Мы встали, прокрались к двери и осторожно её открыли. Вроде, в коридоре никого не было, и мы на цыпочках направились по направлению к люку в погреба.
Если взобраться на плешивое темя Карабаира, поросшее лишь папоротником да ежевикой, и стать лицом к югу, взору откроются цепи крутых лесистых холмов; чем дальше, они становятся все ниже и ниже и наконец совершенно сливаются с необъятными просторами залитой солнцем равнины. Вглядевшись пристальнее, нетрудно увидеть лесную просеку, опоясывающую с запада на восток косматое тело самого высокого кряжа. Это граница. По ту сторону просеки уже другое государство, хоть и там громоздятся такие же горы, хоть и там небо такое же синее, и кажется, что манящая своими просторами солнечная равнина совсем рядом — рукой подать.
— Приди в себя! — рявкнул на него я. — Ах ты, мерзкий крысенок, тебя поманили сладким калачиком, ты и готов продать все на свете! Как насчет наших планов? Ты уже не собираешься выручать Пижона? Пусть остается в руках Степанова, да? Валяй, предай его ради пары поганых аттракциончиков!
В небе парят орлы — медленно кружат, все выше и выше взмывая в нежную, прозрачную голубизну. Под сумрачными пихтами, в ажурной тени сосен и елей осторожно пробираются пугливые серны; в ветвях бесшумно, словно обутые в бархатные туфельки, прыгают шустрые красотки белки. Бродят лоси с тревожными глазами, а порой, правда довольно редко, покажется бурый медведь, всегда озабоченный, торопливый, словно чем-то испуганный. В этом зеленом царстве покоя уйма волков; в летние месяцы они слоняются в одиночку или парами, а когда вершины гор нахлобучат белые шапки и на деревья упадет плотное снежное кружево, они рыщут целыми стаями.
— Заткнись! — мой брат подобрался, как бродячий кот, когда тому некуда отступать и остается только шипеть на огромную собаку, которая его обнюхивает, да настраиваться на то, чтобы дорого продать свою жизнь. — Тоже мне, воспитатель нашелся! Эти деньги даны нам на аттракционы, и мы имеем полное право их потратить, а пять часов — это уйма времени! Мы все-провсе успеем!
К северу от Карабаира темнеют сосновые леса, громоздятся круглолобые горы. Меж ними ярко зеленеют на солнце поля и небольшие, кажущиеся отсюда с ладонь, волнистые долины, сплошь заросшие кустарником.
— У нас только пять часов на все, что надо успеть! — возразил я. — Сам считай! Нам надо побывать у отца Василия, добраться до заповедника и потом вовремя быть на причале! Если мы сядем на пригородный автобус, то ехать нам на нем до остановки, от которой удобней всего пройти к дальним охотничьим домикам — минут сорок, да ещё прождать этот автобус можно минут двадцать, а то и сорок, если не повезет с расписанием! Вот тебе уже больше часа. Идти по лесу до дальней речки, на которой стоит охотничья база, тоже получится не меньше сорока минут, даже учитывая, что мы знаем все прямые тропки и можем срезать путь там, где больше никто не рискнет! В общем, со всеми возможными накладками, которые всегда бывают, у нас получается около двух часов в один конец! Мы не знаем, сколько времени мы проведем, наблюдая за Степановым. Ну, допустим, полчаса нам хватит, чтобы понять, там Пижон или нет, ведь там не будут особенно скрывать его присутствие — все свои, и криков Пижона никто не услышит! Вот тебе уже четыре с половиной часа. Хорошо, нам не надо возвращаться в центр — от остановки на шоссе возле заповедника до остановки у церкви отца Василия от двадцати минут до получаса, смотря с какой скоростью будет идти автобус. И, все равно, даже если мы выиграем минут двадцать, у нас все равно будет меньше часа, чтобы навестить отца Василия, расспросить его, посоветоваться с ним, как выручить Пижона — и сломя голову бежать на причал, чтобы успеть вовремя! Говорю тебе, у нас всего пять часов, и время уже тикает!
Селений не видно. Одно Момчилово притаилось у подножия Карабаира, словно нарочно спрятанное и забытое в этом диком, безлюдном горном краю.
— Оно совсем утикает, пока ты тут будешь разглагольствовать! — проворчал Ванька. Однако было заметно, что он пристыжен. Я отчетливо видел, что он разрывается надвое между одинаково сильными желаниями, перепробовать все чудеса парка аттракционов и продолжить наше расследование. Потом его лицо просветлело. — Послушай, ведь отца Василия ты можешь навестить и один, а я бы тем временем быстро обежал все аттракционы! И я куплю чего-нибудь пожрать, чебуреков там или чего ты хочешь, чтобы мы поели в автобусе или заповеднике. Автовокзал совсем недалеко от парка аттракционов, и мы там можем встретиться! Я могу и билеты заранее взять… Честное слово, тогда мы все успеем! И тебе, правда, лучше прийти к отцу Василию без меня, тебе одному он больше расскажет… — он умильно взирал на меня, готовый на все, лишь бы я согласился с этим вариантом и снял груз с его души.
Момчилово (когда-то оно называлось Рамадан-бей) образуют три слободы, растянувшиеся у холмистых подступов к мрачному Карабаиру в виде подковы. В селе около трехсот домов. Дома, в большинстве своем деревянные, двухэтажные, крытые плитняком, глядят на улицу узкими зарешеченными оконцами; окна, выходящие во дворы и садики, пошире тех, что с улицы; на подоконниках в черепках от разбитых кувшинов пестреют настурции, астры, герань. Есть тут и несколько кирпичных домов — в Марковой слободе, а дом покойного Али Илязова, где сейчас размещен военно-геологический пункт, сложен из белого камня; квадратный, крытый черепицей, он похож на крепостную башню и в ясную погоду виден даже с голой вершины Карабаира. Новая школа вся из бетона и стекла, кооперативная сыроварня, украшенная с фасада бугристой цементной облицовкой, обширные, казарменные по виду овчарни и коровник сельскохозяйственного кооператива — эти здания напоминают о новом времени и сразу бросаются в глаза; они словно бы озаряют своим светом унылый, серый пейзаж старинного села.
Я махнул рукой.
— Ладно… Я отправлюсь к отцу Василию, а ты в половине одиннадцатого жди меня на автовокзале. Смотри не опоздай!
Если смотреть на Момчилово издали и сверху, оно похоже на гнездо, свитое в буйной листве ветвей. Со всех сторон к нему подступают зеленые холмы и горы, глубокие ложбины и отлогие спуски, там и сям перемежающиеся дикими скалами и пастбищами. Белая лента шоссе, идущего на Смолян, кажется случайно раскрутившейся в этой глуши серебряной спиралью.
— Буду как штык! — завопил мой братец, уносясь прочь со скоростью гоночного автомобиля.
Три слободы Момчилова отделяет друг от друга пустошь — уродливый гроб, изрытый потоками и поросший колючим кустарником, — излюбленное укрытие лисиц, откуда они, дождавшись темноты, прокрадываются в огороженные низкими каменными заборами или тонким поясом колючего плетня ближние дворы.
