— Если бы он почуял даму, его не так легко было бы обуздать, — объяснил я. — Это был бы тот единственный случай, когда Топа мог дать дёру, на все наплевав. Во всяком случае, не послушался бы с первого оклика. Я думаю, когда отец понял, что он учуял не даму, а чужих, то перестал удивляться его покладистости.

— Но, всё равно, нельзя исключать, что пёс всё-таки нервничал из-за дамы? — вопросил охранник.

— Нельзя, — согласился я. — Но это маловероятно. И потом, Топа ведь взял след похитителей и провёл отца до самого шоссе…

Охранник на это ничего не ответил, но как-то недоверчиво покачал головой.

— Вы не верите, что Топа шёл по правильному следу? — возмущённо спросил Ванька.

— Работа у нас такая, что надо учитывать все вероятности, — ответил охранник.

— Но разве вы не нашли следы? — спросила Фантик.

— Со следами есть небольшая загвоздка… — пробормотал охранник. — И уже слишком темно, чтобы их искать. Завтра с утра все как следует проверим — лишь бы ночью снегопада не было…

— Но ведь можно медленно ехать на машине и светить фарами, — заметил Михаил Дмитриевич. — Я могу вести машину, а вы пойдёте перед ней, выглядывая следы…

— Да, пожалуй, так и стоит сделать, — кивнул охранник. — У меня вопросов к ребятам больше нет. А у вас?

— Тоже не имеется, — сказал Михаил Дмитриевич.

— Благодарю вас, — кивнул нам охранник. И направился вниз.

Михаил Дмитриевич чуть задержался, и я окликнул его, когда он был уже в дверях.

— Михаил Дмитриевич!..

— Да? — обернулся он. — Кстати, называйте меня просто Михаилом. Или Мишей, как вам больше нравится. Я до сих пор никак не привыкну к этому торжественному обращению по имени-отчеству, — он слегка поёжился. — Будто тебя надувают через соломинку, чтобы ты казался важнее… И потом, я ведь не намного старше вас.

— Хорошо, — сказал я. — Я вот чего не понял… Раз вдоль следа воров можно проехать на машине, то, выходит, они удирали по дороге? Ведь напрямки машина к шоссе не пройдёт…

— Верно, по дороге, — подтвердил Михаил. — Разве отец вам не сказал?

— Он просто сказал, что прошёл по следу, а мы не спросили, как шёл этот след. И мне сначала вообразилось, что прямо через лес и русло реки…

— Нет, шёл по дороге — если это вообще был тот след. Может, я открою вам служебную тайну, но всё-таки скажу: полковник подозревает, что Топа мог неправильно понять вашего отца и пойти по обратному следу собственной машины министра, которую вы так здорово отправили в канаву…

— Полковник?! — все втроём воскликнули мы.

— Ну да. А вы не знали? — удивился Михаил. — Очень опытный офицер. Абы кому охранять министра не доверят.

— Поэтому вы с ним и были так..? — Ванька искал подходящее слово, но никак не мог найти.

— Так почтителен? — Михаил сам пришёл на помощь моему брату. — Конечно! Ведь я всего лишь лейтенант, так что должен соблюдать субординацию. Пока он здесь, решающее слово всегда будет за ним.

— В общем, преступники были на машине, так? — сказал я. — И тогда понятно, почему они так быстро появились и быстро исчезли. Но со следами машины… Да, действительно, это не следы в чистом снегу. На дороге снег утрамбованный, да ещё в последние дни ездили по нему много, так что отличить следы одних колёс от других…

— Очень трудно, особенно в темноте, — согласился Михаил. — А разобраться желательно ещё сегодня.

— А второй охранник министра — тоже полковник? — полюбопытствовал Ванька.

— Нет, майор. Но тоже заслужил это звание не просто так, как вы понимаете.

— Как вы думаете, можно их расспросить про всякие ихние приключения? — спросил Ванька.

— Думаю, можно. В конце концов, за спрос денег не берут. В крайнем случае, откажутся вам что-нибудь рассказывать, вот и все.

И Михаил вышел.

— Может, он и опытный, — проворчал Ванька. — А все равно дурак. Не может наш Топа ошибаться, и это любому ёжику должно быть понятно!

— Да, мне тоже Михаил нравится больше, — сказала Фантик.

— Не волнуйтесь, все они знают, что делают, — вмешался я. Мне не очень хотелось продолжать разговор на эту тему. — Этот Юрий, который оказался полковником, ведь ясно сказал: они должны учитывать все, даже то, что вряд ли может быть.

— Ну… — протянул Ванька. — Наверно, обязаны. Но это ж свихнуться можно, если всех подозревать.

— По-твоему, они и наших родителей могут подозревать? — спросила Фантик.

Вот это мне уже совсем не понравилось. Ещё немного — и они додумаются до того, до чего уже додумался я. Всё-таки, я был самым старшим, поэтому соображал немножко быстрее. И я чувствовал, что мне надо как можно быстрее посоветоваться с отцом.

— Глупости! — сказал я. — Им просто надо восстановить все по минутам, чтобы было легче поймать воров… Дай-ка мне вон тот кусочек неба, на самом углу стола. Кажется, он должен подойти вот сюда.

Ванька машинально протянул мне нужный кусочек, продолжая размышлять над услышанным и полный обиды за Топу. Но через пять минут и он, и Фантик опять втянулись в собирание картинки, и мы собирали её до самого ужина.

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

Остаток вечера прошёл без особенных событий. Мы видели в окно, как уезжали Михаил Дмитриевич и Алексей Николаевич, как полковник Юрий подсел к ним в машину и через некоторое время вернулся пешком. Мы поняли, что они искали следы воров при свете фар, как и собирались. Потом министр всё-таки отправился париться в баню — «всем злам назло» — прихватив с собой охранников и секретаря, да и застрял там. Нас позвали ужинать и покормили отдельно, а взрослые готовились сесть за стол позднее, когда министр напарится. После ужина о нас как-то забыли, и мы воспользовались этим, чтобы довольно значительно продвинуть вперёд собирание «паззла». Раза два мы слышали крики и подбегали к окну. Это министр выскакивал из бани, обмотавшись полотенцем, и растирался снегом, заставляя проделывать то же самое и трёх своих сопровождающих. Охранники выдерживали неплохо — ещё бы, по их профессии им полагалась крепкая закалка — а вот секретарь совсем сломался, и из бани к ужину охранники буквально его доволокли через двор, потому что шевелить ногами он уже не мог. Потом снизу донеслось звяканье посуды, весёлые голоса и долгие разговоры.

Словом, лишь расходясь спать — это было около двух ночи — взрослые обнаружили, что и мы ещё не спим. Нас быстро разогнали по кроватям, но особенно не ругали — ведь, в конце концов, они сами на этот вечер махнули на нас рукой.

А мы не сопротивлялись — не только чтобы не раздражать взрослых, но и потому что у нас уже слипались глаза. Я и не помню толком, как добрался до кровати и как заснул.

Утром я проснулся от каких-то странных звуков: будто большая птица била крыльями. Секунду я соображал, что это может быть, потом прошлёпал к окну.

Посреди двора сияло в белом снегу яркое прямоугольное пятно замечательного степановского ковра, а вокруг него ходил секретарь министра, молотя по ковру выбивалкой. Время от времени он зачерпывал рукой пригоршню свежего снега и тонкой серебристой пылью рассыпал по ковру. Надо сказать, что когда цвета подёргивались серебристо-белой дымкой, ковёр начинал выглядеть значительно лучше. Во-первых. Приглушеннее, а во-вторых, в них появлялся изысканный и благородный оттенок.

