Пока Петя соображал и поворачивался, Ванька уже мчался к лодке и через несколько минут приволок небольшую лопатку, типа сапёрной. Гришка использовал её для самых разных надобностей: и костёр окопать или закидать, и перерубить стебли водных растений, когда возле берега они опутывали гребной винт мотора, и мало ли ещё ничего.

Ванька торжественно вручил Гришке эту лопату, и Гришка, не менее торжественно поплевав на руки, взялся за черенок.

— Отойдите, все! — сказал он. — Если травиться вонью, то только мне одному!

Мы поспешно отошли в сторонку, метров на десять, а Гришка принялся копать.

Копать ему пришлось совсем недолго. Искомое было зарыто неглубоко, штыка на два лопаты. И сразу потянуло отвратным запахом — хоть и не таким, какой шибает, когда рыба совсем испортится, но всё-таки достаточно невыносимым.

Но Гришка, казалось, и не замечал этого запаха.

— Вот это да! — вырвалось у него.

Мы, зажимая носы, подошли поглядеть. И поняли, что так поразило Гришку.

Это были не рыбьи потроха. Это были рыбы, причём выпотрошенные. И — только щуки! В яме было закопано щук пятьдесят, если не больше!

— Это кто же столько хорошей рыбы извёл? — выдохнул потрясённый Петя. — И главное — зачем?

Гришка что-то невнятно пробормотал под нос — как мне показалось, что-то такое, чего нам, детям, слышать не стоило — и стал энергично закапывать яму.

— Незачем нам больше это нюхать… Что здесь схоронили, мы выяснили. Теперь давайте посмотрим, откуда это приволокли.

Дальше мы пошли дружно, все вместе. Ванька разом повеселел: хоть его обоняние и пострадало, зато все его страхи развеялись. Мы прошли по следу мешка, в котором приволокли щук и вытряхнули в яму, и вот что установили: сети на щук ставили чуть выше на Удолице, уже в границах заповедника, буквально метров пятидесяти не доходя до дальнего гостевого комплекса заповедника с банькой над рекой. В этом месте овраг подходил совсем близко к новому руслу, их разделял лишь перешеек, вроде холмика, на котором и устроились браконьеры. Мы нашли следы их пребывания: примятую траву, окурки, консервные банки. Костёр они не разводили — видно, боясь засыпаться, пользовались фонариком. Здесь же — надо понимать, уже под утро — они распотрошили рыбу и покидали в мешок. Стащить её с холмика вниз, в овраг, и закопать в невидимом для посторонних глаз месте на дне оврага оказалось для них удобней всего. Мы ума не могли приложить, чем им не понравилась такая хорошая рыба. Ведь наловить такое количество, да ещё выпотрошить наверняка стоило для них немалых трудов.

— Что же тут произошло? — Фантик задала вслух вопрос, которым мы все мучались.

— Сложно сказать, — ответил Гришка. — Но кой-какие догадки у меня имеются. Давайте вернёмся к нашему костру, проверим рыбу, и я вам расскажу, как я съездил.

— Надо отцу сказать, что в заповеднике побывали браконьеры. Причём какие-то психанутые, — задумчиво проговорил Ванька. Он нагнулся и подобрал что-то с земли. — Смотрите, какой красивый красный камушек!

Я отмахнулся от него — до камушков ли, мол, сейчас! — и Ванька рассеянно засунул находку в карман.

Мы вернулись к костру, убедились, что рыбе не мешает подкоптиться ещё немного, и устроили себе второй завтрак из горячего чая и бутербродов с малосольной форелью и луком. После всех купаний и переживаний нас охватил жуткий голод.

— Так вот, — заговорил Гришка, когда все мы подкрепились. — Нельзя сказать, что моя поездка получилась особо удачной. Толяна в бабкином доме не было, нарвался я на его сестрицу — ту, что с мужем из Твери примчалась, бабкино наследство делить. Смурная баба, злющая, как черт, да ещё, кажись, и приболела малость. Качает её, и лица на ней нет, и за живот держится, будто ей совсем плохо. Какой тут разговор! Я, значит, начинаю ей про дверцу толковать — что, мол, готов дверцу для душника привезти — а она на меня разоралась с лёту: катись ты куда подальше, никакого душника нам не надо и не было его никогда! Как же, не было, говорю, если я Толяну сам его отдавал, и помню, куда Толян положил, чтобы потом поставить — давайте я вам покажу! Она ещё пуще на меня заскрипела: Толика твоего здесь нет, и показывать мне ничего не надо, так я тебя в дом и пустила, всех его дружков пропойц я как облупленных вижу, и больше не появляйся и с глупостями не лезь!.. Я говорю, что, может, Толик что и тащит из дому, а я наоборот, помочь готов, вот и Толику помогал работу найти, и душник ему отдал, и раму одну старинную починить помогал… Она просто дверь у меня перед носом захлопнула, крикнув, чтобы я больше не приходил, и ничего больше слушать не пожелала.

— Да, здорово попался, — сочувственно сказал Петя. — Может, она вчера самогону на поминках перебрала, да ещё ты в такую рань припёрся…

— В какую ж рань? — возразил Гришка. — Сейчас полдень, значит, я в начале двенадцатого у неё был. Это для нас время летит незаметно и все кажется, будто раннее утро. И не похмелюга её ломала, точно, нет. Выглядела она совсем по-другому. Я несколько раз видел, как язвенные больные мучаются — так вот на это очень похоже.

— То есть, неудачный поход, — подытожил я.

— Почему же неудачный? — Гришка усмехнулся, вытаскивая очередную сигарету. — Я как мыслю. Если эта баба при упоминании про душник и раму так взъерепенилась — значит, очень ей не хочется, чтобы кто-то про них вспоминал. Это я вам точно говорю, я все эти ухватки знаю, когда человек хочет отмазаться. Заорать по пустякам, чтобы с темы сбить — это первое дело. И чтобы, значит, я больше не появлялся и не интересовался, куда же делись душник и рама, которые были и исчезли. Про раму-то я приврал, будто её видел и даже ремонтировать помогал — но заметил, как у неё в глазах при упоминании о раме страх блеснул. Вот и рассуждайте…

— Хочешь сказать, это она раму утопила, перед этим иконы из неё вынув? — недоверчиво спросил Ванька.

— Она, факт. У меня нюх на такие дела, недаром я… — Гришка, не договорив, усмехнулся — на этот раз не без грусти. — И тут вот ещё что, — он выдержал паузу, чтобы поэффектней завершить свой рассказ. — У самого крыльца стояли две пары сапог. Видно, их проветриться выставили, потому что рыбой от них, так сказать, попахивало. Побольше сапоги и поменьше. На них ещё кое-где рыбная чешуя виднелась. Щучья, точно вам говорю. А по размерам, как я сразу прикинул, когда место захоронения осматривал, эти сапоги точно совпадают с теми, отпечатки которых мы видели. И браконьеры, кстати, не местными были. По ряду примет. Хотя бы то, что они консервы жрали. Местные никогда консервы с собой не возьмут, а что-нибудь домашненькое прихватят. Хлеб, там, с творогом, или что. Консервы — это истраченные деньги, которых ни у кого нет. Вот так.

Нам понадобилось время, чтобы все это переварить. Потом мы заговорили наперебой.

— Да брось ты… — начал Петя.

— Ты хочешь сказать?.. — это я.

— Мамочки, ну и дела! — это Фантик.

— А вдруг она шлёпнула своего брата, чтоб он ей не мешал? — это Ванька. Его заклинило на идее, что где-то кого-то «шлёпнули».

Гришка переждал, когда уляжется шум, и продолжил.