Я вздохнул и побрел в другом направлении. Дом отца Василия был совсем недалеко, мне надо было пройти около пятнадцати минут от причала спасателей до главной пристани, а потом от пяти до десяти минут до церкви и дома священника при ней. Многие горожане, однако, преодолевали это расстояние исключительно на автобусе, считая его чересчур большим. Впрочем, в масштабе города так оно и было — ведь это расстояние покрывало почти его четверть.
Поздней ночью через пустошь по одной из тропинок, извивающихся среди зарослей терна, идет высокий худой человек. Места эти, видно, хорошо ему знакомы — его не смущают частые развилки, он держится южного направления и шагает в темноте твердо и уверенно.
Над Карабаиром скучились черные тучи, свищет ветер, небо рассекает желтая молния. Доносятся далекие раскаты грома. Человек не спешит, он даже останавливается и, сложив ладони лодочкой, чтоб защитить пламя спички от ветра, закуривает. В темноте мерцает красный огонек его сигареты. Местные жители знают: если ветер бьет в лоб Карабаиру, дождя не будет.
Я шел быстрым шагом и сумел проделать весь путь меньше чем за двадцать минут. Но в конце пути меня ждало горькое разочарование. У отца Василия началась служба, которая продлится почти до полудня, сообщила мне церковная старостиха, а затем он сразу же поедет в соседний городок, где его просили освятить новое здание пожарной части. Нет, он даже домой не зайдет. Во всяком случае, он попросил накрывать стол в трапезной только для дьяконов и женщин-прислужниц, его самого не учитывая. Так что перехватить его будет практически невозможно.
У первого же плетня тропинка раздваивается: правая выводит на дорогу, идущую к Марковой слободе, левая, попетляв среди притихших домишек, сбегает к обрыву, под которым стоит массивный белокаменный Илязов дом. У самого низкого места человек слегка наклоняется и прыгает с обрыва. Пройдя мимо запертых дубовых ворот белеющего в темноте дома, он задерживается на мгновение под окнами, защищенными толстыми железными прутьями, делает несколько затяжек и, бросив окурок на землю и придавив его каблуком, широким шагом направляется к открытой калитке. Перед домом высится могучий вяз, его огромная развесистая крона может сойти за целую рощу.
Плетясь назад, я размышлял о том, как мне повезло хотя бы в одном: что я не потащил с собой Ваньку. Даже представить было жутко, что он мог выкинуть в ту секунду, когда узнал бы, что его оторвали от его любимого парка аттракционов ради похода впустую! Даже если бы он не впал в ярость и не набросился на меня с кулаками, едва бы мы отошли на сто метров от дома священника, он бы все равно мозги мне просверлил беспрестанным нытьем, что я испортил ему такой чудесный день.
Едва человек поравнялся с деревом, из мрака, словно из-под земли, выросла коренастая фигура в военной форме. Это милицейский старшина Стоян: сегодня он несет охрану военно-геологического пункта.
Старшина вскидывает карабин; слышится его строгий гортанный голос:
Вот я и брел по обочине дороги, с поникшей головой и в поникшем настроении, и ничего удивительного, что я подпрыгнул словно змеей укушенный, когда позади меня вдруг раздался оглушающе громкий автомобильный гудок.
Стой!
Я оглянулся. Позади меня затормозил весь из себя сверкающий «ягуар», и из него вылезал человек, махавший мне рукой. Мне понадобилась секунда или две, чтобы узнать Степанова.
Вяз шевелит ветвями, скрипит, издавая множество резких и приглушенных звуков. Словно это роща стонет и вздыхает. Где-то за Карабаиром снова вспыхивает молния, и освещенная ею трепещущая листва на миг кажется золотой.
— Борис? — он расплылся в широкой улыбке. — Ба, с тех пор, как я видел тебя в последний раз ты вырос как курс доллара! — он так самодовольно хмыкнул, что я понял: это одна из его любимых шуток, придуманная им самим. — Но ты не очень изменился. Как дела?
— Спасибо, отлично, — ответил я.
Старшина опускает карабин и укоризненно качает головой. Пришедший, улыбаясь, приглаживает рукой растрепанные ветром волосы.
— Напужал тебя, да? — он опять разулыбился. — Садись, подвезу, куда надо.
— Спокойного дежурства, бай[1] Стоян! — говорит он постовому и все тем же широким, ровным шагом продолжает свой путь и вскоре исчезает в ночном мраке.
— Мне не далеко… — начал я.
Старшина Стоян почему-то грустно опускает голову, крутит ус и, закинув карабин за плечо, вынимает из кармана куртки сигареты.
— Садись, домчишься по высшему классу! — он открыл левую заднюю дверцу и жестом пригласил меня залезать.
Вяз шумит, скрипит. Небо заволокло тучами, тьма слишком густа, чтобы можно было различить крадущуюся человеческую фигуру, внезапно выросшую за спиной старшины.
Через несколько мгновений я сидел в шикарном автомобиле, вместе за Степановым — тот был за рулем, никому, видимо, не доверяя управление машиной — и двумя мужиками с приплюснутыми физиономиями профессиональных боксеров и на удивление сонными взглядами.
С печальной усмешкой Стоян шарит в маленькой коробочке, выбирая сигарету помягче. Но тот, за его спиной, вдруг замахивается, и старшине чудится, что перед ним от огненной молнии разверзается небо; покачнувшись, он падает, словно подрубленное дерево.
— Так куда мы едем, босс? — весело осведомился Степанов.
— Мне надо встретиться с братом в парке аттракционов… — нерешительно проговорил я.
2
На рассвете буря утихла. Ветер угнал тучи на восток, и над Карабаиром засинело чистое, спокойное небо.
— Отлично, поехали! — мы плавно набрали скорость, и Степанов проговорил, не поворачивая головы и созерцая меня (как я мог понять) в зеркальце заднего вида. — Значит, слушай сюда, сынок. У вас вчера ночью были неприятности, и твой старик может посчитать меня треплом, у которого кишка тонка. Ты скажи ему, они меня просто вырубили, на такую пушку взяли, что до меня не сразу доперло, что происходит. Пока они пулять не начали, я имею в виду. Но теперь мы забили все клинья, и больше у вас никаких неприятностей не будет. Пусть только хозя… твой старик даст мне знать, как мне закруглить это дельце.
— Да прибрать этих шутов, и вся недолга! — проворчал один из его спутников.
Хотя милицейский старшина Георгий долго плескался у родника, к Илязову дому он поднимался вялый, с трудом передвигая ноги. Он проснулся среди ночи от раскатов грома и больше не мог уснуть: думал о разных разностях, и сон пропал. С тех пор как его вместе с земляком Стояном прислали сюда охранять военно-геологический пункт, он ни разу не был дома, и потому в последнее время, стоило ему ночью проснуться, он до самой зари ворочался на деревянном топчане и таращил глаза на потолок. То ему чудилось кукурузное поле у Марина луга — стебли уже вымахали на нем до плеча, — то казалось, будто стоит он на крыльце своего дома, а на соседнем дворе, за плетнем, шлепают в пыли босые ноги — пробегает соседова дочка. Его приятелю Стояну давно перевалило за сорок, он вдовец, его дочка учится в техникуме. А ему нет еще и тридцати, и чуть только вспомнит он про кукурузное поле под палящим солнцем и те босые ноги, что так легко ступают по земле, форменная куртка, словно обруч, сдавливает грудь и сердце бьется и замирает, как пойманная птица.
