Я хотела было возразить, что мы не соревнуемся, кто быстрее исполнит пророчество. Но поняла, что это неважно. Проблема в том, что Изабель почти права: Жасмин так рвется забеременеть, что, пока сестра рядом, покоя мне не будет.

Я медленно покачала головой.

— Не собираюсь я убивать сестру. Только свяжу хорошенько. Кто-нибудь, принесите еще пару кандалов.

Некоторых стражников передернуло от отвращения. Даже малой толики железа в кандалах хватало с избытком, чтобы оставить неприятные воспоминания большинству джентри. Дополнительные железяки еще сильнее подавят ее магию, но человеческая кровь сестры так и останется проблемой.

— Охраняйте ее камеру круглосуточно, — сказала я Рюрику, — Часовых удвоить. И убедись, что все они искусны в магии.

Принесли вторую пару кандалов. Жасмин разразилась новой порцией воплей и протестов.

Рюрик кивнул, потом сказал негромко:

— Могу я переговорить с вашим величеством наедине?

Я выгнула бровь. Рюрик верный и преданный, но он редко утруждается формально выражать почтение своей королеве. На людях, впрочем, он всегда обращается ко мне как положено. Интересно, что у него сейчас на уме? Мы вышли из комнаты, немного прошагали по коридору и остановились. Изабель проводила нас неодобрительным взглядом.

— Держать девчонку под замком, да еще и с охраной, — не лучшая затея, — сказал он.

Я застонала:

— Только не предлагай ее убить!

Он пожал плечами.

— Дориан так бы и сделал. Если хотите сохранить девчонке жизнь, поручите охрану вашему демону.

Какому, огненному?.. Точно не ему. А… понятно какому.

— Волузиану, что ли?

— Не могу доверять им… никому… полностью, — смутился Рюрик. — Только ленивый не захочет стать отцом вашего племянника. А если она предложит сама…

— Господи, ей же всего пятнадцать!

— Эзона это не остановило. Сомневаюсь, что остановит моих подчиненных. Думаю, вашего… гм… друга будет не так легко соблазнить.

Нет. Волузиан и секс — вещи несовместимые. Особенно под моим контролем.

— Прекрасно. Я призову его.

Заодно проклятый приструнит магию моей чокнутой сестренки.

— Подумайте еще над тем, чтобы найти мастера снадобий — сварить сонное зелье.

— Чего?

Отвар белладонны помешает ей использовать силу.

— Разве белладонна не ядовита?

— Только не для блистающих. Если правильно приготовлена. В жилах вашей сестры течет человеческая кровь, поэтому отвар подействует еще и как сильный наркотик. Но не убьет.

— Не собираюсь я опаивать ее сомнительными травами.

Я развернулась, чтобы возвратиться в комнату, но па полпути остановилась и зыркнула на Рюрика.

— Зачем тебе это? Помнится, ты сам хотел стать отцом наследника моего папочки. Почему не сейчас?

— С ней-то? — Рюрик фыркнул. — Не пойдет. Мать наследника должна быть воительницей, но, к несчастью, кроме вас, выбирать некого.

— Тебе никогда не залезть в мою постель, Рюрик.

Да, я тоже так считаю. Но я поддержу внука короля Бурь и буду не менее счастлив, если отцом ребенка станет мой господин, король Дубового Царства.

— Дориан? По-твоему, это выход?

Рюрик обиделся.

— А кто еще?

Я покачала головой и удалилась организовывать заточение.



Перед тем как отрядить Волузиана охранять Жасмин, я дала ему еще одно задание. Дух не слишком-то обрадовался. Впрочем, меня это не удивило.

— Госпожа, как обычно, упорно пытается продлить мою и без того вечную пытку.

— Никак не возьму в толк, почему тебе так тяжко понаблюдать за девушкой-подростком… Ей-то совсем невесело.

— Я существо бессмертное и не обделенное могуществом. Моя сила способна повергать на колени целые народы. — Глаза Волузиана еле уловимо сузились. — Но повелительница отряжает меня присматривать за детишками и доставлять любовные записки.

— Это не любовная записка! Можешь сам спросить!

Волузиан моргнул и растворился.

Проклятый дух передвигается куда быстрее человека или джентри. После всех трудностей сегодняшнего дня мне очень хотелось побыть рядом с Кийо. Обсудить все, попробовать докопаться до истины. Я не привыкла к такой неразберихе и безумно скучала по счастливым дням, когда достаточно было выйти из дома, отыскать монстра и избавиться от него. А не ломать мозг, как сейчас.

Кийо болтался у Майвенн, и я отправила Волузиана выяснить, сможет ли кицунэ приехать ко мне сегодня. Как будто послала эсэмэску. Проклятый вернулся минут через двадцать.

— Видишь, — сказала я, когда дух явился у меня в спальне, — все не так уж и плохо.

— Кицунэ сказал, что будет у вас через два часа, — холодно ответил Волузиан.

Два часа. Лучше, чем, скажем, послезавтра. Я вздохнула.

— Ладно. Спасибо.

Волузиан не шевельнулся.