— Так вот какая история получается. Я так понимаю, сеструха отвалила Толяну деньжат, чтобы он где-то пьянствовал и она могла без помех рыться в бабкином доме, прибирая все к рукам. То, что Толян не знал о наборе икон, собранных под одну раму — это почти наверняка. Странно, конечно, потому что штуковину метр на полтора… нет, скорее метр двадцать сантиметров на восемьдесят, — поправился Гришка, смерив раму цепким глазом, — не заметить сложно. Но мало ли в каком укромном углу старуха могла её держать. Хоть на чердаке.

— Чтобы такая богомольная бабка — и не выставила иконы на видное место? — усомнился Петя.

— Я ж говорю, в этом деле странностей много, — ответил Гришка. — Но что есть, то есть. Если б Толян знал о раме с иконами, он бы наверняка мне рассказал. А вот дальше что происходит? Его сеструха с мужем вынимают иконы из рамы, убирают куда-то в свой баульчик, перетаскивают в лодку раму и душник, заодно берут рыбацкие снасти, приплывают к этим валунам, топят раму, поднимаются на лодке чуть вверх по Удолице, ловят дикое количество щук, потрошат их, собирают выпотрошенную рыбу в мешок, отволакивают мешок в овраг и закапывают — и уплывают домой.

— Так может, они простудились? — предположил я. — Вот тебе и объяснение, почему она так плохо себя чувствовала! Ночи сейчас холодные, костра они не разводили, да и жрали какие-то дрянные консервы, которыми вполне можно отравиться. Вот тебе и больной живот!

— Вполне возможно, — согласился Гришка. — Но главный-то вопрос — зачем они все это делали? Ну, насчёт рамы сколько-то понятно. Но щуки!.. Причём, вполне очевидно, Толькина сестра — ещё та хапуга и себе на уме, поэтому все делалось не без смысла. С прицелом, чтобы Толяну досталось как можно меньше ценных вещей, имевшихся у бабки. Какой-то хитрый план, чтоб его, и все это взаимосвязано. Рама и щуки — звенья одной цепочки. Но какой? Я ничего не понимаю.

— А может, они просто спятили? — высказался Петя. — При отравлениях консервами бывают всякие глюки. Ну, знаешь, решили сделать запас рыбы — и вдруг один её запах стал им противен, и они все повыбрасывали!

— Зачем тащить отсюда пятьдесят килограмм рыбы? — осведомился Гришка. — Щуку можно и под Тверью наловить. И почему они ловили только щуку? Весной, когда щука валит на нерест вверх по Удолице до её верхних притоков, я бы ещё понял, что им попалась только эта рыба. Но сейчас в Удолице ходит всякая рыба вперемешку — и, получается, они её сознательно сортировали, отбирая только щук! Зачем?

— Я знаю! — заявил Ванька. — Они убили этого твоего Толяна, и его тело спрятали под щуками. Чтобы точно никто не нашёл! Кому будет охота лезть под вонючую рыбу? Ведь и мы не полезли! Надёжная маскировка, верно вам говорю!

— Слушай, ты уже достал со своими «убили» и «шлёпнули»! — взвился я.

— А ты пойди, копни заново — убедишься! — горячо возразил Ванька.

— Нет, никого они не шлёпали… — спокойно проговорил Гришка, глядя на костёр. — И это всё равно не объясняет, почему им надо было отбирать именно щук. Да ещё потрошить их перед тем, как выкинуть.

— Я ничего не понимаю! — пожаловалась Фантик, взявшись за голову. — Разве что, они в этих щуках что-то искали?

— Какое-нибудь бриллиантовое колечко, которое упустили в воду, когда выкидывали раму? И успели заметить, как щука это колечко схавала? — хмыкнул Ванька. — Это ж сбрендить надо, чтобы надеяться, будто можно переловить всех окрестных щук и вернуть пропажу!

— Судя по тому, что мы о них знаем, они вполне могли ополоуметь от жадности и кинуться резать всех щук… — заметил я.

— Если бы! — вздохнул Гришка. — Говорю вам, они не ополоумели, во всех их действиях был чёткий смысл. Но какой?

Мы растерянно молчали. Никто ничего не понимал.

Глава ВОСЬМАЯ. ОТЧЁТ «ПИРАТСКОГО КАПЕЛЛАНА»

Домой мы вернулись около трёх часов дня — с рамой (Гришка сказал, что в данных обстоятельствах ничто не мешает нам взять её себе, а душник мы спрятали в кустах — вдруг ещё пригодится как улика?), малосольной форелью, пакетом копчёной рыбы (Гришка и Петя честно отделили нам ровно треть), пакетом грибов и Ванькиным сомиком, которым он безумно гордился. Впрочем, на ужин для всех этого сомика вполне хватало.

Нас тут же усадили обедать, а мы рассказывали наперебой, как было здорово, хвастаясь своими успехами (особенно Ванька).

— Я этого сома знаешь как тянул!.. И раму я нашёл!.. То есть, не совсем я, но без меня бы её не нашли.

О странностях, связанных с этой рамой, мы решили пока не рассказывать. И о загубленных щуках тоже. Гришка хотел навести справки, отыскать Толяна и попробовать самостоятельно разобраться в этом деле.

— Мне надо самому уяснить, что происходит, — сказал он. — Когда в голове хоть чуть прояснится, я подъеду и мы доложим о браконьерстве вашему отцу. Сегодня вечером или завтра утром — надеюсь, не позже…

Вот и мы молчали в тряпочку. Мелкие проговорки, конечно, были, но на них никто не обращал внимания.

— Красивая рама, — одобрительно сказал отец. — Надо подумать, как её использовать. По резьбе, она вполне могла бы и церковь отца Василия украсить…

Вот, даже отец подметил «церковное звучание», так сказать, этой рамы.

При упоминании об отце Василии я вспомнил и об отце Валентине. За последними событиями из головы совсем вылетело, что он обещал оставить мне письмо на пристани. А ведь это может быть очень важно!

— Кстати, насчёт… — я запнулся. — Я хотел спросить об отце Валентине. Что это за человек?

— Очень хороший человек, — отец удивлённо вскинул брови. — А что?

— Нет, я понимаю, что хороший. Я имею в виду, он такой…

— Балагур и выдумщик? — подсказал отец.

— Приблизительно так. Я понял, что вы вместе с ним занимались какими-то ценными рыбами…

— Занимались. В своё время, проводился эксперимент по разведению в нашем садке при биостанции шотландской форели. Шотландская форель — это совсем особый вид. Многие считают её самой вкусной и нежной форелью в мире, и она довольно крупна. Бывает крупнее даже нашей, ладожской и чудской, не говоря уж о пеструшке и радужной. Вот и смотрели, нельзя ли «приучить» шотландочку жить в наших условиях. Отец Валентин — тогда, просто Валентин — был назначен в министерстве московским куратором этого эксперимента.

— И чем всё кончилось? — это дядя Серёжа заинтересовался. Вопросы разведения — не только пушных зверей, но и всяких прочих животных — его очень занимали.

— А ничем, — усмехнулся отец. — Эксперимент шёл ни шатко ни валко, рыба приживалась плохо, хотя кое-каких успехов нам добиться удалось. Но главный вопрос оставался открытым: не нарушит ли шотландочка природное равновесие, если выпустить её на свободу в наши озера. А потом все само собой заглохло. Лет семь-восемь назад… ну да, во время первого кризиса, в девяносто первом — девяносто втором годах — финансирование эксперимента прекратилось. Можно было, конечно, поднапрячься, продолжить эксперимент своими силами, но смысла в этом виделось мало. И мы с отцом Валентином — тогда уже отцом Валентином — порешили иначе. В жизни не устраивали такого пиршества из форели! А малосольную форель я тогда всем друзьям отгружал… да и вам, по-моему.

