какой шум поднялся в церковных верхах! И вот вызывает меня генерал Волков и говорит:

— Смотри, поступило обращение от довольно высокопоставленных священников: мол, автор книги подрывает авторитет не только церкви, но и государства, его труд можно рассматривать только как антисоветскую провокацию. Священники требуют принять меры к предотвращению дальнейшей злостной клеветы, которая напрямую угрожает интересам и безопасности нашей страны… Ну, и так далее. В общем, сам все прочтешь. Разберись-ка с этим.

Что делать? Я прочел, изучил, никакого состава преступления ни в книге, ни в действиях этого священника не обнаружил. Так и доложил генералу.

— Правильно этот отец Владимир пишет в предисловии, что «правда не может быть вредна, она лишь способствует очищению церкви и общества», — сказал я. — И в конце концов, эту информацию лучше не зажимать. Да к тому же, я считаю, пусть священники сами между собой разберутся.

— Хорошо, — кивнул генерал. — В таком духе и составь им ответ. Я его тоже подпишу…

Через какое-то время вызывает генерал меня вновь, показывает бумагу:

— Вот, смотри. Священники в обход нас прямо до ЦК дошли, до самых верхов. Не только на отца Владимира жалуются, но и на нас. И выговор я сверху получил такой, что страшно: велели священника арестовать, оформить ему уголовную статью, по которой годика три светит ему, изъять весь его архив и все материалы ко второму тому.

— Выходит, — сказал я, — церковники тогда всполошились, когда дело дошло до издания, касающегося нашего времени. Выходит, против нынешних высокопоставленных священников отец Владимир отыскал что-то серьезное?

— Выходит, так, — сказал генерал. — И еще выходит, они сумели убедить кого-то в ЦК, что надо их грехи скрыть, иначе церковь не сможет и дальше верно служить государству…

Я послушал его и сказал:

— Я этим делом заниматься не буду. Слишком долго мы с вами ждали таких времен, когда можно заняться опасными преступниками, не отвлекаясь на политическую дребедень!.. И вот — опять двадцать пять. Мы кто — служба государственной безопасности или мальчики на побегушках? Скажу больше: если этого священника арестуют, я в отставку подам.

— Понимаю тебя, — сказал генерал. — Но в отставку постараюсь не отпустить.

Что ж… Я как сказал, так и сделал. Священника арестовали, а я в отставку подал. Генерал тогда, и правда, прикрыл меня, оформил в отставку так, чтобы у меня не было потом проблем…

И вот десять лет прошло, и каких десять лет! Вся жизнь переменилась…

— Я не требую ответа сразу, — прервал мои размышления Борис Андреич. — Можешь подумать денек, другой…

— А чего думать? — ответил я. — Я согласен.

Глава вторая

Как все для меня начиналось

(Рассказывает Андрей Карсавин)

Я проснулся рано утром повернул голову и с испугом посмотрел на будильник: а вдруг он не прозвенел, вдруг я проспал? Но нет, все в порядке, я проснулся ровно за пять минут до звонка будильника. И, протянув руку, выключил его, чтобы не разбудить весь дом. Потом я выскочил из кровати.

Мне предстоял заключительный, самый важный экзамен на предварительном этапе поступления в кадетскую школу. Официально она называется училищем, но мы сразу привыкли говорить школа. И даже наши экзаменаторы так ее называют.

Все предыдущие экзамены я сдал очень хорошо, и сегодня моя судьба должна была решиться окончательно: уеду ли я на дачу до конца лета, или в числе немногих счастливчиков отправлюсь на сбор под Москвой, где и произойдет окончательный отсев.

И вот я вскочил, на стуле рядом с кроватью была аккуратно разложена моя одежда: однотонный костюм, белая рубашка и даже галстук. Если говорить по правде, это мама и бабушка настояли, чтобы я его надел на экзамен. Отец посмеивался и говорил, что для двенадцатилетнего мальчика галстук не нужен. Но мама с бабушкой все равно его купили.

И ботинки я начистил до блеска накануне.

И вот я быстро оделся и вышел на кухню, где уже был накрыт стол, а отец изучал газету.

Пока я завтракал, мама с бабушкой смотрели на меня так, как будто я в космос отправляюсь; потом отец сложил газету и сказал:

— Пойду, машину к подъезду подгоню. Смотри, не забудь чего-нибудь.

Я выслушал последние напутствия мамы и бабушки, схватил свой школьный рюкзачок и спустился вниз. Отец уже ждал у подъезда.

Добираться нам было приблизительно минут сорок, и я немного расслабился, стал глазеть на летние улицы за окном и вспоминать, как вообще возникла идея поступить в школу ФСБ.