— Не так все просто, — задумчиво возразил Степанов. — Тут есть, что покопать… А вот мы и на месте! — он опять широко улыбнулся мне, притормозив прямо напротив главного входа в парк аттракционов. — В общем, передай все это своему старику и скажи, что я, если что, в моем офисе. Понял?
Сонный и хмурый, Георгий взобрался на гору, привычным жестом сдвинул на затылок фуражку и посмотрел вокруг. Синий ночной сумрак рассеивался, занимался день. В ближних дворах крякали утки, горланили петухи.
— Понял, — пробормотал я. — Спасибо.
Свернув вправо, к белому зданию геологического пункта, он вошел в открытую калитку и свистнул, как делал это каждое утро. Сейчас его услышит и выйдет навстречу Стоян, немного усталый от ночного бдения, с чуть приметной улыбкой, добродушный и терпеливый. Они выкурят по сигарете, постоят молча, и бай Стоян пойдет отсыпаться, а для него начнется однообразный, без особых тревог день службы.
Степанов хмыкнул. Похоже, он был в самом приподнятом настроении.
— Всегда звони мне, когда понадобится машина с шофером. До скорого!
Георгий свистнул еще раз — ни звука в ответ. Он огляделся. В этот ранний час после ночной бури все вокруг, казалось, притихло, замерло в каком-то необычном спокойствии. Даже листва исполинского вяза перестала шептаться, как будто погрузилась в непривычный для нее тяжелый сон.
Я ещё раз поблагодарил его и побежал по аллеям и площадкам парка, внимательно выглядывая моего брата.
Первое, что он заметил, была фуражка, валявшаяся в траве.
В том, что она валялась в траве, не было ничего особенного, но почему-то при виде ее старшина почувствовал вдруг странную усталость, словно поднялся он не на пригорок, где находился военно-геологический пункт, а на крутую грудь Карабаира. Он остановился, хотел было глянуть на восток, чтоб прикинуть, скоро ли взойдет солнце, но не мог оторвать глаз от фуражки и, пересилив себя, шагнул вперед. В двух метрах от него, растянувшись на земле, как обычно спят пастухи, лежал Стоян. Он имел привычку спать именно так — разметав руки, обратив лицо к небу.
Итак, Степанов схватил «вонючку», как я мысленно называл шутника-идиота, запустившего в наш дом «дымовухи». То есть, этих шутников, оказывается, было несколько — и Степанов, и его спутник говорили о своих пленных во множественном числе. Двое-трое Чумовых? Но отец твердо заявил, что «вонючки» не имеют к Чумовым никакого отношения!.. Может, он успел разглядеть, как Степанов отплывает на катере вместе с пойманными паршивцами… Так, может быть, поэтому отец и хохотал?! Они с Топой прочли следы — и по следам отлично поняли, что произошло. Отец живо представил себе, как Степанов сперва не мог понять, что происходит… Степанов, который принял объяснения отца, из какого единственного места может быть совершена попытка поджога, за намек, за руководство к действию — и устроил на всякий случай засаду возле рощицы! Он видит двух-трех созданий, на вид совершенно безобидных, например, маленьких ребят, и сперва не обращает на них большого внимания. Может быть, он даже обругал их про себя: мол, болтаются там, где вот-вот могут появиться поджигатели, как бы все дело не испортили!.. А затем эти якобы безвредные существа залезают на дерево и начинают пулять огненными стрелами!.. Представляю себе, что с ними было, когда они вдруг обнаружили себя под прицелом бандитских стволов — особенно если они и впрямь намеревались всего лишь пошутить!..
Застать его на посту спящим — это было невероятным! Георгий сделал еще шаг и вдруг отпрянул назад и замер, на лбу у него выступил холодный пот: голова приятеля была обмотана мохнатым кремовым полотенцем. Не видно ни подбородка, ни волос, ни краешка уха. Вся голова туго замотана полотенцем. И поза Стояна необычна и зловеща: из-под спины выглядывает карабин, левое плечо прижимает к земле ствол, а приклад лежит почти параллельно локтю. Ни малейшего движения, ничего, что обнаруживало бы признаки жизни в этом теле.
С бешено колотящимся сердцем, затаив дыхание, Георгий присел на корточки у головы Стояна и принялся торопливо развязывать тугой узел, стягивающий концы полотенца у самого темени. По пальцам Георгия заструилась липкая, еще теплая кровь.
Отец считал, что знает почти наверняка, кто они такие. Сумею ли и я догадаться, складывая кусочки того, что мне известно, в цельную картинку? «Двинемся шаг за шагом, — сказал я сам себе. — Вот Степанов наблюдает за рощицей, он с подозрением смотрит на любого, кто всего лишь проходит через её опушку, срезая дорогу к дому… И, каким бы безвредным ни выглядел человек, Степанов уж точно не позволит ему залезть на дерево, а вовремя перехватит и обыщет, нет ли при нем зажигательной смеси и лука или рогатки… Да любого, кто подойдет к дереву, Степанов схватит за шиворот, не успеет тот залезть и на метр, выгляди он хоть тысячу раз безобидным! Да, и не надо забывать, что «вонючек» было по меньшей мере двое — и Степанов умудрился их упустить и дать им сделать свое дело, и теперь чувствует вину! Да как такое могло быть? Как Степанов мог не обратить внимание на кого-то, находящегося в рощице, за исключением годовалых младенцев и кого-нибудь, кто одним своим видом внушает глубокое уважение — например, священники…»
От полотенца исходил тяжелый, удушливый запах. Он отшвырнул его в сторону и полными ужаса глазами уставился на багровое лицо, посиневшие, опущенные веки. Невольная дрожь пробежала по его телу: это голова покойника, к тому же словно налитая свинцом, так тяжела она.
У меня перехватило дыхание. Вот оно! Я уцепился за ключевое слово! Конечно, два монаха! Которых так тянуло к нашим подвалам! Под своими длинными рясами они могли спрятать все, что угодно, включая короткие стрелы и компактные самодельные арбалеты, и даже довольно длинные луки! Да ведь и Степанов упомянул, что его «взяли на пушку» — то есть. Обманули за счет внешнего вида!
Расстегнув куртку, он приложил ухо к сетчатой майке. Сердце едва бьется, тихо, почти неуловимо, но бьется. В раненом еще теплится жизнь.
Теперь я мог живо представить всю сцену.
3
Степанов, конечно, заметил пару монахов — но не насторожился. Не насторожился даже тогда, когда они — или один из них — полезли на дерево, хотя и удивился, наверное. «Все ясно, — решил он. — Попы заблудились и в отчаянии полезли на дерево, чтобы разглядеть, в какой стороне от них пристань, в какой город и все остальное. Ну и пусть их!» Может и похихикал, издеваясь над неуклюжими движениями монахов, которым, конечно, в их длинных рясах совсем несподручно лазить по деревьям.