— А ведь верно! — вспомнила тётя Катя. — Такая была форель особого розового оттенка, точно?

— Совершенно верно, — кивнул отец. — После этого мы чин чином составили акт, что форель погибла, не вынеся наших условий. И мы, в общем-то, не врали. В той ситуации спасти форель можно было только в собственных животах. Все лучше, чем чистить садок от дохлой рыбы.

Мы с Ванькой и Фантиком переглянулись — видно, нам пришла на ум одна и та же идея.

— Выходит, отец Валентин всегда был таким… несерьёзным? — спросил Ванька.

— Скажешь тоже, несерьёзным! — усмехнулся отец. — В деле он всегда бывал суров и спрашивать умел. Как и сейчас. Через шутку, через подначку — но мог и осадить. Я несколько лет назад видел, как он делами своей церкви правит — совсем другой человек. Да вот… — отец задумался. — Помнится, он вчера упомянул, что ведёт на теплоходе диспуты с представителями другой конфессии. Как по-вашему, почему из всех священников, плывущих вместе с ним, вести эти диспуты разрешено именно ему?

— Разрешено?.. — с лёгким недоумением переспросил я.

— Ну да, — отец опять хмыкнул. — Ведь у них дисциплина почище армейской. Без благословения вышестоящего в каких-то делах ни-ни! Вот и подумайте, почему отец Валентин получил «добро» отстаивать православие в «балагурных» спорах, а всем остальным вмешиваться нельзя? Все не так просто, как кажется…

— Совсем как с тобой! — брякнул Ванька.

Все взрослые покатились от хохота.

— Ну да! — Ванька сразу стал защищаться. — Я ж хочу сказать, ты, папа, тоже бываешь вот таким весельчаком, но на тебя где сядешь там и слезешь…

— Видно, поэтому они так и сдружились с отцом Валентином! — засмеялась мама. — Рыбак рыбака чует издалека.

Я вздрогнул. Старая поговорка прозвучала для меня совсем по-новому — и навела на совершенно определённые мысли и догадки.

А главное — теперь я точно знал, что отец Валентин не подведёт. Раз он сказал, что будет письмо — значит, надо ехать забирать это письмо как можно скорее.

— Все! — отец прихлопнул ладонью по столу, когда обед закончился. — Все отдыхают. И вы, в первую очередь, — обратился он к нам. — Представляю, как вы устали после ночи на рыбалке.

— Я совсем не хочу отдыхать, — сказал я. — Лучше я пойду погуляю.

— Отдохнёшь немного — а потом гуляй сколько влезет, — сказала мама.

— Но и мы не хотим отдыхать! — заявила Фантик. — Если бы вы знали, как здорово мы выспались там, на свежем воздухе! Верно, Ванька?

— Совершенно верно, — подтвердил мой братец.

Словом, после некоторых пререканий со взрослыми мы отмазались от послеобеденного отдыха. И все вместе отправились в нашу (в смысле, мою с Ванькой) комнату.

— Послушайте! — взволнованно начала Фантик, едва мы закрыли дверь. — Вы слышали про дохлую рыбу? Это не может быть?..

— Может, — сказал я. — Я знаю тысячу случаев, когда или сети теряли, потому что неточно засекали место, где они поставлены, и приходилось искать несколько дней, или рыбак заболевал и не мог выехать за поставленными сетями — словом, когда сети наконец извлекали, они были полны дохлой рыбы, которую только выкинуть. Чистить сети от дохлой рыбы — занятие не из приятных, я вам скажу!

— Так что, по-вашему, произошло? — спросила Фантик.

— Это теперь и я могу объяснить! — заявил Ванька. — Смотри! Они поставили сети дня два назад. Рыбки им, понимаешь, захотелось. Крупноячеистые поставили, в которых щука застрянет, а рыба помельче проскочит. Может, не специально именно такие сети выбрали, а взяли первые попавшиеся, которые у бабки в сарае имелись. Поставили — и забыли о них. И вспомнили только тогда, когда поехали эту раму выкидывать. Вытащили сети — а там рыбы тьма-тьмущая, и вся дохлая! Вот они, от жадности — ведь они жадюги, это ясно, да? — и стали потрошить рыбину за рыбиной. Чтобы, значит, определить, какие совсем никуда, а какие ещё годятся. Почти всю рыбу повыкидывали — и закопали потом — а несколько щук, которые без потрохов пахли вполне нормально, забрали с собой. И приготовили. Ну, очень жалко им было, я ж говорю, жадюги! Приготовили этих щук — и отравились! С рыбой шутки плохи, если она хоть чуть подтухла! И вот вам объяснение, почему они костёр не разводили. Они не ночь там провели, а разделывали рыбу уже на свету!

— Совсем просто… — вздохнула Фантик. — Не понимаю, почему Гришка до этого не додумался?

— Никто не додумался, потому что все решили, будто всё произошло в один день — и ловля рыбы, и утопление рамы! — сказал я. — А раму, Гришка чётко сказал, утопили буквально за несколько часов до того, как мы её нашли. Да мы и сами это видели, по её состоянию. Нам и в голову, лопухам, не пришло, что люди могли поставить сети, а потом вернуться через несколько дней. Да, объяснение нормальное. И всё-таки, мне кажется, что-то другое там произошло…

— Почему ты так считаешь? — спросил Ванька.

— Мама произнесла эту поговорку «рыбак рыбака чует издалека». И я сразу подумал: а ведь эти сеструха Гришкиного Толяна с её мужем и скупщики икон — одного поля ягоды! И что-то там родственнички Толяна химичили с иконами. Зачем им было химичить, если они не со скупщиками стакнулись и не для них старались? Нет, ребята, как-то там все это взаимосвязано. И, хоть убейте, но есть у меня ощущение, что эта ловля щук тоже как-то связана с иконами!…

— Как? — насмешливо спросил Ванька. — Может, они иконы под дохлыми щуками спрятали, для маскировки — чтобы скупщики потом забрали? А выпотрошили, чтобы иконы не слишком попортить? Бред какой-то!..

— Не знаю, — честно ответил я. — Но, может, мы получим кой-какие ответы.

— Откуда? — в один голос спросили Ванька и Фантик.

— От отца Валентина. Он обещал законтачить со скупщиками и оставить для нас письмо на спасательной станции — на главной спасательной станции, что при центральной пристани — обо всём, что ему удастся узнать. Он поэтому и свалил вчера, не оставшись ночевать — чтобы попробовать перехватить их в ресторане и раскочегарить на откровенность.

— Что же ты молчал? — Фантик даже подскочила от обиды.

— Просто вылетело из головы, за всей этой суматохой, — ответил я. — Но сейчас, я думаю, нам надо сгонять в город, на пристань.

— Так давай сейчас и отправимся! — Ванька устремился к двери.

— Давай, — согласился я. — Ты как, Фантик!

— Конечно, надо ехать немедленно! — заявила она. — Чем скорее мы узнаем, что нарыл отец Валентин, тем лучше.

— Возьмём лодку? — сразу осведомился Ванька.

— Нет. Во-первых, отец вряд ли её даст, а во-вторых, взрослым совсем не обязательно знать, что мы отправились в город. Прокатимся на паромчике.

— Так ведь у нас нет денег на билеты… — заикнулся Ванька.

— Как будто нас бесплатно не перевезут! Ведь все нас знают.