Жаль, этот оттенок нельзя закрепить и сохранить, думал я, наблюдая за трудами секретаря: снежная пыль взвивалась облачками под его выбивалкой, улетала прочь, и там, где она развеивалась, глаза опять начинало жечь нестерпимо ядовитое сияние.

Я припомнил, что ведь да, вчера министр забрал ковёр в баню, осуществляя свой замысел попробовать привести его в божеский вид. Теперь, во исполнение второй части плана, секретарь с утра пораньше чистил ковёр. Наверно, исполняя распоряжение министра, пока сам министр только вставал после вчерашнего утомительного дня. И это при том, что ему досталось больше всего — из бани «мёртвым» вынесли — а министру и охранникам, здоровым бугаям, перегрузки в парной были хоть бы хны! Но пойди ослушайся приказа начальника… Да, подумал я, хоть министр — мужик весёлый и добродушный, но привык, чтобы все плясали под его дудку и с полуслова кидались исполнять любое его желание, так что работать под его началом, наверно, несладко…

Впрочем, вполне возможно, подумал я, что секретарь отправился спать намного раньше других. Его голоса вчера вообще не было слышно во всё время затянувшегося взрослого ужина, и очень вероятно, что министр пощадил его и отпустил, наказав взамен встать пораньше. Точно сказать я не мог, ведь вниз мы не спускались, и могли судить обо всём только по приглушённо доносящимся голосам.

Секретарь обошёл ковёр и стал выбивать ярко-зелёную траву. Над травянистыми бугорками поднялись лёгкие облачка — будто, подумалось мне, туда попадают пули охотников, летящие мимо цели. Проследив, куда направлены ружья охотников, я увидел, что они и впрямь направлены мимо кабана — в довершение ко всем другим глупостям изображённой на ковре картины. Попасть в кабана не мог ни один из них, так что кровь, хлеставшая у кабана из бока, была конечно, от раны, полученной раньше. А ранение в бок для кабана всё равно что царапина… Ну, не совсем так, конечно, но оно не только не смертельное, а к тому же скорее способно разъярить его, чем лишить сил. А разъярённый кабан, способный сражаться — это зверь пострашнее любого другого. Кабан может задрать медведя, если ему удаётся встать так, чтобы прикрыть свой тыл, а в книжке одного индийского охотника (в библиотеке отца было полно всяких записок охотников, охотившихся в разных частях света), описывается, как этот охотник стал свидетелем яростной битвы кабана и огромного тигра — битвы, в которой победителей не оказалось, потому что от полученных ран и кабан и тигр умерли прямо на месте сражения… Но, сами понимаете, со зверем, который может тигра убить, если его «рассвирепить» (одно из словечек моего братца), шутить не стоит. То, что он вот-вот поднимет на клыки одного из этих глупых мазил на ковре (я даже мог показать, какого), сделалось для меня очевидным. Художник, видно, даже не представлял себе, что такое охота на кабана, иначе его охотники не стреляли бы так неудачно.

С первого этажа до меня слабо донеслись голоса и звяканье посуды. Значит, родители встали, и можно спуститься позавтракать. Я оглянулся на Ваньку. Он спал без задних ног, и я решил его не будить. Может, после завтрака мне удастся поговорить с отцом. А если нет, то я наконец-то заберусь в тихий уголок и открою первый том Фенимора Купера. Когда родители дарили мне собрание его сочинений — они знали, чем мне угодить. Как-то так вышло, что я прочёл лишь «Последнего из могикан» и «Прерию», а ведь были ещё и «Зверобой», и «Следопыт», и «Пионеры», и «Шпион»… Я заранее предвкушал наслаждение, когда смогу найти несколько часов, чтобы поваляться на диване и полностью погрузиться в мир американских первопроходцев — в мир диких лесов и озёр, так похожий на нашу природу. Может быть, поэтому мне так понравились те вещи Фенимора Купера, которые я уже прочёл.

В общем, я тихо спустился вниз и застал всех наших родителей за завтраком.

— Проснулся, ранняя пташка? — приветствовала меня мама. — А где остальные?

— Ещё спят, — ответил я. — Я решил их не будить.

— Надо бы их поднять, — озабоченно сказала тётя Катя. — А то у них весь режим собьётся. Ложатся за полночь, встают невесть когда…

— Пусть расслабятся на праздники, — сказал отец, а дядя Серёжа кивнул головой в знак согласия. — Уже сегодня жизнь начнёт входить в норму. Какие у вас планы? — спросил он у меня.

— Ещё не знаю, — сказал я, делая себе бутерброды. — А у вас?

— Скоро поедем машину вытаскивать, — сказал отец, поглядев на часы. — Вот только Михаила дождёмся… Он хочет последний раз осмотреть место происшествия, при дневном свете. Кстати, министр со своими охранниками уже там!

— Да ну? — удивился я. Я-то воображал, что министр ещё только глаза продирает. — Сам хочет во всём разобраться?

— Сказал, что дикий лес для него — дом родной, — сообщил дядя Серёжа. — Что он в молодости и охотился, и по тайге бродил, поэтому лесные следы умеет читать почище любого сыщика. Что он всей своей охране нос утрёт!..

— А секретарь с ними не пошёл, потому что министр велел ему ковром заняться? — спросил я.

— Да, — сказала мама. — Да он и сам заявил, что ему легче ковёр выбивать, чем таскаться по лесу. После вчерашней баньки он всё ещё сам не свой.

— М-да, ухайдокал его Степан Артёмович! — усмехнулся отец.

— И всё-таки, нельзя так над человеком измываться! — сказала мама. — Когда человек, едва сев ужинать, от одной рюмки валится с закрытыми глазами, и охранникам приходится на плечах уносить его в постель… Степану Артёмовичу не подтрунивать над ним надо после этого, а оставить в покое! Ну, не создан организм секретаря для таких перегрузок — что теперь, совсем ничтожеством его считать?

— Да не считает его ничтожеством Степан Артёмович, — возразил отец. — В секретари бы не взял, если б считал… А что подтрунивает — так ведь добродушно.

Мама, по-моему, не совсем была с этим согласна, но промолчала.

— Похоже, мне удалось найти с ним контакт, — задумчиво сказал дядя Серёжа. — Спасибо тебе, что ты так естественно навёл разговор на мои занятия и проблемы. Сам бы я ни за что не решился об этом заговорить.

— Да брось ты! — сказал отец. — Хорошо будет, если твоя проблема вдруг решится, вот и все… — он встал из-за стола. — Я буду у себя в каморке. Мне надо ответить на несколько деловых писем. Дела, к сожалению, не ждут… Когда приедет Михаил, покажите ему, где меня найти.

Вот он, подходящий случай, подумалось мне! Но я не стал сломя голову кидаться вслед отцу, на ходу дожёвывая завтрак, а чинно посидел ещё минут десять. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь, даже мама, догадался, как срочно и настоятельно мне надо поговорить с отцом.

Поэтому я выждал, пока взрослые опять увлекутся своими разговорами и перестанут обращать на меня внимание, а потом тихо выскользнул из-за стола.