Как всегда на праздник восьмого марта у нас собрались гости, старые друзья родителей: дядя Саша с тетей Ирой и дядя Гоша с тетей Мариной. Они почти всегда в этот праздник встречаются, так уж заведено.

Посидели мы с братом со взрослыми за столом, а потом дядя Гоша говорит:

— Прочитал я тут недавно одну логическую задачку для детей в нашей ведомственной газете. — Дядя Гоша работает в крупном научно-исследовательском институте, который объединяет целую важную отрасль физики.

Он достал сложенную в несколько раз вырезку из кармана и протянул мне: — Вот, погляди на картинку.

Я внимательно рассмотрел рисунок и прочел текст под ним. На картинке была роскошная зала для приемов, а условия задачи были такие: во время приема кто-то украл роскошное ожерелье, и надо было найти вора и выяснить, куда он мог спрятать драгоценность. Из особняка ожерелье вынести не могли, потому что быстро приехала полиция. Спрятать его на себе вор тоже не мог, потому что полиция обыскивала каждого. Тут же давались основные характеристики пяти главных подозреваемых.

Я поглядел на рисунок, еще раз прочитал все условия и сказал:

— Подумаешь, бином Ньютона!.. — Мой отец и старший брат, которые обожают «Мастера и Маргариту», часто пользуются этой фразочкой. — По-моему, дело яснее ясного. Вот эта мадам, она же известный модельер и дизайнер, стащила ожерелье. Больше некому.

— Почему ты так думаешь? — заинтересовались все.

— Здесь на стене, видите, картина, какой-то абстрактный коллаж: в нем есть и бусинки, и какие-то украшения, и кусочки ткани, и металла… Если на этот коллаж подвесить ожерелье, оно будет выглядеть набором стекляшек, частью картины, никто на него и внимания не обратит. А через денек-другой ожерелье можно спокойно забрать. Но для того, чтобы вписать ожерелье в эту картину так, чтобы оно смотрелось частью композиции, надо смыслить в искусстве. А среди подозреваемых нет никого, кроме этой модельерши, кто мог бы знать подобные вещи. Вот тут, ближе к верхнему левому углу картины есть вышитая бусинками птица на ветке. Ветка под ней получается толще, да и пузо у птички толстовато. Я думаю, что вот этот ряд стекляшек, который, изгибаясь, утолщает и пузо, и часть ветки, и есть на самом деле драгоценное ожерелье!

Все восхищались моей сообразительности.

— Сильно! — сказал дядя Гоша. — А не хочешь отправить ответ в нашу газету? Победителям будут вручены призы, если верить обещаниям редакции.

— А почему бы и нет? — сказал я и составил письмо, начав его словами «Уважаемая редакция!..» и изложив дальше свою версию. Дядя Гоша взялся передать это письмо в газету. Признаться я и думать забыл об этом.

Но недели через две отец принес письмо.

На конверте был гриф ФСБ Российской Федерации… Я открыл письмо.


«Дорогой друг!
Мы рады, что ты принял участие в конкурсе, и должны сообщить тебе, что твоя версия оказалась одной из самых интересных и оригинальных. Сразу видно, что у тебя есть способности к логическому и одновременно творческому, нестандартному мышлению. Теперь тебе решать, что выбрать. Ты можешь получить плеер и отказаться от дальнейшей борьбы, а можешь отказаться от плеера и принять участие в предварительном этапе набора в кадетское училище ФСБ. Если ты веришь в свои силы и решишь поступать в училище, то не позже пятнадцатого апреля тебе надо представить по прилагаемому ниже адресу характеристику из школы, в которой ты сейчас учишься. Если тебе потребуется дополнительная информация, ты можешь получить ее по телефону…»


А потом был большой семейный совет. Я, конечно, решил, что обязательно буду поступать в училище, старший брат поддерживал меня, но родители и бабушка сомневались.

Особенно настороженно к этой идее бабушка отнеслась. Она заявила, что помнит самые мрачные советские годы и совсем не доверяет нашим спецслужбам….

Родители в чем-то соглашались с бабушкой, но все-таки были настроены более лояльно.

— Образование там дают хорошее, — заметила мама. — Да и дисциплина в училище будет… Ребятам в этом возрасте дисциплина очень нужна.

— Попрошу дисциплину с муштрой не путать! — фыркнула бабушка.

— Начнем сначала, — сказал отец. — Почему предварительный отбор они проводят таким странным образом, через задачки в газетах? Что, если позвонить и спросить об этом напрямую? Возможно, тогда многое станет ясно.