Наш голошеий петух своим яростным кукареканием и сегодня чуть свет прервал мой чудесный сон, который, можно сказать, представляет немалый научный интерес. Снилось мне, будто нахожусь я в сливовом саду моего хозяина, бай Спиридона, протягиваю руку, чтобы сорвать сочную янтарную сливу, и вдруг откуда ни возьмись передо мной коза. Прелестная белая козочка швейцарской породы. Держит в зубах зеленую веточку и, покачивая головой, насмешливо и нагло разглядывает меня. Даже не будь я ветеринарным врачом, меня бы, вероятно, обидел такой насмешливый, дерзкий взгляд. Разве приятно видеть, когда кто-то смеется тебе в глаза? Сам не свой от злости, я решительно направляюсь к ней, и притом с довольно суровым выражением лица. Но тут происходит чудо. Передо пой уже вовсе не козочка, а знакомая девушка, к которой в прежние времена я проявлял несколько повышенный интерес. Она в белом платье, капризный носик чуть-чуть вздернут. Прежде, когда я принимался рассказывать ей, например, о строении вселенной или о взаимном притяжении небесных тел, она все смеялась, хотя ничего смешною в этом нет. У нее была дурная привычка: она постоянно держала в зубах травинку и встряхивала головой, как это иногда делают козы.
Он и его люди с нетерпением ждут, когда монахи «провалят», чтобы они не сделались ненароком ненужными свидетелями… И вдруг!.. Летят огненные стрелы — Степанов «вырублен» от изумления и ярости — живо могу представить себе его перекошенное ошеломлением и бешенством лицо — его мощный рев насмерть перепуганные монахи, которые и заподозрить не могли, во что они собираются вляпаться — и вот они лежат, крепко связанные, на дне катера, все ещё не в силах осознать до конца, что с ними произошло, а Степанов продолжает сыпать во все стороны отборными ругательствами, злой до чертиков, что его провели «два паршивых попика»…
Кто знает, как кончился бы наш разговор на этот раз — наверное, очень плохо, потому что я был в дурном настроении, — если б меня не разбудил своим ужасным кукареканием голошеий петух тетки Спиридоницы. Эта проклятая ранняя птаха как будто нанялась будить меня ни свет ни заря, да еще таким недостойным образом. Вскочит на забор перед моим окном, захлопает бешено крыльями и как загорланит, вытянув красную морщинистую шею. Это не кукарекание, а какое-то извержение вулкана, не лирическое приветствие заре, а яростный вызов на смертный поединок всем самым голосистым момчиловским петухам.
Представив все это в, так сказать, жизненную величину и со всеми яркими подробностями, я не смог удержаться от хохота. Я повалился на ближайшую скамью. Потому что не мог идти, а проходившие мимо с большим подозрением косились на меня, пока я ржал, и подвывал, и всхрипывал, и всхлипывал, и дрыгал ногами.
И вот, пока я силился снова уснуть, чтоб досмотреть, что сталось с козчкой, и ругал про себя последними словами голошеего вампира тетки Спиридоницы, от страшных ударов задребезжали оконные стекла и утреннюю тишину потряс чей-то львиный рык:
— Доктор, эй, доктор, слышишь?
Затем мой смех оборвался так же резко, как и начался. Я подумал о Пижоне. Мы считали за данность, что его похитил Степанов. Но так ли это? Если Степанов играл честно и только старался помочь, а вот монахи пытались нам напакостить… То, получается, если Пижон что-то знал, то именно монахи были его конкурентами, и именно для них имело смысл схватить Пижона — либо чтобы устранить конкурента, либо чтобы выпытать из него то, что они ещё не знали. Да, монахи в роли похитителей выглядели теперь намного вероятней, чем Степанов. И тогда снимался вопрос об этой неувязке со временем, так меня смущавший. Допустим, монахи остались на острове, зная, что вот-вот должен приехать на паромчике их главный конкурент… Почему они не схватили его по пути к нашему дому, чтобы не дать и словечком перемолвиться с отцом? Да потому что три четверти пути его сопровождал Топа, спохватился я! Монахи успели достаточно познакомиться с нашим псом, чтобы не рискнуть и близко подойти к человеку, которого тот охранял… Но, если монахи схватили Пижона, то что они с ним сделали? Заперли в каком-нибудь заброшенном амбаре, вот что! И, если так, то Пижон сейчас томится там, беспомощный, страдающий от голода и жажды — потому что его похитители попали в лапы к зверю покруче их самих!
Я вскочил как ужаленный и в испуге замахал руками. Вставай! — раздалось снова властное львиное рычание.
В любом случае, путь к спасению Пижона лежит через офис Степанова.
4
Я встал со скамьи и отправился дальше разыскивать моего брата. У меня было что ему рассказать, и он никак не сможет издеваться, что я только зря потратил время, не застав отца Василия дома! Наоборот, ему останется только завидовать моим приключениям и открытиям, которые мы могли бы сделать вместе, если бы не его идиотская упертость в обожаемые им аттракционы!
Впервые за два года моей ветеринарной практики мне пришлось спасать не животное, а настоящий человеческий экземпляр. Хорошо, что среди моих вещей (тут был томик избранных стихотворений Пушкина на русском языке и сачок для ловли бабочек) хранил я на всякий случай обыкновенный шприц и несколько ампул камфары.
К раненому старшине мы добежали меньше чем за пять минут. (Сизый цвет его век так меня напугал, что я чуть было не выронил шприц. Даже не проверив пульса, я кинулся делать ему укол, затем помог Георгию взвалить раненого на спину.
Два или три раза обойдя весь парк, я в конце концов нашел Ваньку в тире: приклад духового ружья плотно прижат к его плечу, левый глаз смешно прищурен. Он старался выбить достаточно очков, чтобы выиграть свою голубую (или, если быть, точным, ярко-желтую с коричневыми ушами и брюхом) мечту: огромного плюшевого медведя. Я тихо встал рядом с ним и вгляделся в концентрические круги его мишени. Насколько я мог разобрать, он уже выбил очень неплохой счет, но до плюшевого чудовища ему ещё оставалось порядка ста двадцати очков — то есть, двенадцать попаданий в десятку, или не меньше пятнадцати менее точных выстрелов. А у Ваньки оставалось всего три пульки на жестяном блюдечке и одна в ружье. Сколько денег он уже просадил в тире и сколько пулек израсходовано зря — оставалось только гадать.
Двинулись ко мне домой. Я нес карабин, фуражку и окровавленное махровое полотенце. От него исходил сильный запах хлороформа.
Раненого мы положили на мою кровать, и старшина Георгий тут же ушел.
Ванька нажал курок, раздался гулкий хлопок. В зоне восьмиочковых попаданий появилась ещё одна дырочка. Да, для своего возраста мой брат стрелял очень и очень недурно, но все-таки до снайпера ему было ещё далеко.