Мы ускользнули так, что взрослые нас не заметили — повезло, как мне подумалось, потому что иначе пришлось бы объяснять, почему мы не хотим взять на прогулку Топу. Он постоянно сопровождал нас в прогулках по острову, и отец сразу бы заподозрил неладное, увидев, как отчаянно мы отказываемся его брать. А ведь на пароходик его вряд ли пустили бы — без намордника, во всяком случае. А взять намордник — опять-таки, разоблачиться…

К счастью, Топа оказался понятливым. Он с грустью проводил нас до калитки, но я шёпотом объяснил ему, что у нас важное дело, и пусть он не воображает, будто мы его разлюбили — и пёс не обиделся. Топа всё понимает, он такой.

Паромчик пришлось немного подождать — по расписанию он шёл только через полчаса. Проблем с билетами у нас, естественно, не возникло. Тётенька-билетёрша, давно нас знавшая, преспокойненько разрешила нам проехать бесплатно. Через пятнадцать минут мы были на дальней городской пристани, к которой причаливал паромчик с нашего острова, а ещё через двадцать пешком добрались до центральной.

Спасатели сидели в своей будке и дулись в домино.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне должны были оставить письмо… один священник.

— Отец Валентин, так? — один из спасателей встал и вгляделся в меня. — А ты сын Семеныча, точно?

— Точно, — ответил я.

— Есть для тебя письмо. Держи.

Он выдвинул ящик стола, в котором спасатели хранили журналы учёта и прочие документы, и вручил мне письмо.

Конверт был разрисован затейливыми вензелями, а в центре, между вензелей, написано: «Борису Болдину в собственные руки».

Я выскочил на улицу и восторженно замахал конвертом ждущим неподалёку Ваньке и Фантику.

— Есть!

Они кинулись ко мне.

— Давай, быстрее его прочтём!

— Сейчас прочтём, — сказал я. — Только надо найти местечко поспокойней.

Мы устроились на лавочке над рекой, чуть в стороне от пристани, Ванька и Фантик сели по две стороны от меня, и я вскрыл конверт.

— Вслух читай, вслух! — понукал меня Ванька, толкая локтем в бок, как будто это и так не было понятно.

Я стал читать.

«Приветствую тебя, мой юный друг!

Я долго соображал, какая роль больше соответствует поручению, которое я взял на себя: славного отца Тука, по поручению Робин Гуда проникающего в Ноттингам, чтобы выведать дьявольские замыслы шерифа, или капеллана при сэре Френсисе Дрейке либо ему подобном благородном «королевском пирате», Моргане, скажем, (ведь, будучи на службе английской королевы, эти флибустьеры обходиться без судового священника никак не могли, — роль одного из тех славных капелланов, которые, прикрываясь сутаной, могли бойко чесать по-испански с офицерами губернатора какой-нибудь Картахены в прибрежном кабачке, тщательно наматывая на ус каждое услышанное слово.

По зрелом размышлении (а это размышление длилось ровно полчаса, весь путь от острова до гостиницы), я решил, что оказываюсь в роли пиратского капеллана, и ни в какой другой. Во-первых, отец Тук, в числе прочих его достоинств (умение окрестить, причастить и отпеть), отменно дрался на дубинках, а тут я, увы, слаб. Во-вторых, отец Тук, судя по его бойцовской доблести, никогда не страдал от подагры, в отличие от меня, грешного. Очередной приступ начал разбирать меня ещё на пути в гостиницу, став, видимо, возмездием за слишком бесшабашное поведение. Один прыжок на остров чего стоил! Согласись, что подагра — это болезнь пиратов и губернаторов колоний, которые иногда оказывались едины в одном лице. Например, тот же Морган. Кажется, когда он был пиратом, он от подагры скрежетал зубами, палил из пистолета в тех из своих подчинённых, кто имел неосторожность заглянуть к нему в каюту, и пачками отправлял связанных пленников за борт. Став губернатором, он несколько изменил своё поведение. Зубами скрежетал точно так же, но из пистолета больше не палил, а швырял в своих подчинённых (которые, по милости королевы, были переименованы к тому времени в вице-губернаторов, секретарей и офицеров) чернильницей. Согласись, чернильное пятно на расшитом золотом кафтане всё-таки лучше, чем дырка в нём. Так что то ли его характер улучшился, то ли он перенял толику хороших манер.

Да, и, конечно, в-третьих, близость воды — когда плывёшь в лодке, то больше чувствуешь себя пиратским капелланом, чем отцом Туком.

Я из пистолета не палил и чернильницами не швырялся (тем более, что пишу я, как ты видишь, гелиевой ручкой, поэтому чернил у меня и быть не может), но зубами скрежетал не хуже всякого морского разбойника. И готов был выполнить свой долг, чего бы это ни стоило.

Поднявшись сперва в свой номер и приняв таблетки, я немного отдышался, собрался с духом и спустился в ресторан. Нужную мне троицу я узрел сразу же. Надев подходящее пиратскому капеллану выражение лица, я дерзко направился к их столику. Столики ведь на четверых, а ресторан был переполнен, поэтому моё желание приземлиться (должен ли я сказать «высадиться»?) на свободное местечко выглядело вполне естественным.

Соблюдая вежливость, принятую среди сухопутных крыс, и всячески маскируя своё грубое нутро старого морского скитальца, я осведомился:

— Простите, это место у вас свободно?

Если б я был не в рясе, то, возможно, они бы не постеснялись отправить меня за другой столик. Я ведь видел, что они отчаянно обсуждают какие-то свои дела и посторонние им не желательны. Но отказать священнику было неудобно, и они (надо полагать, с не меньшим зубовным скрежетом, чем тот, который бродил у меня внутри) мило закивали и предложили мне садиться.

Здесь я должен сделать вам выговор за невнимательность. У старшего — того, которого вы называли «худым» и «желтокожим» — нет кисти одной руки, а именно левой. Как можно было этого не заметить?

Но это так, к слову. Я вполне мог представить, глядя на зловещее лицо этого человека, что руку он потерял, отбиваясь палашом от перекрывших пиратам выход из залива испанских войск, стоя по колено в солёной воде, рубя налево и направо, а левой рукой (отрубленной) паля из пистолета. Точно так же я мог себе представить, как на этой руке сидит большой цветастый попугай и кричит «Пиастры! Пиастры! Пиастры!» Нет, скорее, не попугай, а чёрный ворон — из говорящих. Это было бы больше в его характере.

Итак, оказавшись в самом логове врага и внутренне напрягшись, я ждал, что будет дальше. Разговор на некоторое время скомкался, пока я давал заказ официанту, потом Однорукий, артистически изобразив застенчивую улыбку, спросил:

— Простите, батюшка, не откажетесь выпить с нами? — и указал на початую бутылку хорошего коньяка.

Я понял, что выпить с ними ДОЛЖЕН, даже если после этого моя подагра разыграется ещё злее, и ответил согласием. Мы пригубили коньяк, и один из молодых (как я почти сразу же узнал, его звали Артуром, а другого — Кириллом) полюбопытствовал:

— Скажите, а как вы здесь оказались?

— Путешествую с церковной делегацией, — ответил я. — На теплоходе. В этом городе у нас остановка.

— У вашей делегации есть какая-то особая цель? — поинтересовался Кирилл.

— Гм… — я на секунду задумался, что можно им говорить, а что нет. Вдруг сведения о том, что мы проводим на теплоходе юбилейную конференцию, являются строго секретными, которых врагу знать нельзя? — В общем, да. А вы чем занимаетесь, позвольте полюбопытствовать?

Они переглянулись, словно в лёгком замешательстве. Ага, не ждали такого вопроса! — подумал я.

— Вообще-то, мы художники, — ответил Однорукий. — А здесь оказались потому, что интересуемся некоторыми старыми иконами.

Так-так, подумал я. Вот они и начали вилять. Но, главное, нужная тема затронута.