Комнатка, которую отец называл своей «каморкой», была по сути его рабочим кабинетом. Там он занимался всеми «бумажными» делами, составлял таблицы и графики, по которым было видно состояние всего его лесного хозяйства — от численности бобров до интенсивности нерестового хода форели в разные годы, от времени прилёта утиных стай до схем с участками больного леса и новых лесных посадок (больные участки заштриховывались красным, новые посадки — зелёным) — расшифровывал и переносил на бумагу всё то, что наговаривал на диктофон во время своих долгих инспекционных походов, делал выписки из книг и справочников по своей тематике; словом, как он это называл, «подтягивал болты». «Это подводная часть айсберга, — говаривал он. — Невидимая работа, благодаря которой я могу предвидеть жизнь леса на много лет вперёд и вовремя определять, где надо будет вмешаться.»

Эта «каморка» находилась в конце коридора первого этажа, и лестница на второй загораживала её дверь так, что комната получалась совсем уединённой. Я тихо прошёл туда и так же тихо приоткрыл дверь. Отец сидел ко мне спиной и писал.

— Папа, — проговорил я, — можно мне с тобой посоветоваться?

— Да? — он поднял голову от бумаг и повернулся ко мне. — Заходи, не бойся. Что случилось?

Отец знал, что если я вторгаюсь к нему во время его работы, то по пустякам отвлекать его не собираюсь.

— Много чего, — сказал я, заходя в каморку и аккуратно затворяя за собой дверь. — Ну, во-первых, мне не нравится этот охранник, который оказался полковником. Он всё время давил на то, что ружья украл кто-то из своих — иначе бы, мол, Топа с его нюхом поднял тревогу намного раньше. Он явно подозревает дядю Серёжу — ведь больше некого подозревать. Но зачем дяде Серёже воровать ружья? Да и как бы он сумел это сделать?

Отец нахмурился. Видно, он думал о том же самом, и эти мысли не давали ему покоя.

— Допустим, — сказал он. — И что ты предлагаешь сделать? Побыстрее поймать воров? Мы и так делаем всё возможное.

— Нет, — ответил я. — Я понимаю, что поймать воров — это то, что не совсем от нас зависит. Но мне кажется, мы могли бы придумать что-нибудь, чтобы объяснить этому полковнику Юрию, что нельзя смотреть на всех так, будто все в чём-то виноваты и всех надо побыстрее схватить. Ведь так в нашем доме жить будет нельзя, пока министр не уедет!

— По-твоему, он именно так смотрел? — с лёгкой улыбкой спросил отец, откидываясь на спинку своего вертящегося кресла.

Эта улыбка слегка смутила меня, и я замялся.

— Ну…

— Не стесняйся, говори, что думаешь, — подбодрил меня отец.

— Прежде всего я думаю о Фантике, — сказал я. — Каково ей будет, если она поймёт, что её отца подозревают? Ну, и всем нам будет кисло.

— Разумеется, с Ванькой ты об этом не говорил? — осведомился отец.

— Нет, — ответил я. — И не только потому, что он ещё мал для таких разговоров. Ванька — как раз вторая проблема, о которой я хотел с тобой поговорить. Понимаешь…

— Ну? — чуть подстегнул меня отец.

— Ванька решил заделаться защитником животных, — сообщил я. — Видишь ли, до него вдруг допёрло, что шапки и шубы делают из живых животных.

— Гм… — отец почесал подбородок. — Ясно, чем это пахнет. Ты, надеюсь, объяснил ему, что нашим гостям нельзя устраивать никаких демонстраций?

— Объяснил.

— Вот и хорошо. Смотри, чтобы Фантик сама ничего не заподозрила. Она умная.

— А сам ты что об этом думаешь? — спросил я.

— О защите животных?

— Да.

— Это трудно объяснить, — сказал отец. — Но попробую. Во всём нужна разумность. И отсутствие… ну, того, что называют или рвачеством, или жлобством. Ты помнишь историю про деда Мазая и зайцев?

— Помню, разумеется!

— Что дед Мазай говорил зайцам, когда их отпускал?

— Ну… Бегите, мол… «Слушайтесь, зайчики, деда Мазая»…

— Не совсем так. Он им говорит: «Только уж не попадайтесь зимой!» И добавляет: «Я их не бью ни весною, ни летом: шкурка плохая, линяет косой!»

— То есть… — я задумался. — Он их спасал, чтобы зимой ему побольше шкурок было?

— Вовсе нет! — ответил отец. — Он их спасал, потому что ему было их жалко! Но для него это не исключало, что зимой он будет заготавливать заячьи шкурки. В данном случае, он проявил себя самым что ни на есть разумным человеком. А ведь были в его времена, да и сейчас есть, такие горе-»охотники», — отец непередаваемым презрением в голосе закавычил это слово, — которые во время половодья подплывают к кочкам, на которых спасаются зайцы, и бьют их десятками, веслом или прикладом ружья… Понимаешь, в природе все взаимосвязано. Если зайцев становится слишком много, они начинают губить лес. Но волки не дают зайцам размножиться так, чтобы они стали опасными для всего окружающего. С волками тоже бывает очень по-разному. Есть места, где волки находятся под охраной закона, как исчезающий вид. А есть места, где за волчью шкуру платят премию, потому что волки слишком расплодились. И с кабанами то же самое. Мы охраняем кабанов, но при этом стараемся сдерживать их численность. Ведь если кабанов станет слишком много, они перероют весь заповедник так, что лес начнёт болеть и умирать. Словом, что ни возьми — одно сдерживает другое, и вся природа состоит из таких сдержек и противовесов. И человек как часть природы изначально участвовал в этом цикле. Если бы мы не были нужны природе, нас бы здесь, на этой земле, не было. Другое дело, что люди часто берут намного больше того, что им полагается, особенно в наши времена… Но если устроено так, что мы едим мясо животных и согреваемся их мохнатыми шкурами — значит, это нужно не только нам.

— Но вот ты говоришь, — сказал я, — что поддерживаешь равновесие в заповеднике. Но разве это не искусственно? Ведь лес, вроде, должен жить сам, и сам решать, куда ему… ну, расти, что ли, или развиваться.

— О, это совсем другая тема! — рассмеялся отец. — Видишь ли, если бы наши леса были бескрайними, как в старину, то они бы, так сказать, «самосохранялись». Но, хоть наш заповедник и кажется огромным… Нет, он действительно огромен, без всяких «кажется»… И, всё равно, это только малая часть былого, со всех сторон окружённая цивилизацией, с её городами, заводами и прочим. Поэтому у леса нет бесконечных резервов, которые были прежде. Вот и приходится помогать ему. Иначе бы и заповедники — и заказники, и национальные парки, в мире по-разному называют эти охраняемые остатки нетронутой дикой природы — были не нужны… — он помолчал немного и вернулся к прежней теме. — Жаль, вы с Ванькой вчера не слышали, как Сергей рассказывал министру, с чего начиналось его хозяйство. Он ведь сначала занимался исследованием поведения пушных животных как учёный, а потом их… ну, можно сказать, лабораторию, хотя вернее было бы назвать экспериментальным хозяйством… перестали финансировать. Сергей не мог смотреть, как звери умирают от голода. Он ушёл. Ему позволили взять нескольких самых слабых зверей — мол, все равно доходяги, так пусть лучше у Сергея помирают, чем в хозяйстве. Но Сергей — отличный специалист, и он их выходил. Буквально ночей не спал, пока его выздоровевшие звери не начали давать здоровое потомство, и дело пошло.