— Иди присматривай за Жасмин. Не дай сбежать и боже упаси, не позволяй забеременеть.

— Как долго?

— Пока не скомандую «отставить»! — рявкнула я. Демон пылал от злобы, но не мог не подчиниться. Я наконец осталась одна. Легла обратно в кровать и задумалась. Надеюсь, два часа пролетят быстро. Как и все у джентрийских властителей, бархатная, на толстой пуховой перине кровать поражала роскошью. Богато расшитые покрывала почти не нужны в таком климате — но лежать на них изумительно приятно. Солнце еще не садилось, но свет дня уже тускнел, отбрасывая длинные тени на мощные каменные стены моих покоев. Вскоре потребуются факелы. В дверь постучали. Я подскочила.

— Кто там?

Ниа вошла в комнату и склонилась в книксене.

— Ваше величество, к вам посетитель.

Две жизни комэска Семенова

Какой-то счастливый миг я думала, что это Кийо. Но нет. Слишком рано. И Ниа не стала бы докладывать о нем. Лиса в замке знают и везде пропускают.

— Кто?

— Принц Лейт из Рябинового Царства.

Часть первая

— Лейт? — Показалось, я ослышалась, — Мы же виделись с ним… примерно шесть часов назад.

Первая жизнь комэска Семенова

Ниа беспомощно покачала головой.

— Все, что мне известно: он здесь.

Я свесила ноги с кровати, надела туфли и встала. Что он тут забыл? Вдруг — дрожь ужаса. В Вестории случилось несчастье? Почему тогда мне не доложили?

Лейт сидел в моем кабинете на краешке обитого шелком кресла. Вскочил, завладел моей рукой, поцеловал.

— Ваше величество! Благодарю, что нашли время. Простите за неожиданный визит. Уверен, я оторвал вас от множества важных дел.

— Не совсем. — Я отобрала у него руку. — И пожалуйста, зовите меня Эжени. Что случилось? Проблемы?

…Голод, потоп, саранча…

Лейт поспешил успокоить меня:

— Нет, что вы! В Вестории все прекрасно. Мы добились значительных успехов.

Я перевела дух.

— Хорошо. А то я волновалась.

— Я просто… странно, но я должен был увидеться с вами, спросить кое о чем. Боже, чувствую себя идиотом!

Я нахмурилась.

— Спрашивайте, о чем хотите. С вами все в порядке?

Глава 1

Эскадрон «Беспощадный»

Июнь 1919 года

— О да, — Принц смутился еще сильнее. — Но после сегодняшнего… мне надо спросить…

День был хороший: тепло, но не жарко, желтое солнце холодновато просвечивало сквозь облака, как золотая десятка — символ свергнутого царского режима. Дул легкий, наполненный духом разнотравья, степной ветерок, всполошенные выстрелами вороны поднялись из недалекой лесополосы и с тревожными криками, отчаянно хлопая крыльями, кружили в небе. Осторожная птица, недаром, по слухам, триста лет живет! А все потому, что подальше от людей держится, особенно если у них в руках ружье или даже палка… В последнее время развелось этих черных падальщиков немерено — наверное потому, что корма стало в избытке. Вот и сейчас, предвкушая поживу, не улетают прочь, кружат над полем, рассматривая глазами-бусинками то, что происходит внизу. А там идет лютый и жестокий бой — красный эскадрон «Беспощадный» схватился с конниками генерала Шкуро.

Хорошо, спрашивайте.

— У вас отношения с королем Дубового Царства?

— Отношения… Романтические, что ли? С Дорианом? Нет!

Сшибаются шашки, летят искры, пахнет лошадиным потом, порохом, кровью, страхом, смертью. Командир эскадрона Семенов, как всегда, мчался впереди и, срывая горло, орал «Ура-а-а-а!» Не потому, что хотел, или так положено — оно само рвалось из глубины организма, из самого нутра, то ли для того, чтобы испугать противника, то ли — чтобы почувствовать свою силу и утихомирить поднимающийся в душе страх. Сзади и впереди трещали выстрелы, над головой, справа и слева свистели пули своих и врагов, он инстинктивно втягивал голову в плечи, понимая, что это не поможет и можно надеяться только на судьбу.

Лейт просиял.

— В самом деле? Когда я увидел вас сегодня вместе… Как он говорил… как вы вели себя друг с другом… Я подумал, слухи правдивы.

Когда две конные лавы сблизились, он навел прыгающую мушку на скачущего навстречу краснолицего штаб-ротмистра, пальнул наудачу — раз, другой, третий… Удача оказалась на его стороне: несмотря на рваный ритм скачки двух коней, она соединила прямой линией ствол маузера с грудью штаб-ротмистра — после третьего выстрела тот послушно опрокинулся на спину, слетел с седла, зацепившись ногой за стремя, и понесся дальше, спиной вспахивая, словно плуг, мягкую, уставшую от крови и истосковавшуюся по семенам землю. Семенов перевел огонь на ординарца, прикрывающего командира с наиболее уязвимой левой стороны, куда трудно доставать шашкой. Рядового удалось свалить четвертым выстрелом, тот упал правильно, если считать правильным то, что он ни за что не зацепился, был перемолот подкованными копытами и, расплющенный, остался позади, нарушив строй и вызвав сумятицу среди соратников, лошади которых ржали, поднимались на дыбы, шарахались в стороны и падали, что давало преимущество налетающему противнику.