Вымыв спиртом руки, я осмотрел рану. Признаков пролома черепа не было. Кровотечение вызвано несколькими глубокими ссадинами, идущими от темени к шее. Кирпичного цвета пятна вокруг рта и носа выступили, несомненно, оттого, что пострадавший долго вдыхал хлороформ.
— Это ты? — рассеяно удивился он, когда выпрямился, чтобы перезарядить ружье. — Так быстро?
Я проверил пульс — с каждой секундой он становился ровнее и отчетливее. И синева на веках стала постепенно исчезать, а над верхней губой появились капельки пота. Я зажег спиртовку и поставил кофейник, чтобы приготовить кофе. Пока грелась вода, в комнату ввалилось несколько человек: председатель сельскохозяйственного кооператива, майор — начальник военно-геологического пункта и еще один геолог. Старшина Георгий, немного успокоенный, остался у дверей.
— Да, так быстро, — ответил я. — Давай, завязывай со своей пальбой, и пошли поговорим. У меня грандиозные новости!
Они вбежали с таким испуганным видом и так долго не могли перевести дух, словно за ними гнались волки. Поскольку в моем повествовании об этих людях речь идет и дальше, мне хочется в самом начале сказать о каждом из них хотя бы несколько слов, чтоб они запомнились и чтоб, как говорится, не упускать их из поля зрения.
— Одну секунду! — откликнулся он. — Только не подгоняй меня, а то я промажу!
Председатель кооператива бай Гроздан невысокого роста, здоровяк, с красным мясистым лицом, круглыми добрыми глазами и блестящим, как начищенная медь, лысым теменем; из-за того, что он никогда не снимает своей барашковой шапки, уши у него сильно оттопырены. У бай Гроздана одна страсть — табачная рассада, одна слабость — мирить людей, которые ссорятся и ненавидят друг друга, и единственное удовольствие, которое он позволяет себе в свои шестьдесят лет, — пить натощак анисовку. Так как участие бай Гроздана в этой запутанной истории ограничено, я думаю, что и этих нескольких слов вполне достаточно, особенно если подчеркнуть самое главное, что человек он весьма душевный и приятный.
Он два раза выбил по девять очков, и один раз пять.
Полгода назад в Момчилово приехала смешанная военно-геологическая группа. Возможно, у нее была какая-то секретная миссия на границе — кто ее знает, я к этому не проявлял никакого интереса, Да и сейчас не интересуюсь. Но, по-видимому, задача перед ней была поставлена ответственная, так как вместе со специалистами сюда прибыли и двое милицейских — Стоян и Георгий, чтобы охранять Илязов дом, где расположился штаб военно-геологической группы.
— Слишком мало… — вздохнул он, кладя ружье. — Сколько там у меня?
Штаб состоял из четырех человек. Ее начальник — майор-картограф Стефан Инджов, порядком облысевший холостяк лет пятидесяти, худой, сутулый, с костистым ястребиным носом и тонкими, синеватыми, едва заметными губами. Всегда подтянутый, выбритый, в начищенных до зеркального блеска сапогах, строгий, словно бы вечно чем-то недовольный, майор внушал жителям села большое уважение, и стоило ему заговорить с кем-нибудь из момчиловцев, как тот, особенно если он служил когда-то в солдатах, мигом вьпягивался в струнку, будто перед своим ротным командиром.
Смеялся майор Инджов редко, а когда улыбался, лицо его почему-то приобретало измученный вид, как у больного и крайне усталого человека. Пить он не пил, но курил много, и, если что-то не ладилось, две стеклянные пепельницы на его столе не вмещали окурков: пепел лежал и на чертежах, а в комнате, несмотря на распахнутое окно, воздух выглядел сизым от табачного дыма. Холодно-учтивый, сдержанно-любезный, язвительный, когда сердился, Инджов был очень замкнутым. Дружбы ни с кем не заводил, да и его общества как будто никто не искал.
Смотритель тира принес его бумажные мишени, продырявленные тут и там.
Вторым по старшинству на военно-геологическом пункте был старший геолог Боян Ичеренский. У него тоже были свои особенности, но к нему мы еще вернемся. Ведь когда на Илязовом дворе произошло нападение, его не было в Момчилове. Он уехал на мотоцикле в Пловдив к своей жене. Он устремлялся туда каждую субботу пополудни и возвращался к обеду в понедельник. Майор хмурился — его злили эти опоздания, он грозился строго наказать Ичеренского, но все это напоминало грозовую тучу без дождя.
Под началом Бояна Ичеренского был горный инженер Кузман Христофоров. Я и сам человек сдержанный от природы, но сдержанность Кузмaнa превосходила мою примерно в тысячу раз. Этот поразительно мрачный субъект был просто неподражаем. Высокий, сухой, рано поседевший; блуждающий взгляд его серых, как остывшая зола, глаз, казалось, видел все и в то же время ничего не замечал. Вот таков был внешне горный инженер Кузман Христофоров. Он носил модные, но всегда неряшливые, мятые костюмы, дорогие ботинки, которые редко видели щетку, его рубашки — большинство из них с иностранной этикеткой на изнанке — пропитались запахом пота и табака, а воротнички всегда были грязными.
— Сто пятьдесят шесть очков, — сообщил он.
Я человек молчаливый, хотя многие почему-то придерживаются иного мнения. Но молчаливость Кузмана была особенной, она напоминала, если ветеринарному врачу позволительно выразиться образно, пасмурный осенний предвечерний час, была мрачной, отталкивающей, гнетущей. В его плечах, жилистых руках, крепкой шее чувствовалась сила, но движения были медлительные, вялые, а голос звучал глухо, как будто храп из воспаленного горла.
В ту пору я думал, что этот человек пережил или переживает тяжкие любовные муки. Мне помнится, что несколько лет назад, когда одна любимая девушка вышла замуж, мой голос стал тоже каким-то беззвучным, словно я страдал ангиной. У меня не было желания ни бриться, ни чистить ботинки. Я запомнил все это потому, что именно в то время девушка, о которой идет речь, решила вступить в брак с одним моим другом детства. Она любила белые платья, и у нее был маленький вздернутый и довольно несерьезный носик.
— До медведя не хватает девяносто четырех! — уныло вздохнул мой братец. — Можно мне купить ещё пятнадцать пулек?
Четвертым в группе был капитан артиллерии Матей Калудиев. О нем я также расскажу позже, потому что в то воскресенье и он отсутствовал. Но раз речь зашла о капитане, я не могу не отметить уже сейчас одного печального обстоятельства. Сей красавец с телосложением античного атлета, да к тому же еще артиллерист, неожиданно проявил поразительный и необъяснимый интерес к медицине. На это мне однажды намекнула доктop Начева, моя коллега, когда я совершенно случайно спросил у нее, почему он так часто посещает амбулаторию.
— Интересуется медициной, — скромно ответила она.
— Разумеется, можно, — ответил смотритель. — Но не забывай о том, что для получения медведя надо не только выбить нужный счет — надо к тому же, чтобы среди твоих выстрелов было не меньше пяти десятиочковых подряд! Я следил за тобой, и три «десятки» подряд были твоим лучшим результатом. Ты уверен, что сможешь его превзойти?