— Об этом надо рассказать Ваньке, — заметил я.

— Обязательно. Я сам постараюсь с ним поговорить. Главное — быть разумным. Жалость без разума — это… — он махнул рукой. — Если ребёнка всё время жалеют по поводу и без повода и бесконечно причитают над ним, то что из него получится?

— Нытик и плакса, — сказал я. — А может, и ябеда.

— Верно. В общем. Получится слабый человек, которому в жизни придётся очень трудно. Этакий вечно раскисающий эгоист, который ни с кем не считается, а в своих бедах и неудачах винит всех других. С природой то же самое… Но я понимаю Ивана Леонидовича, — добавил отец после паузы. Он частенько называл Ваньку по имени и отчеству — я бы сказал, с полушутливым уважением к его бронебойному характеру. — Мне самому бывает жалко тех или иных зверушек. Это необъяснимо, это просто пристрастие. Ты, может быть, заметил, что я никогда не стреляю белок? Рука не поднимается, и все тут, хотя и воротники и шапки из белок выходят отличные… В общем, — он усмехнулся, — помнишь один из ценных советов, которые Атос дал Д\'Артаньяну?

— «Потребляй, но не злоупотребляй»? — отец часто цитировал этот совет, в числе других цитат из «Трёх мушкетёров», поэтому мне не трудно было догадаться, что он имеет в виду.

— Вот именно. Я постараюсь объяснить это Ваньке, но и ты меня поддержи, заведи разговор при случае. Ведь и мы в заповеднике потребляем, но не злоупотребляем. Охотимся ровно в тех пределах, которые для леса не только не вредны, но даже полезны… — отец вздохнул. — Да, насчёт охоты… Вот наша главная проблема.

— Из-за пропавших ружей? — спросил я.

— Наоборот. Я бы сказал, что в данных обстоятельствах ружья пропали очень кстати.

— Почему? — изумился я.

— Ты ведь видел, как охотится Степан Артёмович? Всем должен показать, какой он охотник! Встаёт на точке, на которую гонят кабана, и ни-ни, не вздумай помогать ему или его подстраховывать. Он должен уложить кабана сам, без посторонней помощи!

— Но ведь у него это всегда получалось!

— Получалось. Но всё равно он неоправданно рискует. Один неудачный выстрел — и он попадёт на клыки. Если попробовать стрелять одновременно с ним, затаясь где-нибудь, то с ним такая штука не пройдёт, он слишком опытный охотник! Такой разнос устроит, что костей не соберёшь! Он ведь даже охране не позволял держаться рядом с ним, когда ждал поединка с кабаном — мол, настоящий охотник должен действовать в одиночку! Мы все и раньше тряслись, что с ним что-нибудь произойдёт и тогда нам головы не сносить — а теперь тем более! Представь, что будет, если на охоте с ним случится что-нибудь нехорошее! Мафия, которой он перешёл дорогу, будет плясать от радости, а нас до скончания века будет мурыжить следствие, пытаясь окончательно разобраться, несчастный случай это был или хитрое убийство!

— Но ведь сейчас можно было бы его убедить…

— Что ты! Даже заикаться нельзя! — отмахнулся отец. — Вот почему и я, и охранники вздохнули с некоторым облегчением, когда ружья пропали. Это не значит, что мы их не будем искать. Но лучше всего было бы, если бы они нашлись к самому отъезду министра — а то и после его отъезда. То есть, охота может быть вообще отменена — что в данных обстоятельствах было бы самым лучшим. А если и состоится, то вот тебе повод убедить Степана Артёмовича, что одному ему ждать кабана нельзя: мол, ружьё не ваше, не пристрелянное вам под руку, не знакомое вам — мало ли что может быть, поэтому пусть лучше при вас будет человек для подстраховки. Мол, пощадите наши головушки, чтобы нас не записали с сообщники мафии, если вы промахнётесь из незнакомого ружья и кабан на вас нападёт!

— Выходит, пропажа ружей выгодней всего тебе и охранникам? — удивлённо спросил я.

— Да, — отец рассмеялся. — Так что, как видишь, у меня был повод — а возможностей вскрыть багажник и тихонько забросить ружья в снег за кусты, чтобы потом забрать, у меня тоже было навалом! Но я этого не делал, даю тебе честное слово!

— Ты-то не делал, а вот этот полковник… — с сомнением проговорил я. — У него возможностей было ещё больше. Может, он вынул и спрятал эти ружья ещё до того, как ехать к нам! И лежат они себе спокойненько в Москве, в каком-нибудь шкафу… А замок багажника он слегка попортил, чтобы выглядело, будто машину вскрывали. И при этом попортил очень аккуратно — чтобы багажник открывался лишь при сильном нажатии, и не распахнулся бы даже от сильной тряски по ухабам!

— В любом случае, он бы распахнулся, когда машина вылетела в кювет, — указал отец. — Но ведь этого не произошло, ты сам видел. Значит, багажник взломали уже позже — скорей всего, между двумя нашими ездками к машине.

— Этот полковник Юрий мог придумать какую-нибудь хитрость, — упёрся я. — Он, по-моему, на что угодно способен!

— Пропажа ружей — и для него крупное ЧП! — сказал отец. — Даже если ружья найдутся, он получит такую чёрную метку в послужном списке, которую трудно будет стереть! Хочешь сказать, он мог бы рискнуть карьерой, и даже званием, ради безопасности своего подопечного?

— Почему нет? — вопросил я. — Ведь если с министром что-нибудь случится, ему будет ещё хуже! Вот он и выбрал меньшее из двух зол!

— Он искренне хочет найти эти ружья. Видишь, даже Сергея стал подозревать…

— Для отвода глаз! — уверенно заявил я. Полковник Юрий нравился мне все меньше, и я не сомневался: он вполне может навести тень на невинного человека, если ему это будет надо.

— Не думаю, — отец покачал головой. — Он обязан подозревать, вот и подозревает. Надо сказать, ему не позавидуешь! Министр — из тех людей, которых очень нелегко охранять. Степан Артёмович во всём видит попытки стеснить его свободу, и в итоге не выполняет того, чего требует элементарное благоразумие. А ведь случись что, с охраны будут спрашивать по всей строгости, никто не примет в расчёт, что охраняемый не внимал требованиям безопасности! На то они и профессионалы, чтобы преодолевать даже такие трудности! Охранник одного из наших высоких гостей, похожих на министра, когда-то обмолвился мне в сердцах, что такое поведение — это неуважение к охране, создание лишних проблем в их и без того сложном труде. Могу его понять. Как понял бы и этого полковника Юрия, если бы у него вырвалось то же самое.

— Мне вообще показалось, что министр иногда не очень считается с людьми, — рискнул заметить я.