— Какие еще слухи? — насторожилась я.

— Что ваш роман не окончен.

Семенов сунул маузер в деревянную кобуру с табличкой «Товарищу Семенову за храбрость и беспощадность к контрреволюции от Реввоенсовета»: стрелять во время рубки не приходится — круговерть рукопашной перемешивает всех так, что можно перебить своих. Поэтому надежда только на верный клинок. Комэск привстал на стременах и крикнул во весь голос:

— Где это вы такое слышали?

— Ша-а-а-ашки во-о-он! — с лязгом выдергивая свою из ножен.

— Проще вспомнить, где не слышал…

И началось! Конный бой это не фехтование с кружевными узорами, вышиваемыми изящными клинками шпаг или тонкими иглами рапир, с обманными финтами, обводами и ложными выпадами; и даже не пешая сабельная дуэль с каскадом крестообразных ударов, которыми обмениваются поднаторевшие в таких делах польские паны — их сабли приспособлены для этого дела, так как имеют перекрестье. У казачьих шашек — что донских, что кубанских, что терских, — гарды нет. Это дает возможность свободно крутить их вокруг кисти и перебрасывать из руки в руку, но делает фехтование невозможным: скользнет клинок по клинку — и посыпались пальцы…

— Что ж, могу вас заверить, слухи врут.

Нет, кавалерийский бой — не каскад отточенных хитрых приемов, перенятых от итальянских бретеров и французских дуэлянтов, это грубая, прямолинейная и стремительная рубка! Налетел, рубанул, понесся дальше, налетел, рубанул, увернулся от бокового удара, противник вылетел навстречу и рубанул тебя… Успел закрыться — со звоном сшиблись клинки, поскакал дальше, рубанул следующего; не успел — упал с разрубленной головой или отсеченной рукой… Кто-то налетел сзади, если некому прикрыть — на этом твой бой закончился, если товарищ подмогнул — продолжаешь жить и отнимать жизни у врагов…

— В самом деле?

Комэск мчится вперед, за ним ординарец и трое бойцов из личной охраны прикрывают спину. Кругом крики, ржанье, лязг стали, редкие выстрелы. Боевой клин разрезает ряды противника. Навстречу, с перекошенным яростью и страхом лицом, несется молодой корнет, он наметил целью Семенова, и уже занося зловеще отблескивающий клинок, приподнимается на стременах, а комэск не успевает поднять свой! Только и осталось, что вытянуть руку вперед — корнет сам налетел на острие и был проткнут насквозь. Семенов с трудом успел выдернуть шашку: еще миг и он бы остался безоружным. Некстати вспомнилось, что при колющих ударах восемь человек из десяти погибают, а при рубленых — восемь из десяти выздоравливают…

— В самом деле.

Лейт вздохнул с облегчением. Потянулся к моей руке, но я отошла. От его восторгов стало не по себе.

Семенов несется сквозь вражеские ряды, картина боя, как калейдоскоп: деталей не рассмотреть, только общие планы. Он отрубил руку одному беляку, разрубил плечо другому. Сам словно заговоренный: как всегда пули и клинки не причиняют ему вреда. Размахивая окровавленной шашкой, он мечется по полю боя и оказывается там, где намечается перевес белых: его появление укрепляет дух своих и внушает страх врагам.

— Тогда у меня есть шанс.

— Шанс на что? — уточнила я.

Постепенно наметился перевес красных, но они не ослабляли натиска и враг дрогнул, побежал. Комэск догнал и зарубил еще одного, осмотрелся, оценивая обстановку. На плечах отступающего противника эскадрон ворвался в село.

— Вы и я…

— Вы и… Нет, Лейт…

За сельским овином семеновские конники, не пригибаясь и не торопясь, с некоторым бахвальством добивали убегающих белых, и Семенов сходу, спружинив на стременах, кинул коня вправо — туда, где был сейчас нужнее. Взметнулись из-под копыт комья утрамбованной земли, Чалый легко, в охотку, перемахнул через плетень и пошёл чеканным галопом в сторону крепенького бревенчатого дома, из окон которого отчаянно отстреливались наиболее упорные беляки. Услышал по поредевшему перестуку за спиной: не все за ним последовали, не все метнулись под белогвардейские винтовки. Часть конников задержалась у овина — там, где безопасно. Когда удалось разминуться со смертью, хочется передохнуть, отдышаться… Это понятно, но бой ведь еще не окончен!

А меня ведь предупреждали!

«Надо будет, — подумал, — вычислить хитрожопых. Отругать перед строем, а то и наказать в воспитательных целях… Я же никогда не перевожу дух…»

— Вы… милый, замечательный… но ничего не выйдет.