— А почему бы ему не обратить внимания на мою медицину? — спросил я — Сап и куриная чума тоже довольно интересные болезни. Она согласилась, что и эти болезни интересны.
— Я уверен на все… — начал мой братец, но я схватил его за руку и потащил прочь.
— Притом я у него под боком, — стоял я на своем, стараясь казаться совершенно безразличным, — а до твоей амбулатории, в Луки, человеку приходится топать добрых двенадцать километров!
— Хоре разбазаривать деньги! Говорю тебе, у меня потрясающие новости! — я повернулся к смотрителю. — Он ведь в любом случае выиграл какой-то приз, да?
— О, это пустяк, — сказала она. — Ведь у капитана новенький мотоцикл!
— Разумеется, — ответил смотритель. — И один из самых ценных! Вот, получите, пожалуйста! — он протянул нам большущую и толстую книгу в яркой обложке. — Он стоит сто пятьдесят очков, и шесть очков остаются за вами. Если хотите, я запишу их на ваш счет. Может быть, — улыбнулся он, — они окажутся решающими, когда вы в следующий раз попробуете выиграть медведя. Только учтите, что мы будем открыты ещё всего десять дней!
Между прочим, я должен заметить, что у доктора Начевой точно такой же вздернутый носик, как у той девушки, которая вышла замуж за моего друга. Кроме всего прочего, ее тоже звали Катей. И эта Катя, как и та, прежняя, слушала меня очень рассеянно, и слова мои как будто не достигали ее ушей.
— Я… — открыл рот мой братец, но я уже изо всех сил тащил его прочь.
Так вот в ту пору капитан Калудиев упорно продолжал наведываться в Луки, и мне не оставалось ничего другого, как вытащить из шкафа мой старый сачок для ловли бабочек.
— Спасибо! — крикнул я смотрителю, когда мы были уже в дверях.
На улице я направил Ваньку к скамейке, расположенной несколько отдельно от других, метрах в пятидесяти от тира.
5
— На хрена нам нужен этот вонючий альбом? — в негодовании осведомился мой братец. — Всюду они его тебе суют, меня уже мутит от одного его вида!
— Ну как, доктор, очнется он? — допытывался у меня председатель кооператива, испуганно всматриваясь в лицо раненого. Он жался к стене и напрасно силился придать себе бравый вид.
Это была чистая правда. Город был буквально завален этим альбомом. И неудивительно.
— Надо полагать, — сказал я. — Если нет сотрясения мозга, он через час придет в себя.
— Только бы выжил, бедняга! — вздохнул председатель.
В прошлом году город отмечал свое шестисотлетие, с большой помпой и множеством разных мероприятий. Среди прочих затей, издали очень красивый цветной фотоальбом на глянцевой бумаге — посвященный достопримечательностям города и окрестностей. Церкви, пейзажи, произведения искусства в местном музее, усадьбы, знаменитые своей архитектурой или историей дома в историческом центре города, современные достижения — все туда вошло, и каждая фотография сопровождалась красиво набранным текстом на трех языках: русском, английском и немецким, в три соседние колонки. Городские власти, вгрохавшие кучу денег в издание этого альбома, рассчитывали, что его нарасхват будут покупать туристы — в прошлом году волна туристов значительно пошла на подъем, и перспективы казались самыми радужными. Но все эти надежды рухнули с громким треском. Туристы вовсе не спешили раскупать альбом, а местные жители были просто не в состоянии его приобретать, потому что по меньшей мере две трети горожан уже который месяц сидело без зарплаты, и ломало голову не над тем, как им купить роскошные издания, а над тем, как наскрести денег на самое необходимое. Приблизительно через полгода эти альбомы в огромном количестве появились в призовом фонде всех аттракционов, в которых полагались призы — в тире, в кегельбане, в зале игровых автоматов, последнему удержавшемуся на «чертовом колесе» и так далее. Эти альбомы были зачислены среди самых ценных призов, и только за первый месяц после их появления мы с братом выиграли пять штук на двоих. Если мы хотели взять что-то другое, то нам отвечали, что мы слишком хорошо стреляли (или играли в компьютерный бильярд, или метали кольца) чтобы нам имели право дать менее ценный приз. А самые ценные призы — такие, как этот несчастный плюшевый медведь или немецкий миксер — можно было получить, лишь сыграв так, как ни у кого никогда не получалось.
Майор Инджов молчал и мрачно сопел. Он так нахмурил свои пышные брови, что они нависли над его крючковатым носом, как соломенная стреха.
Инженер Кузман Христофоров стоял в углу комнаты в позе арестанта, не поднимая глаз от пола. На его лице не было признаков ни тревоги, ни удивления. Он казался крайне раздосадованным, сердитым на все и вся за то, что прервали его сладкий предутренний сон.
Весь город подозревал, что начальство парка аттракционов приобрело большую партию этих альбомов дешевле грязи — и разом решило все свои проблемы. Хотя все работники парка всегда готовы были поклясться, что за эти альбомы уплачена полная стоимость, и поэтому, мол, они так дорого ценятся.
Майор взглянул на часы. Скоро пять.
Добавьте к этому, что на майские праздники все инвалиды и пенсионеры получили в подарок по экземпляру этого альбома, а на бесплатные гречку, сахар и консервы, как бывало все предыдущие годы и на что они твердо рассчитывали. И теперь в любой бойкой торговой точке города — на площади вокруг главного рынка или на барахолке за автовокзалом — все время стояли нестройные ряды стариков, держа у груди эти альбомы и готовые продать их как угодно дешево…
— Через пятнадцать минут приедет доктор Начева, — сказал он. — Отсюда до Луг всего двенадцать километров.
Теперь, я думаю, вы понимаете, почему мы возненавидели это роскошное издание. Первый выигранный нами альбом мы ещё пролистали, а потом просто складывали в стопку в дальнем углу шкафа — все-таки подарки для гостей, приезжающих к нам из других районов страны, получались из них неплохие. В конце концов, из них действительно можно было кое-что узнать об истории нашего озерного края.
— Двенадцать километров — это два часа ходьбы, — равнодушно заметил Кузман и зевнул.
— Я говорю, пятнадцать минут. — Майор нахмурился и, высунувшись из окна, спросил старшину — Ты выставил охрану возле пункта? — Получив утвердительный ответ, он покосился на Кузмана Христофорова и сказал. — Я велел доктору Начевой ехать на кооперативном грузовике, и значит, она будет здесь через пятнадцать минут. Ясно?
Так что, повторяю, недовольство моего брата было вполне объяснимо. Но у меня не было времени выслушивать его жалобы.
Кузман пожал плечами, снова зевнул и промолчал. Кофе закипел и с шипением полился через край; я снял его со спиртовки.
— Сиди спокойно и слушай в оба уха! — сказал я. — Это нечто!..
— Вы, товарищ майор, проверили, в доме ничего не похищено? — спросил председатель.
— Ты виделся с отцом Василием? — спросил он.
— Это дело милиции, — резко ответил майор. — Я увидел только то, что сразу бросилось в глаза. — Он начал перечислять: — Разбито стекло, взломан шкаф, исчезли две тысячи левов — Помолчав, он добавил: — Одна топографическая схема. План.