— Ну… — отец задумался, ища слова, чтобы получше мне объяснить. — Степан Артёмович славный мужик. Это как раз тот случай, когда говорят, что недостатки человека являются продолжением его достоинств. И вообще, идеальных людей не существует. Если бы министр не чувствовал себя крепким хозяином того дела, которое ему доверено, и не болел бы за него душой, он никогда бы не пошёл наперекор мафии, у которой все и повсюду схвачено и куплено. Но эти же его качества — умение требовать, умение не бояться и делать то, что он считает правильным, умение все держать в руках — порой чуть-чуть превращают его в деспота, решающего за других людей и просто не находящего времени подумать, что у них могут быть совсем другие желания, и не обязательно им должно нравится то, что нравится ему. Он… — отец опять задумался. — Помнишь, когда ты был маленький, мы звали тебя «Сам Самыч»? Потому что по любому поводу ты кричал: «Сам, сам!» Не давал кормить тебя с ложки, не давал одевать, бежал со всех ног, чтобы, опередив нас, включить телевизор? И жутко обижался, когда тебе что-то не позволяли делать самому. Так вот, министр из таких же «Сам Самычей». И как тебе бывало сложно объяснить, что какие-то вещи тебе пока делать нельзя, потому что для тебя они просто опасны — например, вести Топу на поводке или пытаться выбирать из воды тяжёлую сеть — так и Степан Артёмовичу порой ничего нельзя объяснить. Это надо иметь в виду, вот и все.

— Но ведь он не маленький! — сказал я.

— В том-то и главная проблема, — со вздохом сказал отец. — Если с маленьким ребёнком можно поладить, то как угомонить взрослого мужика, ведущего себя в каких-то ситуациях совсем по-детски? Да ещё когда этот мужик — высокое начальство, и ты должен слушаться его и уважать? М-да… — он мотнул головой, словно в некотором недоумении. Может, он бы и ещё что-нибудь добавил, но в это время со двора донёсся шум подъехавшей машины и лай Топы — громкий, но незлобный, оповещавший, что приехал кто-то из знакомых. — Похоже, Михаил добрался. Надо же, заболтались мы с тобой! Беги, а то Фантик и Ванька будут тебя искать. Если уже не хватились… — он поглядел на часы. — Ух ты! Неужели они ещё спят?

— Вполне возможно, — сказал я. — Сам видишь, какой день, сонный и тихий. Мы два дня подряд ложились невесть когда — вот, наверно, они и отсыпаются за все праздники.

— Да, сонный день… — согласился отец, глядя в маленькое окошко своей каморки на заднюю часть двора. На окно падала вечная тень от высокой поленницы под навесом, а на краю навеса сверкал пушистый снег, на фоне чистого голубого неба, и было видно, что день стоит прекрасный — морозный и солнечный. — Тихо, очень тихо. Как бы это не оказалось затишьем перед бурей.

ПИСЬМО ОДИННАДЦАТОЕ. В ТУМАНЕ ПОДОЗРЕНИЙ

Я тихо выскользнул из отцовской «каморки» и поднялся наверх. Оказалось, что Ванька и Фантик уже давно встали — и торчат в нашей комнате. Сперва у меня сердце ёкнуло, когда я увидел, что они уже давно вдвоём, но, как я понял с первого взгляда, ссорой между ними и не пахло. Они увлечённо складывали «паззл» — как я тут же выяснил, занялись этим, едва проснувшись, Фантик заглянула нас разбудить и, пока Ванька выбирался из постели, отвернулась к столу с разложенным «паззлом», чтобы не мешать моему брату одеваться; ей показалось, что она видит кусочек, который точно встанет в один из пробелов, попробовала положить его, потом другой… И пошло-поехало. Быстро натянувший джинсы и рубашку Ванька присоединился к ней — «только одну детальку помочь добавить», как он мне объяснил — и тоже втянулся. Забыв о завтраке и обо всём на свете, они стали собирать картинку.

— Быстро бегите вниз завтракать! — сказал я. — Все уже давно встали… — я подошёл к окну. Отец беседовал с Михаилом Дмитриевичем, поглаживая по голове Топу, присевшего рядом и, казалось, с большим любопытством слушавшего разговор. Дядя Серёжа, готовый помогать в извлечении машины, вышел из дома и присоединился к ним. — Вон, и Михаил уже приехал. Мы ещё успеем прогуляться к машине и посмотреть, как Михаил будет искать следы при свете дня и как потом эту машину будут вытягивать!

Это предложение оторвало их от «паззла». Фантик и Ванька рванули вниз — и чуть не кубарем покатились по лестнице.

Я спустился за ними вслед. На кухне наши мамы угощали секретаря кофе, а в гостиной был аккуратно расстелен вычищенный им ковёр. То ли баня и чистка снегом ковру действительно помогли, то ли у нас глаз начал привыкать, но ковёр выглядел не таким ядовитым, как прежде.

— Здорово вы его обработали! — сказал я.

— Не я один, — с лёгкой улыбкой сказал секретарь. — Степан Артёмович и охрана вчера здорово похлестали его берёзовыми веничками, так что сегодня мне оставалось только последний лоск навести.

— Клаш-ш! — проговорил Ванька с набитым ртом. — Выш-ший клаш-ш! Теперь его можно и на штенку вешать!

— Насчёт стенки сомневаюсь, — сказала мама. — Уж больна сладенькая картинка, со всеми этими охотниками, нимфами и удивлённым кабаном.

Мы хихикнули. Мама нашла самое точное слово для того, чтобы определить выражение на морде кабана. Он действительно словно удивлялся: а что это вокруг него происходит?

— Так что теперь можно гулять и развлекаться, — продолжил секретарь. — А вообще… — хмыкнул он. — Работа по спасению ковра прошла настолько удачно, что хоть праздничный салют устраивай!

— Можно устроить! — живо откликнулся Ванька. — У нас ещё остались праздничные фейерверки! Давайте запустим вечером!

— Я с радостью, — сказал секретарь. — Всю жизнь обожал пускать фейерверки. Да кто ж их не любит, а?

— И Степан Артёмович? — спросила Фантик.

— И Степан Артёмович, — подтвердил секретарь. — Думаю, мы всем доставим кучу удовольствия.

— Тогда после ужина устроим салют! — сказал Ванька.

— А я буду поджигать фейерверки, — сказал секретарь. — Если, конечно, вы не против. Я ведь понимаю, что поджигать фейерверки всем нравится.

Мы великодушно согласились уступить ему право поджигать фейерверки — если не все, то хотя бы половину. Он это заслужил.

Фантик и Ванька управились с завтраком, мы быстро оделись и вышли, прихватив снегокат. К сожалению, Топа отправился вместе с отцом, поэтому запрячь его мы, разумеется, не могли. Но на всякий случай я прихватил шлейку — ведь если Топа не улизнёт, то обратно можно будет прокатиться с ветерком! А пока что, мы сами покатили снегокат за ремни шлейки, которую пристегнули к его рулю.

— А ты чем занимался все утро? — спросила Фантик, когда мы вышли на дорогу.

— Нашим расследованием, — ответил я. — Ведь нельзя, чтобы наш «Союз диких» застаивался без дела.

— И удалось тебе что-нибудь выяснить? — спросила Фантик.

— Кое-что, — ответил я. — Я побеседовал с отцом, и он мне рассказал интересные вещи.

Разумеется, выкладывать весь разговор с отцом я не собирался, но кое-что им надо было рассказать.

— Ну! — Ванька ткнул меня кулаком в бок. — Рассказывай побыстрее!

— Знаете, кто чуть ли не больше прочих был заинтересован в том, чтобы у министра пропали ружья? — осведомился я.

— Кто? — в один голос спросили Ванька и Фантик.

— Его охранники!

— Брось! — недоверчиво воскликнул Ванька. — Как такое может быть?