Это верно. Останься он даже один, комэск Семенов и не подумал бы придержать, пустить Чалого в обход стреляющего дома. Он знал — кожей чувствовал и нутром: пока не покидает его боевой кураж, пока ныряет в самое пекло — смерти он не по зубам. Удача с ним и служит беспрекословно, как мать его когда-то служила старому барину.

— Но…

Он пригнулся к холке Чалого, вдыхая окатившую его волну тёплого конского пота — пьянящий запах, навсегда отныне связанный с горячкой боя. Несколько пуль просвистело совсем близко, за спиной рухнул и захрипел подстреленный конь, послышались крики придавленного красноармейца. Забор перед домом сгорел задолго до боя, торчали чёрные головешки вместо столбов: гражданская накатывала на Сосновку не в первый раз.

Он двигался вперед. Я — назад.

Семенов подлетел к дальнему углу. Его заметили — худощавый рядовой, по пояс высунувшись из окна, навел винтовку… Осадив Чалого, комэск спрыгнул, скользнул за пузатую дубовую бочку, чтобы опередить выстрел… Он чувствовал, что не успевает, но беляк вдруг надсадно крякнул и, уронив винтовку, повис на подоконнике. Будто соревнуясь с командиром в бесшабашности, застреливший белогвардейца всадник влетел прямиком на крыльцо и, оглушительно гикнув, выпрыгнул из седла. Молодой конь неловко топтался передними копытами по мешкам с землей — бруствером брошенной огневой позиции.

— У нас общие интересы, планы… Я — почти часть вашего королевства…

«Никитченко», — узнал спешившегося бойца Семенов. — «Мирон, кажется. Хороший боец. Растёт на глазах…»

— Нет, нет… Лейт, я люблю другого… Вы знаете Кийо? Кицунэ? Мы вместе.

— Сочтёмся! — крикнул ему Семенов.

Лейт нахмурился.

— Не думал, что это серьезно. Казалось, он просто…

Никитченко уже палил в распахнутую дверь. Конь его, не понимая, что делать дальше, ржал и храпел, но от крыльца не отходил. Комэск стащил вниз труп белогвардейца, вынул маузер из кобуры и, подтянувшись на руках, влез в окно. Как и надеялся, на пулю не нарвался. Впрочем, кроме надежды, имелся у него и простой расчёт: если бы в комнате был ещё кто-то, он бы сменил убитого стрелка. Кровать с резными спинками. Два сундука один на другом. Хозяйство — с первого взгляда понятно, зажиточное, кулацкое. По-над стенкой в два шага добрался до открытой двери, осторожно выглянул в соседнюю комнату.

— Мимолетное увлечение?

У приставленного к окну стола рядовой в полевом кителе, сгорбившись, возился с «Максимом». Крышка откинута, он нервно дергает заправленную брезентовую ленту с блестящими остроконечными патронами.

— Да. Ведь особа вашего положения не может взять его в мужья.

— Неужто заклинило? — хмыкнул Семенов, радуясь, что вовремя успел: «Максим» с полной лентой мог здорово проредить эскадрон!

Я вздохнула.

Пулеметчик вскинул голову — понимая уже, что не успевает схватить лежащую рядом винтовку и бледнея последней, предсмертной белизной. Он все-таки попытался, но пуля из маузера опрокинула его на чисто выскобленный деревянный пол.

За стенкой стрелял Никитченко. Семенов вышел в коридор.

— Ну почему все только и твердят это? Я люблю Кийо. Мы вместе. И собираемся быть вместе еще очень долго.

— Как у тебя?

Лейт моментально сник.

— Всё путём, Иван Мокич! — оскалился в улыбке Мирон, загоняя новую обойму. Два вражеских трупа подтверждали его слова. В дом уже врывались красноармейцы, гремели сапоги по крепким доскам.

— Взводного окружили! — донеслось снаружи. — Окружили первого взводного на околице!

— Но… я думал, мое происхождение, то, как мы ладим друг с другом, делает нас идеальной парой. Признайте: обычно вы рады видеть меня.

По интонациям кричавшего, легко улавливаемым ухом любого, кто успел повоевать, Семенов понял: весть передаваясь от одного к другому, прилетела издалека. И если окружение серьёзное, комвзвода один, его родного брата Сидора Мокича может уже не быть в живых. Сердце ёкнуло, впервые за долгое время. Кровь-то родная и впрямь не водица. Испугался за брата.

— Конечно рада. Я очень хочу быть вашим другом, но только другом. Простите, если ввела в заблуждение.

«Неужели тут, в никому не известной Сосновке, суждено потерять Сидора?!»

— Двоим остаться в доме, наладить пулемет, остальные по коням! За мной! — сломя голову Семенов выскочил во двор. Чалый, как и положено матёрому боевому коню, дожидался хозяина там, где его оставили.