— Интересуетесь, насколько я могу судить, с профессиональной точки зрения? — я постарался говорить как можно более «невзначай», если ты поймёшь, что я имею в виду. Своему голосу я постарался придать бархатистую звучность — так сказать, Шаляпин, запущенный под сурдинку. Такой тембр голоса всегда располагает людей к доверию, особенно если они слышат его от священника. Вот так я всеми силами усыплял бдительность врага.

— У нас, я бы сказал, пересеклись несколько интересов, — ответил Однорукий. — Мы… простите, но я не бы не хотел об этом говорить. Возможно, вы этого не одобрите.

— Не одобрю? — я сдвинул брови. — Если вы делаете что-то, идущее вразрез с вашей совестью, то лучше сразу исповедоваться в этом — и получить отпущение грехов.

К счастью, они не кинулись исповедоваться по полной программе — иначе я не имел бы права ничего тебе рассказать, блюдя тайну исповеди.

— Нет, вразрез с нашей совестью это не идёт, — проговорил Однорукий. — Но…

Ага, подумал я, у них такая совесть, с которой ничто не идёт вразрез! Ну и в компанию я попал!

— Не преувеличивайте, Генрих Петрович, — с улыбкой сказал Артур. — Не то батюшка подумает невесть что.

Вот и ещё одна их тайна мне стала известна! Проговорился Артур, и теперь я знал, что Однорукого зовут Генрихом Петровичем! А ведь он не представился — и вообще всячески юлил, чтобы не называть своего имени, так?

— Я не преувеличиваю, — ответил Генрих Петрович. — То, чем мы занимаемся, батюшка вполне может счесть грешным делом.

И я пошёл с козырей, напролом.

— Вы скупаете иконы? — осведомился я. — Но это не грех. Ведь смотря для какой цели… И даже если вы приобретаете их для перепродажи — это может быть вполне оправданным, если вы извлекаете их из небрежения и передаёте в хорошие заботливые руки.

— Боюсь, нашу цель вы благой не сочтёте, — вздохнул Генрих Петрович. — Но, так и быть, скажу вам, чтобы не было недомолвок… — чуешь, как я загнал их в угол? Ай да отец Валентин, ай да… ну, и дальше по Пушкину. — Мы собираем иконы для театрального спектакля.

— Для театрального спектакля? — я нахмурился, чтобы освоиться с услышанным. Либо они мне бессовестно врут, либо… Они, конечно, истолковали мою хмурость по-своему.

— Ну да! — поспешно ответил Генрих Петрович. — Я понимаю, что для священника это звучит дико, церковь всегда относилась к театру с большим подозрением, а уж к использованию в «игрищах» настоящей церковной утвари — чуть ли не как к богохульству. Но… В общем, вот мы вам открылись, и вы можете теперь покинуть наш столик, чтобы не сидеть с недостойными.

Так вы придумали это только для того, чтобы я шарахнулся подальше от вашего стола и не мешал вам и дальше строить ваши козни? — подумал я. Нет уж, дудки, не дождётесь! Тем более, я ещё не доел великолепную рыбу в горшочке. И, с внутренней ехидцей, я медленно и веско проговорил:

— Сбежать легче всего. А вот разобраться и помочь… Неужели вам нельзя обойтись на сцене без подлинных икон?

Пауза, потом Кирилл вмешивается:

— Да бросьте вы, Генрих Петрович, объясните все толком и не пугайте батюшку. Он, наверно, уже думает о нас невесть что, а у нас всё-таки есть смягчающие обстоятельства.

— Да, про смягчающие обстоятельства не забудьте, ни в коем случае, — с серьёзным таким видом киваю я.

— Смягчающее обстоятельство у нас одно, — ответствует мне Генрих Петрович. — Я давно интересовался техникой икон северной школы, особенно этой области. А тут подвернулся случай пособирать эти иконы на месте. Понимаете, я вообще-то художник-станковист, да ещё и реставрацией занимаюсь. Привлёк своих учеников — и вот…

Ну, думаю, накрутил! Он уже тебе и художник, и реставратор, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Все приплёл, чтобы мне разум запорошить. Но не на такого напал! И я спрашиваю с глубокомысленным видом, как будто смыслю в этом деле получше любых специалистов:

— И что же вас так особенно интересует в местной технике икон?

— Многое! — ответствует этот самый Генрих Петрович. — Например, вы, наверно, знаете о свойстве киновари темнеть от времени. Это происходит из-за ртути, которая составляет основу этой первоначально безумно красивой, багряно алой краски. Разумеется, в более поздние времена появилась и китайская киноварь, и другие краски, темнеющие намного меньше. Но это сейчас! А ведь древние иконописцы нынешних технологий не знали. Так объясните мне, почему киноварь на иконах этой области темнеет намного меньше, чем на иконах других школ?!

— Ну, если уж вы не знаете ответа, — развёл я руками, — то я вам его тем более не дам.

— Вот то-то и оно! — восклицает Генрих Петрович. — А ведь без этого невозможно подобрать ключики к правильной реставрации икон, к правильному уходу за ними. Так что цель оправдывает средства. Впрочем, характер нашей миссии кое в чём оказался большой помехой. Во-первых, многие принимают нас за обычных спекулянтов-перекупщиков, и отношение возникает соответствующее. Во-вторых, как мы слышали, здесь есть замечательный местный священник, который очень много знает о здешнем крае и мог бы немало нам порассказать и с разными интересными людьми познакомить…

— Да, отец Василий, — с важным видом закивал я так, как будто знал отца Василия лично, а не только по вашим рассказам.

— …Но, сами понимаете, он вряд ли встретит нас с распростёртыми объятиями, когда узнает, кто мы такие, а скрывать от него или что-то сочинять — это совсем никуда.

— Да, положение у вас сложное, — задумчиво проговорил я. — Но ведь хоть что-то вам, надеюсь, удалось найти?

— Кое-что удалось, — отвечает Генрих Петрович. — Но…

Он умолк, а Артур подхватил:

— Да, непонятная история у нас тут произошла, очень непонятная! Если б был уверен, что нас специально за нос водят — точно голову оторвал бы!

— А что такое? — тут мне не понадобилось изображать интерес. Намёк звучал очень интригующе, а я ведь любопытен, как та Варвара из пословицы, которой на базаре нос оторвали. Меня хлебом не корми, подсунь что-нибудь таинственное и завлекательное.

— Да обычная история, когда имеешь дело с алкоголиками, которые не в состоянии отвечать за свои слова, — с досадой ответствовал Генрих Петрович. — Вот является один такой, приносит икону — недурную, вроде, и в окладе очень пристойном. Но, как мы начинаем приглядываться, разбираем, что оклад намного старее самой иконы, и вообще она в него кое-как приспособлена. И половина красоты самой иконы — только кажущаяся, из-за того, что оклад ей обаяния прибавляет. «А где ж оригинальная икона?» — спрашиваю. И этот мужик как-то замялся, смутился весь, переминается с ноги на ногу и глазки опущены. «Так, говорит, икона-то, что в этой окладе стояла, поддельной оказалась. Даже я разглядел, а уж вы бы тем более раскусили, и взгрели бы меня по милую душу. Вот я и подобрал икону попристойнее, чтобы хоть оклад продать.» Мне совсем интересно стало. «Во-первых, говорю, икону ты подобрал не ахти, хотя нам и такая сойдёт. А во-вторых, с чего ты взял, что в этом окладе поддельная икона стояла?» — «Очень просто, — отвечает он. — С неё краска кое-где слезла, и стала видна нечисть всякая.» Тут у меня прямо дыхание перехватило… Но, кстати, вы знаете, что такое адописные иконы?

— Что-то слышал, — ответствую я. — Но лучше вы мне напомните.