— Нет. Отца Василия не было дома. Но это неважно… Я виделся с другим человеком — со Степановым!
— Вот это уже скверно! — Председатель вздохнул и вытер ладонью лоб. — Схема, говоришь?
— Шутишь! — у Ваньки глаза округлились.
Майор молчал.
Я стал рассказывать ему все от и до, включая мои догадки о том, какую роль во всей этой истории играли монахи, Пижон и Степанов. Он слушал меня, затаив дыхание и подбадривая меня короткими нетерпеливыми возгласами, когда я примолкал, чтобы ещё раз продумать, правильно ли я сложил в своих догадках все кусочки головоломки и не остается ли «лишних» или, наоборот, недостающих деталей. Сперва я пытался держаться в небрежно-снисходительной манере Шерлока Холмса, но довольно быстро стал рассказывать, захлебываясь от волнения и ожесточенно размахивая руками. Мой брат переживал все не меньше меня. Он тоже долго смеялся, когда я в лицах изобразил ему, как, должно быть, происходил захват монахов Степановым, и тоже встревожился, когда я поделился с ним моими догадками о судьбе Пижона.
Я снова пощупал пульс раненого и удовлетворенно кивнул. Ритм заметно улучшился.
— У нас остается один — но, может быть, главный — узелок, который предстоит распутать, — закончил я. — Мы видим, что Степанов, монахи, Пижон, и, надо полагать, некоторые другие люди, о которых нам пока неизвестно, связаны прочными нитями, ведущими к нашему дому. Когда мы точно узнаем, что это за нити и почему они тянутся именно к нашим подвалам, мы окончательно поймем, кто похитил Пижона и почему. Разумеется, какие-то предположения мы можем строить и сейчас…
А где старший геолог? — неожиданно спросил майор. — Где Боян Ичеренский?
Кузман вздрогнул, по его тонким губам проползла ироническая усмешка.
— Можем, — кивнул Ванька. — Совершенно ясно, что все эти нити ведут к спрятанным сокровищам. Пижон знал очень много — и его схватили, чтобы вытрясти из него все! Монахам тоже было кое-что известно. Во всяком случае, они знали, что искать надо в наших подвалах…
Майор опустил голову. Видимо, его смутил собственный вопрос — ведь он сам прекрасно знал, где его помощник. Хорошо, что не спросил о капитане — при этой мысли и я готов был усмехнуться, подобно Кузману, только, конечно, по другому поводу.
— Как им хотелось попасть туда! — поддержал я. — И если мы предположим, что их главной целью было проникнуть в наши подвалы, мы сразу увидим логику в их «грубой шутке». Они действительно не хотели причинить нам и нашему дому большого вреда, их задачей было «выкурить» нас на время. Если бы дом оказался слишком задымлен, мы бы перешли к кому-нибудь из соседей переночевать до утра, оставив все окна и двери открытыми. То есть, в распоряжении монахов оказалось бы не менее пяти часов — времени по горло, чтобы проникнуть в подвалы и найти сокровище, особенно если они приблизительно знали, в каком месте искать! И они бы преуспели в своих замыслах, если бы мы так вовремя не заметили дым — и если бы, разумеется, Степанов их не сцапал!
Я налил кофе в чашку, присел к раненому и положил ему на лоб руку. У него вдруг дрогнули веки, меж ресниц дважды чуть проглянули помутневшие зрачки… Я назвал его по имени, слегка потормошил за плечо. Пострадавший глубоко вздохнул.
— Нас выручил домовой! — напомнил Ванька. — Ведь это он поднял такой шум, что сперва мы увидели огненные стрелы, а потом вовремя успели затоптать «дымовухи»! Опоздай мы на пять минут — и нам бы действительно пришлось драпать из дома на несколько часов!
— Ты меня слышишь? — спросил я. У него шевельнулись губы.
— Хорошо, домовой нас спас, — согласился я. — Вопрос в том, каким путем нам теперь лучше всего двигаться в нашем расследовании…
— Все в порядке, — улыбнулся я, победоносно оглядев всех. Старшина Георгий шмыгнул носом, и я увидел, как он в смущении отвернулся. Майор перевел дыхание, пошарил в карманах куртки и вынул леденец. Последнее время он старался меньше курить и потому ел много конфет. Развернув леденец, он сунул его в рот и, разгладив пальцами бумажку, принялся делать из нее кулечек.
— Я бы предпочел отправиться в заповедник, — задумчиво проговорил мой братец. — Но вот времени у нас в обрез, можем и впрямь не успеть туда и обратно, а ведь за это время и в городе могут произойти большие дела. И к тому же… — он с отвращением поглядел на альбом. — Сам представляешь, каково будет тащиться по лесу с этой увесистой штуковиной под мышкой. Я бы выкинул её, но она как-никак стоит сто пятьдесят очков, и вообще подарок для приезжих гостей из неё отменный — вся глянцевая, и с золотым краем, и фотографии озер и церквей такие роскошные, и… и… и… — произнося все это, он машинально перелистывал страницы альбома, и вдруг застыл с таким ошарашенным видом, что я испугался до смерти.
Председатель тоже вздохнул с облегчением и вытер со лба пот. Кузман Христофоров остался таким же непроницаемым и мрачным — только в глазах его словно вспыхнула искра.
— Что такое? — спросил я, на всякий случай оглядываясь по сторонам и понижая голос до шепота.
Я подложил под голову раненого еще одну подушку, поднес к его губам чашку с кофе и предложил отпить. Вначале он, казалось, не понимал моего голоса или не понимал, чего от него хотят, и продолжал лежать с неподвижным лицом и опущенными веками.
— Вот… вот… — он трясущимся пальцем указал на альбом. — Это он!
И вдруг голошеий петух тетки Спиридоницы захлопал крыльями и снова принялся горланить в небо своим надтреснутым баритоном. Это был такой душераздирающий крик, что раненый открыл глаза и взгляд его сразу прояснился. Некоторое время он смотрел на нас с недоумением, недоумение сменилось удивлением, и наконец, сдвинув рыжие брони, он глубоко и тяжело вздохнул.
— Кто?
Потом он отпил несколько глотков, медленно провел дрожащей рукой по губам, снова вздохнул и уставился на председателя.
— Пижон!
Под этим пристальным неподвижным взглядом председатель стал переминаться с ноги на ногу, зашевелил пальцами; на его короткой шее даже вздулись жилы.
Я аккуратно взял альбом у него из рук — и увидел репродукцию. Батюшки, это действительно был наш Пижон — так сказать, ещё больше похожий сам на себя в старинном мундире с кружевами, золотыми пуговицами, золотыми эполетами, золотым шитьем и в красивом пудреном парике.
— Как же это случилось, Стоян? — спросил он, стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости. — Кто с тобой этакое сотворил?
Подпись под репродукцией гласила:
Все затаили дыхание и смотрели на раненого.
«Ропотов А. В. Портрет графа Александра Кутилина (также известен как «Портрет игрока»), 1782.»