— Наши отношения должны перерасти в нечто большее. Мы созданы друг для друга. — Лейт вздохнул. — Я никогда ни с кем не мог так легко общаться… Это прекрасно…

«Моя вина, — думал Семенов, пуская Чалого в галоп по сельской улице туда, где еще гремели выстрелы. — В хате бы и один Мирон справился, а мне надо было одним кулаком добивать белую сволочь! А то наши развалились, а те, видно, переформировались и ударили в ответ…»

Они вылетели за околицу. Правый фланг и впрямь «отвалился»: с полверсты между основными силами и напоровшимся на засаду первым взводом. Белые перешли в контратаку, зажали первый взвод у перелеска в кольцо, те с трудом отмахивались… Плохо дело!

— Вы, джентри, мастера делать из мухи слона. На свете, возможно, еще куча девушек, с кем вам будет приятно сидеть и болтать, если освободитесь от формальностей.

— Нет! — Лицо принца исказилось от горя. — Только вы. Не могу сопротивляться… С каждым днем я все больше и больше люблю вас!

«Численность приличная, с два десятка», — оценил комэск и оглянулся: с ним семеро и ещё двое скачут от овина. Маловато. Выхватил шашку, помахал над головой, давая сигнал к атаке. Ничего, ребята увидят — бросятся на помощь!

— Да вы же меня совсем не знаете! Вы не можете любить меня!

Кони по пахоте скакали тяжело, пришлось пришпорить Чалого.

— Давай, ещё немного!

— Люблю, — сказал он тихо, — с первой минуты, когда увидел. Матушка говорила, вы подходящая партия для политического союза, но… Даже если бы вы были простой селянкой, я все равно полюбил бы вас, Эжени. Вы такая отважная и прекрасная… Я так мечтаю быть с вами…

Чалый от напряжения всхрапнул, но прибавил ходу.

Глаза принца полыхали страстью.

— Лейт… — Я постаралась придать голосу твердость.

Белые заметили приближающихся всадников, некоторые развернулись, принялись отстреливаться. Винтовочные пули прошили воздух где-то совсем рядом. Но Семенов уже врезался в противника, разрывая смертельное кольцо. Мелькнули позолоченные с синей полосой погоны. Поручик целился из никелированного пистолета. «Браунинг» — привычно определил мозг, хотя это не имело значения. Имело значение то, что шашка отрубила руку до выстрела, и пистолет отлетел в сторону, а поручик с криком упал на землю. Сидор со своим ординарцем с трудом отбивался от врагов — подмога подоспела вовремя! Семенов направил Чалого между двумя белогвардейцами, наседавшими на брата, махнул шашкой вправо, махнул влево. Готовы оба! Но один успел выстрелить, и Сидор упал на холку коня. Конники «Беспощадного» даром что в меньшинстве, яростно рубили с плеча, высоко занося клинки. Белые дрогнули и обратились в бегство, Семенов со своими бойцами помчался следом, добивая отстающих, первый взвод, вырвавшись из кольца, помчался наперерез. Вскоре все было кончено. «Беспощадные» собрались к последнему очагу затухающего боя. Семенов поскакал назад. Комвзвода-один среди всадников не было, кто-то показал на перелесок — и комэск поскакал туда. Сидор, по пояс голый и окровавленный, сидел на земле, прислонившись к дереву. Ординарец перевязывал ему простреленное плечо.

Черт! Ну почему он не занудный придурок вроде большинства моих поклонников? Жалко его. Хороший парень… Усилием воли я попыталась остаться предельно вежливой.

— Живой, что ль, братуха? — окликнул Иван.

— Лейт, вы мне нравитесь. Я ценю вашу помощь, нашу дружбу… но я не брошу Кийо.

— Да живой, — услышал в ответ сдавленный голос брата. — Раненый немного…

— Но я люблю вас, — повторил он слабо и жалобно.

Я покачала головой.

— Ну, раненый — не дохлый! — и Семенов развернул коня.

— Мне очень жаль.

* * *

Лицо принца вытянулось, он отвернулся, чтобы скрыть отчаяние во взгляде. Твердым, быстрым шагом направился к дверям, но внезапно застыл и обернулся. Глаза снова просветлели.

— Если вы с кицунэ расстанетесь, следующим буду я?

Еще не успели остыть стволы винтовок, как уже подвели итоги.

— Следующим? Ну…

— Наших убито семеро, — доложил комиссар. — У них — человек двадцать пять… Посчитают — точно скажу…

Почему я не могла соврать? Просто сказать «да»? Или отмазаться фразой вроде «не хочу разрушать нашу дружбу»?

— Не думаю, Лейт. Вы для меня — просто друг.

— Значит, учимся воевать понемногу, — довольно кивнул комэск. Владевшее им напряжение постепенно отпускало. Стоя на крыльце дома, в котором назначил себе постой — того самого, что брал штурмом, — Семенов выслушивал доклады подчиненных. В плен взяли шестнадцать человек рядового состава, из них десять раненых разной тяжести, одного поручика и медика. Медик тоже был ранен — рубануло плечо не до кости.

Несколько секунд он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными горечи. Потом взял себя в руки, сделал каменное лицо.

— Какой охламон врача повредил?! — ворчал комэск, — Сколько раз говорено — медицину не трогать!