— Старинный мошеннический метод, ещё с восемнадцатого века употреблявшийся. «Адописная» буквально означает «написанная поверх ада». Представляете, что делали мошенники? Вот берут они доску и рисуют по ней непотребную, так сказать, картинку, со всякими бесами, готовыми рогами боднуть или вилами ткнуть. Потом, когда краска подсохнет как надо, поверх этой картинки пишется вполне нормальная икона. Эту икону и несут на продажу. Впарят кому-нибудь за хорошую деньгу, а едва продавец исчезнет с деньгами, как его сообщник говорит покупателю: «Простофиля ты, дурачина, мил человек, тебе ж адописную икону подсунули. Ты красочку-то поскреби.» Тот поскребёт — и сразу какой-нибудь бес вылезает. А связываться с адописными иконами считалось делом страшным, поверье гласило, что от них надо избавиться поскорее, чтобы беды на себя не навлечь, и сразу к священнику бежать исповедоваться, что руки осквернил… В общем, покупатель тут же бросает икону на землю и убегает от неё как от чумы, а сообщник эту икону преспокойненько подбирает, потом соскобленное место закрашивается и икону опять на рынок несут. Так одну адописную икону могли и по двадцать, и по тридцать раз продавать, огромный навар снимая. Но вот что интересно: этот тип мошенничества был больше по югам распространён, даже в Москве редко использовался, и, добудь я эту икону, это был бы первый доказанный случай, что к такому мошенничеству прибегали и на севере. Уже одно это с научно-исторической точки зрения просто замечательно, так? А потом мне другая мысль в голову приходит. А не натолкнулся ли я на нечто гораздо более ценное? Могла, конечно, случайная адописная икона на север залететь — только вероятность этого мала. А вот другая вероятность… Северная школа как раз больше всего занималась изображением сцен Страшного суда — Христос сходит на землю судить живых и мёртвых, и так далее, и тому подобное. А где Страшный суд — там без нечисти не обойтись. Если ж новую икону написали поверх старой, и написали давно, раз пьянчуга её искренне старинной считал, то старая должна быть совсем древней. Четырнадцатого века вряд ли, на такое везение даже я рассчитывать не смел, но что шестнадцатого или даже пятнадцатого — точно. Как раз время расцвета той северной школы, которая любила и суровые краски, и суровые сюжеты! Ведь даже лики святых у них смотрятся намного суровей, чем на иконах более южных областей… Неужели, думаю, я наткнулся на одно из тех редчайших произведений, о которых мечтают все?

— И что вы сделали? — спросил я.

— Я сделал глупость, — с чувством (или, вернее, обуреваемый чувствами) ответил Генрих Петрович. — Правда, сначала я спросил у пьянчуги, что за беса он разглядел, и уверен ли он, что это был бес. Возможно, я не смог скрыть своего волнения и пьянчуга начал мне подыгрывать. Почуял, что дело пахнет крупным кушем, только не мог уразуметь, каким. «Как же, — говорит, — не быть уверенным! Он хоть и небольшой, и в самом углу, будто в яме сидит, но как раз на тёмном его, ярко-красного, очень отчётливо видать!» У меня, наверно, даже руки затряслись. Бес в самом углу, в яме — классический мотив либо Христа, спускающегося в ад, чтобы избавить от мук тех, кто это заслужил, либо Христа, грядущего судить живых и мёртвых! А то, что бес ярко-красный… неужели он прописан этой знаменитой киноварью, не темнеющей от времени — киноварью, секрет которой утрачен? Если так, то, несомненно, икона очень древняя, и, возможно, её удастся даже отнести к преподобномученику Андреяну, знаменитому иконописцу, который был канонизирован после того, как его убили разбойники! Ведь и монастырь в его честь находится недалеко от здешних мест, и все основы местной школы иконописи заложены им… Словом, я постарался собраться — насколько это вообще у меня получилось — и говорю мужичку: «Вот что, мне на эту поддельную икону очень было бы охота поглядеть. А ту, что ты принёс, я даже не знаю, брать или нет…» — «А за сколько возьмёшь?» спрашивает пьянчуга. «Ну, — говорю, — больше сотни не дам.» Он обиделся: «Не-е… — говорит. — За сотню я не согласен. Я знаю, что мне за неё другие люди больше дадут…»

— Он был прав? — осведомился я.

— Несомненно. Но в тот момент я думал лишь об одном: о той иконе, и на остальное мне было наплевать. И ещё мыслишка сквозила: надо ему показать, что у нас денег не густо, потому что он наверняка заметил моё волнение, и за «поддельную» икону начнёт заламывать цену. «Не хочешь, — говорю, — забирай.» — «И заберу! — отвечает он. — Лучше я тебе ту, другую, принесу, если дашь за неё настоящую цену.» — «Надо посмотреть, — отвечаю я. — Но, вполне возможно, дам.» — «А нельзя ли авансик получить, в виде залога сделки?» — спрашивает пьянчуга. «Какие авансики! — говорю я. — Вот принесёшь икону, тогда и поговорим.» — «Да как-то, — в затылке чешет, — без авансика несподручно будет. А я тебе… Ну, хочешь, я тебе этот оклад в залог оставлю?» Я прикинул, что, если готов оставить оклад в ответный залог, то, конечно, вернётся…

У Генриха Петровича при этом рассказе опять руки начали дрожать и лицо изменилось. Я сижу, киваю с серьёзным видом, а мне смеяться хочется, потому что я уже представляю, чем дело кончилось. Но, сдержав щекочущее горло хихиканье, недостойное лазутчика в стане врага, я спрашиваю:

— И сколько вы ему дали?

— Шестьдесят рублей, — отвечает Генрих Петрович.

— Это сколько бутылок самогона выходит, по здешним ценам? — вопрошаю я.

— Пять, — горестно отвечает Генрих Петрович.

— То есть, этот пьянчуга, можно считать, ушёл с пятью бутылками самогона? Конечно, вы его теперь долго будете ждать!

— Сам понимаю… Теперь понимаю, — говорит Генрих Петрович. — Надо было дожать его, а так… Ну, скажем, оклад стоит этих денег, и даже больше, но волочь в Москву огромный громоздкий пустой оклад, без иконы, на которую надеялся… Жутко обидно, лучше оставить его в номере гостиницы, и вся недолга! И до сих пор в толк не могу взять: действительно ли эта икона существует, а пьянчуга не появляется, потому что я, отвалив ему такие деньги, в запой его сорвал, из которого он только месяца через два выйдет, или он меня надул? Ну, понимаете, увидел мою реакцию и начал, как говорят «лепить горбатого», поняв, что можно и деньги с меня содрать, и икону при себе оставить, чтобы потом её кому другому толкнуть. А оклад без иконы — он же никаким скупщикам, бывающим в здешних краях, не нужен, так что он ничего не потерял!

— Словом, — говорю, — имеется подозрение, что вас «кинули» как раз на тот манер, на который кидали своих жертв мошенники — изготовители «адописных» икон?

— Приблизительно так, — вмешивается в разговор Кирилл. — И ведь самое обидное, что в таких местах достаточно малейшему слушку пойти, что «мошну» можно кинуть — всякий завалящий мужичонка, будет стараться надуть, только ухо держи востро! И ещё начнутся обиды, что надуть не получилось!.. В общем, эти два дня мы колесили по городу и окрестностям, пытаясь найти этого хмырька с иконой, и понять, есть правда в его рассказе или нет. Но так нигде и не нашли. И теперь не знаем, что делать. Срок нашего пребывания подходит к концу, иконы поплоше мы для театра собрали — но, если история этого пьянчужки правдива, то нам просто нельзя уезжать!..