— Очень просто. Во время охоты на кабана министр всегда требует, чтобы кабана гнали на него — и не позволяет никому находиться рядом для подстраховки. Он, видишь ли, должен в одиночку уложить кабана, с единого выстрела. Теперь представь, что будет, если он вдруг промахнётся или ружьё даст осечку? И, в нынешних обстоятельствах, кто после этого поверит охранникам, что «несчастный случай» не был подстроен по заказу мафии? А нет ружей — нет и охоты. А если даже затеют охоту — министру придётся воспользоваться отцовскими ружьями, и тут даже его получится убедить, чтобы рядом с ним кто-то был — ведь ружьё будет ему не знакомо, а с незнакомым ружьём даже самый опытный охотник может дать промашку! Так что, с точки зрения охраны министра от всех опасностей, лучше, чтобы ружей при нём не было!

— «Спички детям не игрушка!» — фыркнула Фантик. — Приблизительно так получается, да?

— Да. Спрятать ружья от министра, как от ребёнка прячут опасную игрушку.

— Но ведь этот полковник прямо когти рвал, чтобы найти любой след вора!.. — задумчиво проговорил Ванька. — Как он нас вчера допрашивал! Хочешь сказать, всё это было для отвода глаз?

— Вполне возможно, — сказал я. — И очень возможно, что они потихоньку вынули ружья ещё в Москве. А когда министр вернётся в Москву, они достанут ружья и вернут ему: мол, Михаил нашёл и прислал.

— Да, очень похоже на правду, — согласилась Фантик.

— Похоже, — поддержал Ванька. — Но мне сейчас пришла в голову ещё одна идея. Смотрите, похитители были на машине, так?

— Так, — согласились мы с Фантиком.

— Но ведь по этой дороге можно проехать только к нам, так?

— Так.

— Значит, если кто-то ехал по этой дороге, он ехал к нам, логично?

— Логично, — кивнул я. — Ты хочешь сказать, ехать мог кто-то знакомый?

— Разумеется! Поэтому Топа и не заволновался сначала! Он узнал запах, понимаешь? И только когда машина со знакомым запахом остановилась на дороге, а потом развернулась и умчалась, не доехав до нас, он понял, что происходит что-то не то — и заволновался! Может даже, он учуял, что человек, вылезший из машины, что-то делает с машиной министра — а ведь Топа знает, что когда кто-то тайком прикасается к чужому, то это плохо! Вот он и поднял шум!

— Логично, — сказал я. — Но кто это мог быть?

— Кто угодно! Можно будет сравнивать отпечатки шин этой таинственной машины с шинами всех машин, которые будут к нам приезжать. И ещё внимательно следить за тем, на кого из знакомых, к которым Топа давно привык и встречает дружелюбно, он вдруг, ни с того ни с него, начнёт рычать и лаять!..

— Словно обвиняя? — уточнила Фантик.

— Вот именно! Ведь раз этот человек ехал к нам и не доехал — значит, у него есть дело, по которому он всё равно доедет в ближайшие дни!

— Скорей всего, ехал поздравить с Новым годом и вёз какие-нибудь подарки… — начал я. И остановился. — Постойте!.. Подарки!..

— Начал — так договаривай! — понукнул меня Ванька.

— Да, не тяни резину! — поддержала Фантик.

— Я подумал о том, что с новогодними поздравлениями к нам ездят люди честные и порядочные… Кроме парней Степанова. Допустим, вчера Степанов послал их ещё раз. Или доставить дополнительные подарки, или узнать, приехал министр или нет. Вот они едут — и видят роскошную машину на обочине! Топа уловил их запах, но волноваться не стал — ведь он знает, что это люди, которые везут всякие вещи в наш дом, а не тащат из дома! А они не устояли перед искушением вскрыть багажник! Увидели ружья — и смылись с ними! И это было в те пятнадцать или двадцать минут, когда отец и дядя Серёжа возвращались за досками! Ведь когда они в первый раз толкали машину — багажник и не думал открываться! А когда они вернулись и стали толкать по новой — багажник сразу же открылся!

— Гм… — Ванька задумался. — А как они объяснят Степанову, почему не доехали до нас и откуда у них ружья? Он ведь шкуру с них спустит, если узнает, что они попёрли ружья у министра! Ему-то лишние сложности совсем ни к чему!

— Судя по их виду, — заметила Фантик, — они вообще плохо способны думать. Может, они промышляли грабежом машин, до того, как попали в свиту Степанова. И у них на дорогие машины условный рефлекс выработался, которому они не могут сопротивляться! Вот они по привычке и вскрыли багажник дорогой машины — и так обалдели от ружей, что утащили их, а объяснения для своего хозяина стали изобретать потом.

— В конце концов, сказать они могут, что угодно, — заметил я. — Что подъехали, увидели что машина — явно, машина министра — засела в канаве, убедились, что министр приехал, но доезжать до нас и заходить не стали, чтобы лишнюю суматоху не вносить. Мол, неизвестно, как бы охрана министра прореагировала на визит посланцев местного мафиози!.. А ружей они, мол, не видели, и не слышали о них…

— Но ведь Степанов их сразу расколет! — сказал Ванька.

— Разумеется, расколет. Но они-то воображают, что сумеют навешать ему лапшу на уши… Да, если ружья взяли они, то я им не завидую!

— Ужас! — сказала Фантик. — Столько подозреваемых, что прямо глаза разбегаются!

— Ну, если ружья взяли мордовороты Степанова, то их быстро вернут! — сказал я. — Раз мы догадались, что такое могло произойти — то, значит, и отец догадается. Один звонок Степанову — и если его парни вчера действительно ехали к нам, но не доехали, то завтра же Степанов привезёт ружья. «На блюдечке с золотой каёмочкой», как говорит отец. Так что тут нам волноваться нечего. Нечего волноваться и в том случае, если пропажа ружей — это хитрость охранников. А вот если ружья спёр кто-то совсем посторонний…

— Не совсем, — поправил Ванька. — Мы ведь уже решили, что это обязательно должен быть кто-то знакомый.

— А ведь этот полковник ещё намекал, что ружья могли взять наши папы!.. — припомнила Фантик. — Точно, он сам ружья и прибрал! Поэтому и старается теперь валить с больной головы на здоровую!

— А вдруг ружья и впрямь взяли наши папы? — вопросил Ванька.

— Спятил?! — вскинулась на него Фантик. — Они не воры!

— Я и не говорю, что они их украли! — возмутился Ванька. — Я о том, что ведь и нашему папе придётся несладко, если с министром что-нибудь случится на охоте. Вот он и договорился с твоим папой, что они спрячут ружья, чтобы охота не состоялась — а потом вернут!

— Ага, и взломали при этом багажник, — язвительно сказал я. — Может, отец и спрятал бы ружья, понимая, что без них министр будет в большей безопасности, но калечить чужую машину ни он, ни дядя Серёжа не стали бы. Это просто исключено! И потом, не забывай, Топа занервничал, когда ни наших пап, ни охранников рядом с машиной не было!.. И следы колёс посторонней машины появились в те пятнадцать минут, когда отец с дядей Серёжей ездили за досками! Так что мы достаточно точно знаем время преступления, — стараясь говорить посолидней, закончил я, — и теперь надо проверять, есть ли на это время алиби у всех потенциально подозреваемых.

— У каких подозреваемых? — спросил Ванька.

— Ну, у всех, кто даст нам повод их заподозрить, — объяснил я.

— Так бы попросту и говорил… — проворчал Ванька.