— Понял. Простите, ваше величество, что отнял у вас время. Рабочие Вестории получили проект. Им больше не требуется моя помощь.

— Да кто ж её разберёт, тую вашу медицину, — отозвался вдруг стоявший у сгоревшего забора кряжистый, немолодой красноармеец.

Он отвесил вежливый поклон и вылетел прочь.

— Лейт…

— Эх ты, тьма египетская! — комэск хлопнул себя по ноге так, что шашка дёрнулась и стукнула по балясине перил. — Недавно, что ли, в эскадроне?

Я сделала несколько шагов вслед за ним. Внутри как будто все оборвалось.

Я знала, Лейт влюблен в меня, но не думала, что все так серьезно. Итоги нашей беседы разбили мне сердце. Чудовищно стыдно причинять Лейту такую боль, особенно после того, что он сделал!

— С Алексеевки мы.

Я добрела до спальни и велела слуге принести вина. Пара минут — и инкрустированный драгоценными каменьями кувшин, полный до краев, вкупе с тяжелым золоченым кубком возник на столике в комнате. Эльфийский сервис — это что-то! Я сказала стражнику у входа, что не хочу видеть никого, кроме Кийо, уселась на полу, оперлась спиной на кровать и подумала, сколько вина в меня влезет до тех пор, пока он не явится.

Алексеевку брали на прошлой неделе, рекрутировали оттуда в «Беспощадный» только добровольцев, большой нужды в пополнении не было. Семенов смутно припоминал седоволосого новобранца — семья его, вроде бы, вся от тифа померла, жена и трое душ детей.

Очень удивилась, когда выпила все.

Прошло больше двух часов. Я пила кубок за кубком. Мысли о Жасмин, Лейте, Арте сплелись в невообразимый клубок. Потом тупо уставилась на дно опустевшего кувшина. Интересно, который уже час? Легкий стук в дверь. Ну наконец-то!

— Синий погон, красный кант, — сказал комэск. — Увидишь такого — старайся брать живьем, не порть шкурку. Запомнил, нет?

Встала. Мир поплыл. Ухватилась за кровать, чтобы не свалиться.

— Запомнил.

Выходивший из дома ординарец Семенова, Васька Лукин, тут же поправил:

— Кийо?..

— Не «запомнил», а «так точно», боец, привыкай давай!

— Так точно, — послушно повторил новобранец из Алексеевки.

Нет. Шайа.

— Вот так лучше! — пробасил Лукин.

Как и Рюрик, она не слишком утруждала себя церемониями. Сейчас советница встревоженно оценивала, насколько пьяна ее королева.

Бас у ординарца знатный. Любого вгонит в дрожь. Пел Васька Лукин при старом режиме в церковном хоре в городе Козлов, в Боголюбском кафедральном соборе. Так на похороны-крестины из соседних церквей, бывало, послов засылали: не пожалует ли Василий Никифорович на нашем клиросе спеть?

— Жаль беспокоить вас… но прибыл гонец из Ивовых земель.

— Много коней убито? — спросил Семенов.

Злость на Кийо растаяла. Сердце сдавили ледяные лапы страха.

— Пять, — осклабился Лукин. — Да шесть у белых отбили. Баш на баш, да еще с прибытком!

— О господи… С ним все в порядке?

— Пусть свежуют, шулюм готовят, да надо и местных накормить!

Шайа замялась, потом быстро кивнула.

— И местных? За что их кормить? По погребам попрятались, как тараканы! — недовольно сказал бывший певчий, но под жестким взглядом командира кивнул. — Конечно! Все сделаем как положено!

— Насколько мне известно, с ним все хорошо. Все беспокоятся о королеве Майвенн… Она разрешается от бремени.

Пленного медика перевязали и отправили в подмогу эскадронным эскулапам, латать красноармейцев. Раненых в эскадроне оказалось немного — четверо лёгких, трое тяжёлых, так что и санчасть решили не устраивать. Тяжелораненых Семенов велел расположить с собой в одном доме. У Сидора ранение было средней тяжести, но брату комэск поблажки не сделал — отправил в соседнюю избу — с легкоранеными.

Хозяин дома Фома Тимофеевич, мужик нестарый и силы, по всему видать, недюжинной, встречал новую власть с улыбкой и поклоном, но с пустыми руками. Объявился одним из первых — вылез из погреба, ещё и выстрелы не стихли. Самый крепкий хозяин в Сосновке, он понимал, что за одно только это Советы могут его к стенке прислонить — а тут ещё белые из его дома опорный пункт устроили, с пулеметом…

— Просили их, уходите с миром, — раскидывал Фома Тимофеевич огромные свои ручищи и качал мохнатой головой. — Так нет. Живность ограбили всю как есть за веру и отечество, да обозом в тыл себе угнали. Всё прибрали подчистую!

В селе и впрямь стояла та неуютная напряжённая тишина, которая случается, когда в нём пустеют коровники и курятники. В нескольких дворах водились собаки, но и те вели себя смирно, поджимали хвосты и прятались по углам — догадывались, что гавкать при нынешних обстоятельствах себе дороже. И правда, когда конины не было, варили и собачатину — голод не тетка…

Глава пятнадцатая

— Всё не всё, а покормить рабоче-крестьянскую Красную армию придется! — вмешался Василий Лукин, строгий и официальный. Он как всегда везде успевал — какой-то талант ординарца был у бывшего церковного баса.