— Позвони, позвони, — проворчала бабушка. — Так они тебе правду и ответят!

Отец набрал номер и сказал:

— Здравствуйте, говорит отец Андрея Карсавина. Мой сын получил ваше письмо, и мы хотели бы узнать почему вы отбираете кандидатов в училище таким странным способом, через конкурс в газете?

— Не только через этот конкурс, но и другими способами, — ответил его собеседник. — Понимаете, если бы мы объявили о приеме в училище открыто, на нас обрушилось бы немыслимое количество заявлений. Мы выбрали именно эту газету, потому что она распространяется среди ученых, которые могли бы уже сто раз уехать из страны. При их нищенских зарплатах работать здесь могут лишь энтузиасты. Дети научных работников растут и воспитываются в атмосфере, где слова «долг» и «любовь к родине» — не пустышки. А значит, в конкурсе должны были участвовать ребята.

— Простите, но мы никакого отношения не имеем к науке, и газета к нам попала случайно.

Его собеседник рассмеялся:

— Нам это известно. Мы проверили, что родители Андрея Карсавина не имеют никакого отношения к институту. Но ваш сын дал настолько интересный ответ, что попал у нас на заметку, и мы, конечно, были бы рады, если бы он принял участие в конкурсе… Впрочем, если ваш сын срежется на одном из этапов, то и в училище не попадет, и плеер не получит.

— Хотелось бы узнать побольше об училище, — сказал отец. — Какая программа, какие условия…

— Условия школы-пансионата, пятидневка. Училище создается в Подмосковье, на базе бывшего дома отдыха. С вечера пятницы до воскресного вечера всех курсантов отпускают на побывку домой. Программа — очень обширная и серьезная. Тут и полное овладение компьютером, и несколько языков, как европейских, так и восточных, развернутые курсы точных и гуманитарных наук. Например, курсанты будут изучать даже архивное дело. Возможно, будут курсы верховой езды. При этом ребята будут иметь право выбирать предметы для изучения. К основным предметам это, естественно, не относится. Большое внимание будет уделено физподготовке.

— Все это очень заманчиво, — сказал отец. — Но хотелось бы задать еще один вопрос. Надеюсь, вы не обидитесь… — Отец взял паузу, чтобы поточнее продумать формулировку вопроса.

— Я ваш вопрос угадываю, — ответил его собеседник. — Вы хотите знать, не придется ли вашему сыну участвовать в непопулярных мероприятиях, которыми печально прославились органы советских времен? Мы предвидим такие вопросы. Конечно, доверие между обществом и спецслужбами сильно подорвано. И единственный способ восстановить это доверие — делом доказать, что спецслужбы стоят на защите прав и свобод каждого гражданина, что спецслужбы действительно борются с самыми опасными видами преступлений, а не с собственным народом. И тут очень многое будет зависеть от тех, кто придет на смену нынешним спецслужбам, — от мальчишек, вроде вашего сына. И кстати, через десять дней будет проводиться общее собеседование, для мальчишек и их родителей. Там на все вопросы, в том числе самые острые, будут даны подробные ответы.

— Спасибо, — сказал отец.

И, положив трубку, пересказал нам разговор.

— Ну, не знаю… — покачала головой бабушка.

— Я готов поступать! — заявил я.

— А я предлагаю отложить окончательное решение до собеседования, — сказала мама. — Дело такое, что не стоит пороть горячку.

С мамой согласились все, и на том первый семейный совет завершился…

Глава третья

Странный визит

(Рассказывает полковник Осетров)

На дворе был июль. Я сидел в доме отдыха, переоборудованном под кадетское училище. Я был практически один, не считая охраны. Учителя и приемная комиссия должны были приехать примерно через неделю, а вслед за ними — и мальчишки. Пятьдесят с лишним человек, из которых надо будет в два этапа отобрать восемнадцать.

Целую неделю я мог использовать это время для того, чтобы окончательно привести себя в порядок. Каждое утро, ровно в семь, я бегал по аллеям парка, затем по берегу небольшого озера, окунался, проплывал метров двести, и уже после этого бежал сначала завтракать, а потом возился с документами.

У меня всегда находилось какое-нибудь дело. То парты завозил и стулья, потом подушки, одеяла, мел и прочее…

Но больше всего времени я уделял личным делам поступающих и педагогов. Кажется, назубок их уже выучил, а все равно читал и перечитывал, пытался разобраться, представить их характеры, кто на что способен. Поскольку им ведь судьбы ребят решать.