Нам пришлось прервать разговор, потому что мы миновали поворот дороги и увидели машину, завязшую в снегу, и людей, которые её тащили. Она уже почти подалась. Михаил сидел за рулём УАЗика, к которому автомобиль министра был прицеплен стальным тросом, а остальные толкали сзади — министр не слабее остальных. УАЗик рычал мотором, а его колеса чуть заметно поворачивались.

— Давай!.. — покрикивал Степан Артёмович. — Давай!.. Ещё чуток!..

Он налёг своим могучим плечом, машина дрогнула и как-то совсем легко пошла по доскам из канавы. УАЗик рванул — и через несколько секунд машина стояла на дороге, совершенно целёхонькая (если, разумеется, не считать сломанного замка багажника, но ведь это не было заметно).

— Вот так-то! — министр поглядел на свои кулачищи, расправил плечи и глубоко, всей грудью, вдохнул морозный воздух. — Учитесь, пока я жив!

У полковника Юрия лицо слегка скривилось, будто он хотел сказать «Типун вам на язык, Степан Артёмович!» — но сдержался. Похоже, на любой намёк, что министр может когда-нибудь умереть, охрана реагировала очень болезненно. И неудивительно.

— Здорово, ребятки! — замахал нам рукой Михаил, заметивший нас первым. — Как видите, мы спасли вашу честь!

— А, наши герои! — пробасил министр. — Что ж, долг платежом красен! Теперь спасайте честь взрослых — найдите ружья и исправьте то, что напортачили эти разини! — он добродушно рассмеялся и хлопнул отца по плечу. Думаю, менее крепкий человек, чем отец, присел бы от этого дружеского хлопка. — Вы ж понимаете, что это шутка? Так что не обижайтесь на «разиню»!

Вряд ли министр так деликатничает со всеми подряд, подумал я. Характер министра был мне теперь понятен намного больше чем раньше, когда он приезжал в прошлые разы — ведь тогда я был младше и не замечал многого, на что обращал внимание сейчас. И то, что он счёл нужным попросить отца не обижаться, говорило о многом. Да, отец с кем угодно умел себя поставить — при том, что его все любили.

— Ну, не знаю, насколько это шутка, — весело откликнулся отец.

— То есть? — министр слегка нахмурился.

— Я насчёт того, что эти хлопцы и эта гарна девица вполне могут взять да найти вора — и утереть нам всем нос! Они ещё те проныры!

— Хорошо, — серьёзно сказал министр. — Будем считать, что веру в их способности я выразил совсем не в шутку! Так что вы уж не подкачайте меня! — подмигнул он нам.

Мы прямо растерялись — то есть, мы, конечно, понимали, несмотря на все торжественные заверения, что с нами шутят, но всё равно было очень приятно и немного страшновато: раз на нас возлагают такие надежды, то теперь мы просто не имеем права ударить в грязь лицом!

Все взгляды были теперь обращены на нас, и мы почувствовали лёгкое замешательство, не зная, что говорить, и что делать. Нас спас шум приближающейся машины. Из-за поворота дороги на тихой скорости появился УАЗик отца Василия. Священника спасло то, что ехал он очень медленно, потому что, вынырнув из-за поворота, он — как вчера министр — оказался в двух метрах от людей на дороге, и ему пришлось резко крутануть руль, чтобы никого не сбить. УАЗик понесло к обочине…

«Неужели и он?..» — мелькнуло у меня в голове.

Видно, остальные подумали о том же самом — судя по напряжённому выражению их лиц и отвисшим челюстям, с которыми они, оцепенев на месте, следили, как отец Василий сражается с управлением. Ему повезло больше, чем министру — он умудрился остановить машину на дороге, лишь краем колеса задев обочину. Когда УАЗик замер, раздался общий оглушительный хохот.

— Не обижайтесь батюшка! — крикнул министр растерянно выглянувшему из машины священнику. — Мы над собой смеёмся!.. Оказывается, вы водите машину получше, чем мы!

Отец Василий взглянул на глубокую яму в снегу, на доски, на трос, которым машина министра до сих пор была прицеплена к фээсбешной машине — и разом все понял. Он открыл рот, собираясь что-то сказать — но тут вмешался Топа, о котором все подзабыли. Он вдруг бросился к машине священника с таким бешеным лаем, что отец Василий, собиравшийся было вылезти, поспешно захлопнул дверцу.

— Топа! — гаркнул отец. — Сидеть! Ты, что, с ума сошёл? Своих не узнаешь!

«Как же мы не обратили внимание, что Топа подозрительно притих? — подумал я. — Когда „кавказец“ притихает — это не к добру, это значит, что ему что-то не нравится и он готов к атаке… Но отец Василий?..»

— Простите, батюшка, — сказал отец. — И что ему в башку взбрело, ума не приложу…

Мы с Ванькой и Фантиком обменялись понимающими — и одновременно донельзя растерянными — взглядами. Да, Топа в чём-то обвинял отца Василия. Да, отец Василий был из тех людей, кто вполне мог ехать к нам в гости вчера вечером… Но представить его взламывающим багажник и похищающим ружья?.. Невозможно!.. И, однако…

Я почувствовал себя так, будто до одури накатался на карусели — когда в голове все вращается и звенит, и ноги заплетаются так, что шагу по твёрдой земле ступить не можешь. По-моему, и Ванька с Фантиком испытывали то же самое. Глаза у них были «поплывшими» — то, что отец называл «состоянием грогги».

И было от чего «поплыть»…

ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ. РАЗГОВОР НА ЛЬДУ РЕКИ

— Ничего страшного!.. — живо откликнулся отец Василий. — Я сам должен был сообразить. Я ведь знаю, как он реагирует на запах грязного тряпья. А я как раз собирал одного славного парнишку… Его старая одежда у меня в мешке. Хочу найти место, где можно сжечь всю эту пакость.

Эти слова прояснили многое — хотя мне, в моём ошеломлении, ещё понадобилось дополнительное время, чтобы их осмыслить. Отец Василий постоянно занимался спасением детей из «трудных» семей — попросту говоря, у которых родители были алкоголиками — хлопотал об устройстве их в школы-пансионаты, переодевал перед отправлением во все чистое… А у Топы был «пунктик» — он терпеть не мог людей в грязной и пропитанной запахом алкоголя одежде, и даже сам запах подобных обносок, пусть и не надетых в данный момент на владельца, мог свести его с ума. Он рвал и метал — и тут его надо было только держать, потому что человека, от которого пахло спиртным и немытостью, он готов был разорвать на куски. Разумеется, он учуял в машине отца Василия вонючее тряпьё, как бы плотно они не было запаковано в полиэтиленовый мешок, и решил сделать священнику возмущённый выговор: зачем, мол, он таскает с собой эту гадость?

— Спокойней, Топа! — ещё раз сказал отец, сразу все понявший из коротких объяснений отца Василия. — Ах ты, олух царя небесного, неужели ты не понимаешь, что отец Василий всего лишь хочет побыстрее избавиться от шмотья?

Топа внимательно слушал и наблюдал, наполовину виновато, наполовину недоверчиво. Он, конечно, понимал, что опростоволосился, обвинив отца Василия в том, что тот давно бросил мыться и шляется по окрестным самогонщикам — но, с другой стороны, какой разумный человек станет таскать в своей машине такое, что у любого порядочного пса в голове помутится?