— Так вот оно вам и наказание за то, что иконы хотите вынести на «арену игрищ»! — говорю я, тем суровей, чем больше меня веселит вся эта ситуация. — Теперь до конца дней своих будете мучаться, что, возможно, у вас перед самым носом проплыла ценность невероятная — а потом хвостиком вильнула и исчезла! Чем не Божья кара?

Видно, Генрих Петрович подметил что-то такое в моём голосе, потому что сказал:

— Да, понимаю, вам легко ехидничать, но, поймите, нельзя, чтобы эта икона исчезла бесследно, если и в самом деле существует! Ей место не в руках у пьяницы, не на театральной сцене, а в Третьяковке! А если после нас её кто-нибудь купит для перепродажи за границей? Нет, нельзя, чтобы она ушла!

— А знаете, — говорю я. — Есть у меня идея. Живёт у меня знакомый в этом городе, и его сыновья — шустрые ребята, которые где угодно пролезут и что угодно найдут! Тем более, что все вокруг им отлично знакомо! Если хотите, я предупрежу перед отъездом этих мальчишек, чтобы они явились к вам и помогли вам в поисках.

Эта идея им очень понравилась. Так что я не только произвёл разведку боем, но и вам очистил прямой путь к налаживанию контактов с подозреваемыми. И сейчас, в сей ранний час, когда первые петухи воспряли, а я, при уже ненужном свете засаленного свечного огарка заканчиваю это послание, пристроив его на бочке с порохом, мне осталось добавить совсем немного. Мы ещё чуть-чуть поболтали и расстались вполне дружески, а я сел составлять для вас подробный отчёт. Воспользуйтесь хитростью и обаянием отца Валентина, с коими он подготовил почву для вас «засланных казачков», и не медлите, ловите удачу за хвост! Надеюсь, вы разберётесь, что в жалостной истории наших подопечных является правдой, а что злостным вымыслом, чтобы ввести всех в заблуждение относительно их зловещих целей. Если спросите меня, то скажу, что мне они представляются теми, за кого себя выдают, людьми порядочными и невинными. Но ведь ваш отец Валентин — человек наивный и бесхитростный, несмотря на долгую службу при пиратах, и с помощью жалостливой истории его всякий может обвести вокруг пальца! Так что вся надежда на ваш зоркий глаз. Ну вот, мне осталось запечатать письмо тяжёлым золотым дукатом и отправить его с голубиной почвой. Спешу, мыслями и душой остаюсь с вами, желаю удачи вам всем, особенно тебе, Борис.

Ваш отец Валентин.»

Глава ДЕВЯТАЯ. ГРИШКА ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ

— Вот это да! — Ванька не мог сдержать восхищения. — Да, отец Валентин — ещё тот чувак, класснее некуда! Надо побыстрее двигаться к этим «художникам»!

— А сколько у нас есть времени? — поинтересовалась Фантик. — Я имею в виду, до того, как родители начнут волноваться?

— Часа два, — ответил я, поглядев на часы. — Если мы успеем на трамвайчик семь пятнадцать, — местные жители почему-то называли пароходик «трамвайчиком», и мы привыкли так называть — то как раз к ужину успеем.

— Тогда вперёд! — Фантик была вдохновлена не меньше Ваньки. — Где эта гостиница? Ведь где-то совсем рядом, насколько я помню?

— Да вон она, почти прямо над нами, — я указал на высокое для нашего городка — четырёхэтажное — здание гостиницы, выглядывавшее из-за одно — и двухэтажных домиков, стоявших вдоль набережной.

— Вот здорово! И не надо ни отмычек, ни стеклореза! — Ванька вскочил со скамейки и нацелился на гостиницу. — Да, кстати, — повернулся он ко мне, — как по-твоему, этот мужик, толкавший икону, не мог быть Гришкиным Толяном?

— Кто его знает! — ответил я, аккуратно убирая письмо в карман. — По-моему, вряд ли. То есть, было бы здорово, если б это было так, нам бы и искать его не пришлось, и многие загадки мы бы сразу выяснили — но ты представляешь, сколько в городе пьянчуг, которым остались иконы от родных?

— Не так много, — справедливо возразил Ванька. — Большинство из них иконы давным-давно пропили, как и всё остальное, так что круг поисков будет узким. Это они, чужаки в нашем краю, не могли сообразить, где искать — а мы разом найдём!

— Как по-вашему, они честные люди или нет? — спросила Фантик, когда мы уже торопливо шли к гостинице. — Мне кажется, что честные. И… — она замялась, а потом выпалила. — Мне жалко, что я их так описала, как негодяев! Это, видно, из-за всей обстановки. А сейчас я понимаю, что даже в этом, в Желтолицем…

— В Одноруком! — с важным видом поправил её Ванька.

— Ну да, пусть в Одноруком… Ничего зловещего не было! И как я могла не заметить, что у него нет одной руки!

— Не гони волну, — предостерёг я. — Ведь и отец Валентин призывал нас к бдительности. Он не уверен, что они рассказали ему полную правду… Или всю правду.

— Так ясно же, что он продолжает подозревать их шутя… — начала доказывать Фантик, но тут, буквально в пять минут, мы подошли ко главному входу в «Княжескую» и я сделал знак прекратить лишние разговоры.

Швейцар, весь раззолоченный и навороченный, чуть покосился на нас, потом расцвёл в улыбке:

— Ба! Борька с Ванькой! И каким ветром вас сюда занесло?

Я пригляделся ко швейцару. Лицо, вроде, было знакомое, но я не мог сообразить, кто он такой и откуда он нас знает.

— Забыл? — усмехнулся раззолоченный громила. — А кто тебя в «ягуаре» сопровождал, а потом оформлял этих охотников за сокровищами и выпроваживал их из города?

Тут я вспомнил. Это был один из телохранителей Степанова, крупнейшего местного мафиози — или, попросту, бандюги. Про Степанова я, по-моему, упоминал. Он долго был шофёром отца, а потом ушёл «в бизнес» и теперь был владельцем городского рынка — отреставрированных Степановым торговых рядов семнадцатого века, которые Степанов оборудовал всякими современными холодильниками и укрыл их внутренний двор (ряды образовывали замкнутый четырёхугольник) стеклянным куполом, чтобы там тоже было удобно торговать — и ряда других предприятий. Фрукт этот Степанов был ещё тот — как, надо понимать, и его телохранители с приплюснутыми боксёрскими мордами и прочие приближённые — но к отцу относился с неизменным уважением, и даже трепетом, а в тот раз, о котором упомянул швейцар, и правда здорово нам помог.

— Точно! Я тоже тебя помню! — заявил Ванька. — Ты, что, ушёл от Степанова?

Громила повёл плечами так, будто расшитый золотом зелёно-малиновый кафтан был ему не очень по душе и он был бы рад его сбросить, и рассмеялся.

— Почему ушёл? Я на самом что ни на есть боевом посту!

— Погоди!.. — мои глаза округлились. — Хочешь сказать, и эта гостиница теперь принадлежит Степанову?

— А як же! — довольно ухмыльнулся громила. — А чего бы ещё здесь всё было так чисто и ухожено, бельё в номерах меняли каждый день, и в каждом номере все работало — и душ, и телевизор, и холодильник?.. Но вы-то за каким делом сюда пожаловали?

— Тут остановились художники, скупающие иконы, — объяснил я. — Ты ведь, наверно, знаешь?

— Разумеется, знаю! И за каким… этим самым… они вам понадобились? Их тоже в чём-то подозреваете?

— Нет, — ответил я. — Это они к нам обратились. Кто-то взял у них аванс за икону, а икону не принёс, вот они и хотели, чтобы мы нашли этого мужика. Ты не знаешь, они сейчас у себя?

— Надули их, да? — разулыбился швейцар. — Да, с нашим народом это недолго, лишь на секундочку пасть раззявь! Нет, их сейчас нет, уехали.