Фома Тимофеевич помял шапку, прищурился в улыбке.

Я застыла, уставилась на Шайю невидящими глазами. Прошло несколько долгих мгновений…

— Так-таки всю армию? — решился пошутить мужик. Значит, преувеличивает свою бедность.

— Благодарю, — сказала наконец неестественно спокойным голосом.

— На семь душ накроешь! — не принимая шутки, отрезал Лукин. — Час времени тебе. Обедать пора!

— На семь-то душ это мы потянем, — кивнул хозяин и надел шапку. — Только разносолами не побалуем, не обессудьте. Белые…

Шайа не сводила с меня встревоженного взгляда.

— Э-э-э, мил человек, — оборвал его Лукин. — Знаем мы вашего брата. «Ни крошки не осталось…» А в погреб к вам сунься, так там ломятся закрома!

— Я могу… что-нибудь для вас сделать?

«Принеси выпить», — подумала я, но покачала головой.

— Обижаешь!

Вино не вылечит скорбь. Нужно что-нибудь покрепче. Захотелось сбежать в Тусон, разгромить бар… Поискать утешения в собственном доме, в своей постели, а не в богом забытой средневековой крепости. Но пьяная я едва ли смогу пройти между мирами. Замучаюсь до полусмерти, точно. Значит, я застряла тут.

Начиналось то, чего Семенов не любил и чего сторонился: похожий на вымогательство торг с местными, от исхода которого напрямую зависело — что окажется на столах у освободителей. Поэтому он спустился по скрипучим ступенькам с крыльца, прошёлся по двору, остановился в калитке, выглядывая на улицу.

— Желаю видеть Волузиана, — изрекла я.

— К ужину будет конина, — слышал он за спиной увещевающий басок ординарца, который умело использовал политику кнута и пряника. — И на твою долю хватит, и сельчан накормим…

Шайа уступила мне дорогу и, хотя я не просила, пошла вместе со мной в темницу. Тюрьма показалась ужаснее, чем в прошлый раз. Возможно, это все из-за вина. Камеру Жасмин охраняли четыре стражника. Я подошла и сквозь решетку увидела «картину маслом»: Волузиан застыл в углу, скрестив на груди руки. Жасмин сидит на противоположном конце камеры, испуганная и угрюмая.

— Благодарствуйте, — с показным смирением отвечал Фома Тимофеевич.

— Что тебе еще нужно? — пролаяла она.

— Ну, а пока нам пожрать надо, — гнул свое ординарец. — Потому тебя и просим…

Я ее даже взглядом не удостоила.

— Волузиан, у меня к тебе поручение. Я присмотрю за Жасмин.

Волузиан прошел сквозь решетку и встал передо мной, как лист перед травой.

Обещаний Семенов тоже не любил. Часто они не исполняются: или возможности нет, или обстановка изменилась и о них забыли… А осадок остается скверный: Красная армия обманула!

— Не сомневаюсь, у повелительницы есть для меня куда более важное дело.

— Коней прикажи расседлать и покормить! — обернувшись, крикнул он ординарцу.

— Это как посмотреть. Вернись в Тусон и принеси мне бутылку текилы из бара. И не пугай Тима.

— Так точно! Уже сделано!

Волузиан не шелохнулся.

К воротам подскакал командир второго взвода. Его очередь была выставлять охранение.

— Изобретательность повелительницы в способах глумления надо мной непрестанно растет.

— Какие указания, командир?

— Я думала, тебе понравится…

— Да всё как обычно, — махнул рукой комэск. — Сам разберись, Демьян Иваныч. Главное, охвати весь периметр, да выставь тачанку в сторону беляков. Мало ли, вдруг ночью сунутся…

Демьян молча козырнул и пустил уставшего коня неспешным шагом в сторону своего взвода, располагавшегося пешим строем на центральной улице.

Выйдя на дорогу, огибавшую Сосновку с юга, Семенов обернулся и разглядел село. С виду не бедное, жили лучше Алексеевки. Дома побогаче, с резными крашеными ставнями, обнесены аккуратными заборами. Бедняцкие хибары, раскиданные тут и там, видно сразу: почерневшие, часто с покосившимися стенами, подпёртыми наискось врытыми брёвнами. В бедность на Руси если уж встрял, то — от отца к сыну, по наследству, навсегда. Так было. Больше так не будет. Иван Семенов верил в это свято. За это же и воевал, за Светлое Будущее.

— Лишь в той мере, что это вдохновляет меня на изобретение равноценных издевательств и пыток, которым я подвергну вас, когда наконец-то смогу освободиться.