— Ничего, ничего, — живо откликнулся отец Василий. — Генерал Топтыгин своё дело знает. Хуже было бы, если бы он не отреагировал… Верно, Топа?

Топа, окончательно признавший священника, подошёл к нему и осторожно обнюхал его протянутую руку, а потом вильнул хвостом.

Я заметил, что полковник Юрий что-то шёпотом спросил у Михаила, и Михаил ему таким же шёпотом ответил. Очень мне это не понравилось! Если мы пришли к выводу, что Топа может обвинить своим лаем похитителя ружей — то опытному полковнику это тем более в голову пришло! Он, разумеется, наводил у Михаила справки, что за человек этот местный поп, и насколько можно ему доверять. Михаил, конечно, его успокоит — но все равно полковник будет приглядываться к отцу Василию с большим подозрением, и мало ли что может из этого выйти…

— Я вижу, вы тут справлялись с небольшой неприятностью, — сказал отец Василий, созерцая извлечённую машину.

— И справились! — бодро ответил министр. — Теперь бы чайку горячего… Не откажетесь, батюшка? Жаль, что вас с нами не было! Кучу удовольствия получили бы.

— Не откажусь, — согласился отец Василий. — Вот только избавлюсь от этого барахла.

— Лучше всего сжечь его за рекой, во впадине между барсучьими холмами, — сказал отец.

— А доберусь я туда? — с сомнением спросил отец Василий.

— Мы проводим! — сразу вызвался Ванька. — Там снег плотный, хороший, и мы знаем, как можно пройти!

— Я бы, пожалуй, тоже прогулялся с вами, — сказал Михаил. — Вот только не знаю, не случится ли чего с машиной.

— Можно Топу оставить охранять, — предложил я.

— А что, ещё что-то стряслось, кроме того, что машину в канаву занесло? — полюбопытствовал отец Василий.

— Ружья у Степана Артёмовича свинтили из багажника, пока машина без присмотра оставалась! — объяснил отец.

— Надо же!.. — отец Василий покачал головой, удивлённо и неодобрительно. — Ну, что за народ! И как только успевает прибрать всё, что плохо лежит?.. А что ж вы ружья-то оставили?

— Сами знаете, как бывает, — сказал министр. — Я ружья никогда не оставляю, но ведь обо всём забудешь, когда машина в обочину кувыркнётся!

— Оно понятно, — задумчиво кивнул отец Василий. — Я бы и сам в такой момент все на свете забыл. Странно, что в заповедник забрались, и вскрыть машину успели… Может, следили за вами?

— Нет, следить точно никто не мог! — не без обиды сказал охранник Влад. — Мы бы обязательно заметили!

— Серьёзная история, — вздохнул отец Василий. — Нехорошая.

— Чего уж хорошего, — сказал отец. — Так вы сожгите вашу ветошь и присоединяйтесь к нам. Ладно, батюшка?

— Лады, как говорят мальчишки! — ответил отец Василий. — Ну, кто со мной?

Министр тем временем сел за руль своей спасённой машины.

— Залезайте, кто возвращается! — крикнул он. — Уж я-то довезу без происшествий.

Отец, охранники и дядя Серёжа сели в машину министра, и через минуту на дороге остались лишь мы с отцом Василием и Михаилом и Топа. Я оставил снегокат возле УАЗика Михаила и велел Топе:

— Топа, охраняй! Все охраняй!

Топа покорно уселся между двумя УАЗиками, так, чтобы в любую секунду задержать злоумышленника, с какой стороны он ни подойди.

— Он не возмутится, когда я этот пахучий мешок достану? — осторожно спросил отец Василий.

— Ни в коем случае! — заверил я. — Он уже понял, в чём дело!

— Что ж, тогда пойдём, — отец Василий открыл заднюю дверцу, извлёк мешок, который оказался не полиэтиленовым, а холщовым, и мы отправились в путь.

Некоторое время мы шли молча, и лишь когда почти спустились к реке, Михаил заговорил.

— Хорошо-то здесь как, а?..

— Хорошо, — согласился отец Василий — как нам показалось, чуть насмешливо. — Но давайте уж без околичностей, говорите, что вам от меня надо. Подозреваете в чём?

— Ну… Я думал, чуть попозже… — Михаил смущённо оглянулся на нас.

— Не беспокойтесь, мы знаем, в чём дело! — бодро вклинился в разговор я. — Видите ли, отец Василий, ружья попёр кто-то, кого знает Топа, и кто был на машине. Этот человек ехал к нам в гости, и не доехал, потому что не удержался от того, чтобы вскрыть багажник и утащить ружья, которые безумно дорогие! А Топа поднял панику лишь когда ружья были украдены, и стал показывать всем видом, что вором оказался человек, от которого Топа не ждал ничего дурного — но что теперь Топа обличит этого человека, как только он появится!.. И теперь Михаил хочет у вас спросить, не ездили ли вы вчера по нашей дороге и есть ли у вас алиби на время кражи!

— Откуда вы все это знаете? — изумился Михаил.

— Сами додумались! — гордо (хотя не совсем правдиво) сообщил Ванька.

— Вон оно что… — протянул отец Василий. — Что ж… — он обернулся, в его глазах плясали весёлые огоньки. — Да в таких обстоятельствах я бы сам себя стал подозревать! Угораздило ж меня взять с собой эти тряпки!.. А вдруг, — выражение его глаз сделалось ещё озорнее, — я их взял для отвода глаз, а? Знал, понимаешь, что Генерал Топтыгин начнёт меня изобличать — вот и прихватил мешок, чтобы было правдоподобное объяснение. Ведь вы и об этом подумали, а?

— Ну, вы, батюшка… — Михаил замялся.

— Да вы не волнуйтесь! — обратилась Фантик к отцу Василию. — Они всех подозревают! Даже, по-моему, моего папу!..

— Сергея? — удивился отец Василий. — Его-то почему?

— Ну, это идея полковника, — быстро проговорил Михаил, довольный, что можно на время увести разговор от личности самого отца Василия. — Того охранника, что постарше, я имею в виду… Видите ли, перед тем, как появиться здесь, Сергей Егоров был в приёмной министра — и, не дождавшись приёма, сразу же уехал в заповедник. А дело, по которому он хотел обратиться, этот несчастный кусочек леса в аренду… Ну, не того масштаба дело, с которым обращаются аж к министру, и немножко это выглядит как надуманный предлог… Вот и получается, что Егоров словно преследует министра все эти дни… Но тогда, выходит, он знал строго секретные сведения, куда отбывает Степан Артёмович… Откуда, если даже в заповеднике ничего не знали до новогоднего вечера? Возможность быстро взломать багажник и вынуть ружья у него была. Зачем? Понятно! Чтобы министр не мог обороняться, если на него вдруг будет совершено нападение… Вот я и выболтал вам все секретные сведения! — вздохнул он. Но, мне показалось, он «выбалтывал» их нарочно, чтобы увидеть нашу реакцию. — Правда, чего таиться, если дети сами до всего додумались… И, повторяю, это версия полковника, а не моя!

— Он сам и виноват! — сказал я. — Вот и придумывает версии, чтобы было на кого вину свалить!

— То есть? — спросил Михаил. И, опять-таки, мне показалось, что при всём его внешнем недоумении он отлично понимает, что я имею в виду. — Зачем полковнику красть ружья?

— Чтобы не пустить министра на охоту! — заявил Ванька.

— Ну-ка, давайте поподробнее! — сказал Михаил.