Я разочарованно вздохнул.

— Тогда передай им, что мы заходили, ладно? И теперь приедем завтра утром.

— Постойте! — влезла Фантик. — Ну и что, что их нет? Ведь мы можем подождать их в их номере, верно?

Я увидел, как Ванька незаметно от громилы подмигнул Фантику и показал ей поднятый большой палец: молодец, мол, если нас пустят к ним в номер — мы все осмотрим, и разберёмся, кто они такие, правду говорят или врут!

— В одном из их номеров, хочешь сказать? — поправил громила. — Ведь каждый из них взял себе по номеру, — он хитро прищурился на нас. — Ой, ребята, что-то вы опять затеваете…

Ванька и Фантик подрастерялись при этом замечании, но я, к счастью, нашёл нужный ответ.

— Понимаешь, у нас дело уж больно неотложное! Они говорили, что им уже пора уезжать, и чем скорее мы с ними свяжемся, тем лучше. А ждать в фойе — это как-то глупо…

— Хм… — громила опять поёрзал плечами, будто позолоченная форма мешала ему думать (я так понимаю, что думалось ему вообще с трудом, и любое лишнее препятствие приводило его в полное смятение). — Это б надо с хозяином согласовать, потому что вообще-то… Ну, мы отвечаем за всех постояльцев, и с тем, чтобы у них было полное спокойствие — это однозначно, — он извлёк мобильный телефон и набрал номер. — Алло? Хозяин? Тут наши мальчишки хотят заглянуть в номера этих… искателей икон. Чтобы подождать их, понимаешь? Вроде, у них договорённость имеется… Ага, понял! — он протянул мне телефон. — Тебя требует!

— Здравствуйте… — сказал я в трубку.

— Здорово, Борис! — услышал я хрипловатый голос Степанова. — Насчёт этих скупщиков икон давай подождём. Ты мне по другому делу нужен.

— По какому? — удивлённо спросил я.

— Ты ведь был на ночной рыбалке с Гришкой Селяниным?

— Ну да… Мы все были! А что?

— Почему он вздумал навещать сестру такого Толи Захарова?

— А что такое? — я начал волноваться. — Вообще-то, он навестил из-за нас…

— Вы его попросили? Почему?

— Ну, это долгая история.

— А ты постарайся покороче, — усмехнулся Степанов. — Дело серьёзное. Ты даже не представляешь, насколько серьёзное.

— Мы нашли… — я запнулся, соображая, как изложить покороче. — Словом, мы нашли улики, что эта сестра творит что-то странное. Возможно, пытается надуть этого «Толяна», как его называл Гришка, при дележе наследства их бабки, возможно, что-то другое… Но Гришка взялся проверить наши подозрения. Съездил, проверил и вернулся.

— Он рассказал, как это было?

— Да. Сказал, что эта сестра его на порог не пустила, И вообще, казалась больной, бледной была и за живот держалась.

— Вот как?.. — Степанов ненадолго задумался. — Вот что, я пришлю за вами машину… Нет, лучше я сам приеду. Ждите меня в фойе.

— Хорошо, ждём, — ответил я.

— Передай трубку моему долдону! — велел Степанов.

— Тебя… — я протянул телефон громиле.

Громила выслушал и сказал:

— Хорошо… Да, хорошо… Я всё понял, — отключившись от связи, он подмигнул нам. — Велено обслужить вас по-царски. Ступайте вон на те кресла возле журнального столика, официантка подаст вам меню. Выбирайте всё, что пожелаете — мороженое там, пирожные…

Мы расселись вокруг журнального столика.

— Что происходит? — тихо спросила меня Фантик.

— Понятия не имею! — я пожал плечами. — Сейчас Степанов подъедет и все объяснит. Знаю только, что он сильно интересуется Гришкой — почему он навестил сестру своего дружка, и что при этом было.

— Обалдеть! — присвистнул Ванька. — А Степанову-то какое дело до всей этой истории?

— Говорит, что дело очень серьёзное, — ответил я. — Видно, и впрямь стряслось нечто чрезвычайное. Ничего, сейчас все узнаем!

Степанов примчался очень быстро — мы только-только изучили в меню раздел десертов и попросили принести нам по куску торта и по стакану апельсинового сока. Он влетел в фойе своей обычной походочкой, и, как всегда, в сопровождении охраны.

— Привет, Борис! Привет, Иван! А с вашей подругой я, кажись, ещё не знаком…

— Фаина, — представилась Фантик. — Фаина Егорова.

— Очень приятно! — хмыкнул Степанов. — Вот что, пойдём побеседуем в кабинет администратора, чтобы нам никто не мешал. Я распоряжусь, чтобы заказанное вам подали туда.

Мы прошли в кабинет администратора. Администратор, щупленький молодой человек, вскочил, нас завидя — и тут же вышел, подчиняясь лёгкому кивку Степанова, указавшего ему головой на дверь. Степанов плюхнулся в кресло за столом администратора, сделал широкий жест, приглашая садиться и нас, и заговорил:

— Дела, ребятки мои, крутые назревают. Начнём с того, что милиция тряхнула Гришку. Легонько так, и задерживать его не стала, но подозрение над ним висит.

— В чём подозрение? — спросила Фантик. — В том, что он обворовал эту бабу? Да это ж просто смешно!

— Нет, — Степанов медленно помотал головой. — Его подозревают в покушении на убийство. И в том, что только по чистой случайности дело обошлось без жертв.

У нас прямо челюсти отвисли!

— Это ж бред какой-то… — пробормотал я.

— Рисую картинку, — сказал Степанов, откидываясь в кресле и заправляя в зубы сигару из красивой коробки, стоявшей на столе администратора — видно, для знатных гостей. Было заметно, как в эту секунду Степанов нравится сам себе и как, несмотря на все волнения, он смакует своё сходство с чикагским мафиози — хотя, честно говоря, в этот момент он больше был похож на Крокодила из сказки Корнея Чуковского. — Сестра Захарова и её муж отправлены в больницу с острым отравлением. Кажется, «скорую помощь» вызвала соседка, зашедшая к ним соли попросить и увидевшая, что они уже дают упаковочку, — тут Степанов сделал паузу, потому что официантка принесла нам по клинышку торта и по стакану сока; я заказал мой любимый «Наполеон» (хотя так, как его делает мама, его не сделают ни в одном ресторане), а Ванька и Фантик — по «Русскому медовому»; это оказался тот же «Наполеон», только промазанный сверху мёдом вместо сливочного крема. — В больнице эта сестра, Юшкина Татьяна Павловна и её муж, Юшкин Владимир Анатольевич, дали показания, что у них были сильные ссоры из-за дележа наследства с Захаровым Анатолием Павловичем, и у них даже есть подозрение, что Захаров украл и утаил часть ценных вещей, а плохо им стало после того, как в доме побывал друг Захарова и, в частности, повертелся на кухне вокруг кастрюли с супом, — Степанов говорил так, будто читал по-писаному — было похоже, что он знаком со всеми протоколами следствия. Потом, совсем другим тоном, своим естественным, он закончил. — Так, вот, в этом дружбане Юшкины опознали Гришку-вора. Милиция застала Гришку вместе с этим Анатолием — «Толяном», — Степанов ухмыльнулся. — Похоже, Гришка пришёл к нему совсем недавно. Толян был в состоянии белой горячки, и Гришка, вроде, его откачивал. Менты немножко допросили Гришку, и, услышав, что он был с вами, отпустили. Теперь, наверно, вас ищут, чтобы вы его показания подтвердили…

Он обвёл нас взглядом. Мы молчали, потрясённые. Такого поворота событий никто ожидать не мог!