Многое понял про себя с тех пор, как примкнул к революции. Вырос, конечно, да что там — перерос сам себя на две головы. Кто он был? Крестьянин-лапотник, учившийся читать по обрывкам «Модного курьера», который выписывала барыня. Старые журналы переправлялись в людской сортир, и Ваня, когда случалось бывать на барском дворе, непременно туда захаживал и выносил журналы за пазухой. Однажды был пойман и бит управляющим. Но по дамским этим журнальчикам прилично выучился читать, и когда на ярмарке в соседнем селе ему попалась «Искра», читал её уверенно и складно. А, прочитав, понял, что всё там написанное — написано, высказано от его имени. Как будто он поделился с кем-то всем, что довелось подумать и понять — а этот кто-то записал его мысли правильными учёными словами.

— Вот видишь, во всем есть свои плюсы. А теперь поторопись.

Комэск Семенов всегда, с юных лет, полных обид и монотонного, не приносящего достатка труда, хотел справедливости. Общей, как небо и земля. Такой справедливости, которую не придётся выпрашивать, как выпрашивали деревенские у земского судьи, робко поглядывая снизу вверх, стараясь прежде всего разжалобить, умилостивить смиренным своим видом. Душа его жаждала справедливости твёрдой и окончательной, свершаемой не за страх, а за совесть. А для этого нужно было прежде всего извести тех, кто к такой справедливости был неспособен ввиду своей многовековой классовой развращённости — дворян, помещиков и примазавшихся к ним попов. План был прост и честен — сломить белую контру, расчистить путь новому человеку, который выйдет из рабочих и крестьян, выросших над собой, как вырос Иван Семенов, комэск «Беспощадного», вчерашний помощник конюха на барской конюшне. А если вдруг пуля-дура — что ж, на этом пути и погибнуть почётно. Всё не так, как сгинул когда-то дед Матвей: надорвался на мельнице, прохаркал кровью до вечера, лёг спать на прелой соломе и не проснулся. К обеду следующего дня уже и схоронили. Был человек — и нет человека. Только мельник Захар — красномордый мироед, посетовал, что внук покойного малоросток ещё, мешки таскать не сдюжит.

Волузиан испарился — и Жасмин сразу осмелела. Подбежала к решетке, изо всех сил вцепившись скованными ручонками в бронзовые прутья.

«А выкуси», — мысленно ответствовал комэск мельнику Захару. Раскулачил бы его собственноручно с превеликим удовольствием. Но того наверняка уже раскулачили: в родной деревне советская власть укрепилась с прошлой весны.

— Когда меня выпустят?

Я села напротив, прислонилась спиной к стене тюремного коридора. Интересно, рискнет она ударить магией или нет?

— А когда ты перестанешь спрашивать?

Семенов успел дойти до окраины Сосновки. Оглянулся, ещё раз оглядел село. Над домами повисли ленточки дыма: растапливались печи, хозяйки готовили красноармейцам немудреную еду. Остановятся здесь дня на два. Интересно, как пройдёт эскадрон испытание зажиточной Сосновкой. Живность белые, похоже, и вправду увели и увезли, но по чердакам и подполам наверняка что-нибудь да припрятано. Выйди приказ командования реквизировать, скажем, провиант или фураж, или другие материальные ценности в пользу революции — это одно. Прошлись бы по закромам и тайникам, вытрясли бы подчистую. А без приказа, из шкурных соображений — дело совсем другое. Расстрельное. Мародёров Семенов в «Беспощадном» расстреливал. Тех, кто насиловал баб и портил девок, комэск расстреливал собственноручно или отдавал в руки родственникам пострадавших. В последнее время мародёрство прекратилось. В мае расстреляли одного — тот сорвался по пьяни, позарился на карманные часы машиниста на железнодорожном перегоне, где эскадрон поил лошадей. Там же, за кучей угля, и расстреляли. Семенов тогда огорчился очень, с тяжёлым сердцем отдавал приказ, боец был ценный: от пулеметов не отворачивал, да и голову беляку мог срубить начисто одним ударом. Однако, дисциплина едина для всех. Зато именно после этого расстрела мародёрство в эскадроне прекратилось. Но с тех пор личный состав «Беспощадного» обновился едва ли не на четверть. Новые люди, как заразу, наверняка принесли с собой и лапотное, несознательное отношение к званию красноармейца.

— Ты настоящая погань!

— Товарищ командир!

— Послушай, девочка, — прорычала я, — не зли меня сегодня. Я не в настроении.

Лукин махал ему руками с перекрёстка.

Жасмин это не обескуражило.

— Пожалуйте обедать!

— Поверить не могу, что ты держишь меня здесь с этим… существом! Это садизм!

— Ничего себе! Садизм — слово для взрослых. Не думаю, что ты проучилась в школе достаточно долго, чтобы узнать такие слова.

Комэск махнул в ответ — иду, мол. Усмехнулся: Васька Лукин, который недавно объяснял бойцу, как правильно отвечать вышестоящему по званию, и сам только что дал петуха. «Пожалуйте обедать!» Ещё бы «ваше благородие» добавил… Не до конца оформился Лукин, даёт о себе знать церковное прошлое…

Ее взгляд потемнел.

* * *

— Если выберусь, тебе крышка.