Папки с делами поступающих я условно делил на несколько групп. Первая — это мальчишки из средних семей, прожившие двенадцать лет своей жизни в нормальных условиях. Вторая группа — ребята из детских домов и из неблагополучных семей. Было решено оставить несколько мест и для таких мальчишек. Иногда детдомовские оказываются сообразительнее своих благополучных сверстников, потому что вынуждены бороться за себя. Папки с личными делами ребят из второй группы лежали передо мной по алфавиту. Астафьев, Воркутов, Земляк, Клешнев, Мучный, Рассохов, Шлитцер. Беда в том, что навыки борьбы за жизнь, которые приобретают эти ребята, порой проявляются самым невероятным образом. Тут тебе и воровство, и зависть к чужому благополучию, а то и внутренняя готовность к преступлению…

Вот, скажем, Михаил Астафьев, паренек из Архангельска. Четвертый ребенок в семье, где всего семеро детей. Самостоятельный, уже за младшими смотрит, потому что родителям, по большому счету, не до своих отпрысков. Парня можно было бы только похвалить, если бы не два привода в милицию. Один раз он к соседям забрался через балкон, украл автомобильный насос и продал его на толкучке. На все деньги купил лапши, чтобы накормить младших братьев и сестер. Второй раз — с компанией подростков участвовал в нападении на пьяного. Вроде опять пошел на преступление из-за денег, потому что младшим дома есть было нечего. Но ведь преступление преступлением остается, и нарушать закон недозволительно… Мальчишку, видать, выручать надо… В Архангельске, видишь ли, считают, что его мать с отцом надо родительских прав лишать, младших братьев и сестер — в детский дом, а его самого — на хорошее обучение. Да и результаты первых тестов у него отличные…

Или вот, Георгий Шлитцер. Из русских немцев, видать. На региональный конкурсный отбор он попал из крохотного городка на границе с Казахстаном… Способностями блеснул, это да… Но за время его пребывания в детском доме случилось столько всего, что волосы дыбом встают.

А в третьей стопке — папки с досье на ребят из состоятельных семей: Бутырин, Вельяминов, Лыжин, Назаренко, Петардов, Смеянов, Туркин, Юденич… Такие ребята частенько с раннего детства привыкают к тому, что им все дозволено, все по карману… С презрением глядят на сверстников, у которых нет таких же возможностей…

Опасно соседство детдомовских ребят и ребят из состоятельных семей. Атмосфера в училище будет отравлена. Ребят нужно отобрать неподатливых, сложных, ершистых, которые и умом наделены, и себе цену знают…

Но больше всего меня волновал один парнишка. Я подвинул к себе папку с его личным делом.

«Дегтярев Владимир Анатольевич…»

Я, право, не знаю, как он оказался в списке.

Снова перелистал дело Владимира Дегтярева.

Позвонить генералу? Спросить у него?

Я уже почти решил позвонить, как вдруг раздался звонок внутренней связи с поста охраны у главных ворот.

«Наверное, компьютеры приехали», — подумал я поднимая трубку.

— Да?..

— Валентин Макарович, — доложил начальник поста, — тут вас спрашивают.

— Кто?

— По документам Дегтярев Анатолий Александрович. Пропустить или нет?

Вот те раз! Он появился так точно, будто мои мысли прочитал!

— Я сам к нему выйду, — ответил я. — Пусть подождет.

Но сперва мне надо было собраться с мыслями. У главных ворот меня ожидал Дегтярев-старший, после стольких лет… Человек, погубивший и свою жизнь, и жизнь своих близких…

Давным-давно, еще в советские времена Анатолий Дегтярев работал в Чехословакии. Тогда там, уже назревало то, что теперь назвали «бархатной революцией», да и самому государству в прежнем виде существовать оставалось недолго. Прошло совсем немного времени и оно распалось на два государства, Чехию и Словакию…

Так вот, Анатолий Дегтярев работником был опытным и толковым, но водился за ним грех, любил «красивую жизнь». До поры до времени это ему не мешало, но однажды он срочно понадобился, а найти его не смогли. Через некоторое время обнаружили его не где-нибудь, а в Вене! Влетел в аварию, будучи за рулем в нетрезвом виде! И вместе с ним какая-то дама! Хорошо еще, на законных основаниях в Австрии находился и дипломатический паспорт у него имелся, и визы все необходимые, поэтому удалось его вызволить и вернуть в Москву. Но все равно, скандал был огромный.

Но и это еще не все. Стали разбираться, что за дама, откуда взялась. И выяснились интересные вещи. С дамой Анатолия Дегтярева познакомил тоже наш человек — некий Гортензинский. Служил он, что называется, верой и правдой, но чуть ли не около тридцати лет назад, и вышла с ним одна неприятность. Разворовал он казенные деньги в той организации, которой его поставили руководить. Работа его заключалась в том, что он должен был постоянно общаться с писателями, художниками, киношниками и со спортсменами. Обязан был знать их настроения, и постоянно иметь всех под присмотром, и если что — вовремя докладывать куда следует. Тогда это был «очень ответственный участок работы». Стал он потихонечку государственными деньгами пользоваться.

И когда об этом узнали, никакие прошлые заслуги ему не помогли. Завели уголовное дело, но спустили на тормозах. Однако ж от ответственной работы его отстранили.

И вдруг дают Гортензинскому новое задание.

А история вот какая вышла. Этого Гортензинского отправили чиновником, заведующим авторскими правами в Чехословакию. Всем было ясно тогда, что президентом страны будет Вацлав Гавел, знаменитый писатель. Вот и должен был Гортензинский, под предлогом приобретения прав для издания его книг в Советском Союзе, постараться наладить контакты с Гавелом и понять, чего от него ждать и какие отношения будут между нашими странами в дальнейшем.

Только Гортензинский с этой задачей не справился. Вернее сказать, даже и не брался за нее. В то время уже начинался вывод наших войск из Чехословакии, и сложился подходящий момент для крупных афер с военным имуществом. Но без Дегтярева у Гортензинского не получалось кое-какие делишки прокрутить. Гортензинский и познакомил Дегтярева с этой красоткой. Дегтярев загулял с ней, в Вену ее вызвался свозить, совсем работу забросил, а Гортензинского, в свою очередь, нужным людям представил. Гортензинский, пользуясь нужным знакомством, провернул две операции и положил себе в карман кругленькую сумму. Ну а для Дегтярева загул закончился, я уже сказал чем…

Дегтярева отозвали из Чехословакии жена от него ушла, а сам гуляка попал под долгие-предолгие разбирательства. В итоге выяснилось, что он даже и не подозревал, что Гортензинский за его спиной какие-то дела проворачивает. Отправили его служить с понижением в звании в Воркуту, по-моему. В общем, куда-то далеко на северо-восток. С тех пор я о нем ничего не слышал, вплоть до того момента, как личное дело его сына ко мне на стол легло. Только из дела и прочел, что уволился Дегтярев пять лет назад, что сперва в Тюмени работал, в службе безопасности крупной компании, потом в Санкт-Петербург перебраться сумел. Судя по всему, высоко по службе никогда не поднимался. Видно, и там не было особого доверия к нему.

А на Гортензинского очередное уголовное дело завели, и даже, находясь под следствием, он успел посидеть в Бутырке. Ему крупно повезло, что СССР развалился и Гортензинскому удалась отвести от себя обвинение по уголовному делу. После девяносто первого года он на какое-то время исчез, а потом снова появился в качестве главы известного фонда. Не так давно мне попалось интервью с ним, где он рассказывал, как страдал за правду во времена Советской власти.

И вот теперь Анатолий Дегтярев, замешанный в этой грязной истории, ждет у главных ворот, а мне еще предстоит решать судьбу его сына.

Зачем он приехал — думал я, шагая. То есть зачем, догадаться просто, но… Но как с ним говорить? Ладно, — усмехнулся я, — как сложится.

— Где он? — спросил я у охранника.

— Вон там, — показал охранник. — Пошел покурить.

Анатолий Дегтярев сидел на поваленном бревне у обочины. Увидев меня, он встал. В его глазах была смертельная усталость человека, который устал от жизни, у которого внутри что-то сломалось так, что уже не поправить.

— Здравствуй… — выдавил он и сказал еще что-то не слишком определенное. Видно, ни как не мог решить, на «вы» или на «ты» ко мне обращаться.

— Здравствуй, Анатолий, — я протянул ему руку.

Он недоверчиво покосился на протянутую руку, мол, не шучу ли я, потом пожал.

— Зачем ты приехал? — спросил я. — Выкладывай.

— Дело в том… — он сглотнул. — Мой сын к тебе поступает.

— Да, знаю, — сказал я. — Да ты не волнуйся так. Давай пройдемся. На ходу и разговаривать легче… Так ты приехал за сына хлопотать?

— Не совсем, — ответил он. — Видишь ли, я о тебе всегда думал и вспоминал с уважением и признательностью. Ведь другой мог бы и постараться раздуть мое дело… Ну, приписать мне больше, чем было на самом деле. Что я был в сговоре с Гортензинским, что я деньги получал от него или от каких-то его сообщников. А я… я был идиотом, а не предателем! Казенные деньги растратил на ту злосчастную поездку, но от Гортензинского никогда в жизни ни копейки не взял, честное слово!