Стоян приподнял голову и снова сдвинул брови.
Все это, бай Гроздан, случилось как-то совсем неожиданно! — он провел языком по посиневшим губам и глубоко вздохнул. — Пожелал мне «спокойного дежурства» и пошел себе, тут я полез в карман за сигаретами, а он вернулся, я даже не слышал… Налетел такой вихрь — как тут услышишь!
Глава 8
Вот так, умолкая, чтобы перевести дух или сделать один-два глотка кофе, отвечая на вопросы то председателя, то майора, Стоян рассказал нам историю, в которой главным действующим лицом был не кто иной, как Методий Парашкевов, известный всем учитель из Момчилова, человек, который, по нашему общему мнению, был чист, как капля росы!
Наш главный козырь чуть не оказался бит
Мы сидели на скамье, и я читал вслух:
«Графы Кутилины были самыми богатыми и могущественными землевладельцами во всей губернии… Его сын, Александр Кутилин, был известен также под прозвищем «Игрок», потому что после прибытия в Санкт-Петербург на службу в свой гвардейский полк, он стал одни из самых заядлых картежников в придворном обществе. Он, однако, сумел преодолеть свой порок, завоевать всеобщее уважение и, пройдя вместе с Суворовым практически все его кампании, дослужиться до чина бригадного генерала. Многие историки считают, что именно он послужил главным прототипом «были» великого русского поэта Николая Языкова — повести в стихах «Сержант Сурмин», в которой рассказывается про юного сержанта лейб-гвардии, который проигрывался в пух и прах и чуть не погубил себя, но в его судьбу вовремя вмешался всемогущий премьер-министр Екатерины II князь Потемкин. Согласно легенде, Потемкин, к которому обратился обеспокоенный Кутилин-старший, давний друг князя, пригласил молодого человека к себе и играл с ним до тех пор, пока «Сурмин»-Кутилин не проиграл все вплоть до мундира и нижней одежды и не оказался перед необходимостью возвращаться домой в самом постыдном виде. Тогда Потемкин простил его и вернул мундир и все проигранное, предварительно взяв с него клятву, что тот никогда больше не притронется к картам. Позднее князь Потемкин, продолжавший покровительствовать молодому человеку, помог ему жениться на одной из самых красивых, богатых и знатных невест (в поэме Языкова эти события объединены во времени). Перевоспитанный граф стал одним из самых блестящих и знаменитых людей своего времени. Он не только сделал великолепную военную карьеру, но он также покровительствовал искусствам, и его портрет работы Ропотова является одной из жемчужин коллекции местного музея. В своем завещании граф Александр Кутилин заклинал своих потомков не прикасаться к картам и предсказывал большие беды тому, кто посмеет нарушить его завет…»
Методий Парашкевов часто охотился в окрестностях, особенно к востоку от Змеицы, и, возвращаясь домой, почти всегда проходил через двор военно-геологического пункта. Это был самый короткий и прямой путь к дому Балабановых, где он квартировал. Учитель Парашкевов — об этом здесь каждый знает — охотник очень удачливый, меткий стрелок. Ведь не случайно у Балабаницы кунтушики и на заячьем меху, и на лисьем. Редко проходил он по двору с пустыми руками. Трудно было рассчитывать, чтобы он раскошелился и угостил стаканчиком вина, а вот убитую дичь дарил с удовольствием: этим летом оба старшины не раз лакомились зайчатиной, тушенной с овощами. Спрыгнув во двор, он останавливался, чтобы перекинуться с постовым несколькими словами. Несмотря на свою ученость, он не задирал носа, всегда находил, о чем потолковать с людьми. Особенно любил учитель рассказывать о животных: о хитрости куницы, о повадках волка. Да и Стоян в карман за словом не лез. Он рассказывал о том, какие в селах северо-западных районов существуют обычаи, какие песни поются на свадьбах, на крестинах, как молодухи пекут баницу[2], как приятна желтая грушовица и как легко пьется вино из винограда, который там называется «отелло».
— Озвереть можно! — с досадой сказал Ванька. — Представляешь, как давно мы бы обо всем догадались, если бы перелистали один из этих треклятых альбомов не полгода назад, а вчера или позавчера, перед встречей с Пижоном — и встретились с ним, хорошо помня портрет! Вот бы мы его огорошили! «Здравствуйте, граф Кутилин!» — сказали бы мы! Он бы, небось, от удивления копыта отбросил! Просто локти хочется кусать, как подумаешь, что главный ключ все время был у нас под самым носом — и мы его не заметили! Но кто ж знал, что надо всего лишь разок заглянуть в альбом, чтобы все стало простым и ясным? Ты знаешь, я теперь понимаю, почему лицо Пижона показалось мне смутно знакомым!..
И в тот вечер Парашкевов проходил через двор без своей двустволки. Время было позднее. Большая Медведица уже держала путь на Дунай, а со стороны Карабаира так полыхало и грохотало, как будто там рушились горы. Учитель на этот раз — что было для него совершенно необычно — почему-то торопился домой, словно его там ждали жена и дети. Он выглядел мрачным, молчаливым. Сказал два слова и тут же ушел. Стояну стало тоскливо. Чтобы рассеяться, он полез в карман за сигаретами, но едва успел вытащить пачку, как его стукнули чем-то железным по голове, и вот какая история получилась: вместо того чтобы встретить рассвет на посту, он очнулся, к своему великому стыду, в чужой постели…
Я кивнул.
Некоторое время мы только смотрели друг на друга, словно виделись впервые и как бы прислушивались к собственному дыханию. Потом майор тряхнул головой, будто отгоняя муху, и не очень твердым голосом спросил:
— Топа не зарычал на него, потому что учуял в нем потомка законных владельцев всех окрестных земель. То, что Пижон — из графов Кутилиных, и, возможно, главный наследник всего рода, сомнению не подлежит. Остаются два вопроса: ЗАЧЕМ он приехал сюда и ГДЕ он сейчас?
— А ты, Стоян, уверен, что тебя ударил учитель? Подумай хорошенько — может быть, поблизости притаился кто другой?
— Не переусложняй! — сказал мой братец. — Зачем — это и ежику понятно. Он приехал сюда, чтобы забрать спрятанные семейные сокровища, которые находятся в подвалах нашего дома, а монахи тоже знают об этих сокровищах и узнали они об этом незаконно. Чисто случайно наткнулись на какие-то свидетельства о кладе, и теперь когти рвут, чтобы опередить законного наследника! Ты прав, это не Степанов, а они похитили Пижона, чтобы устранить его со своего пути! Вот тебе и ответ на второй вопрос — Пижон заперт где-то на острове!
Стоян нахмурился.
— Товарищ майор, вы же знаете наш двор, он ведь голый, как ладонь. Один вяз посередине, и больше ничего. Когда учитель спрыгнул с обрывчика, я стоял под вязом, и кругом — ни души!
— Пижон не был уверен, что то, что он ищет, — (сейчас, когда могли сбыться самые невероятные надежды, я из почти суеверной осторожности избегал слова «сокровище»), — находится в нашем доме, — напомнил я. — А вот монахи были уверены в этом на все сто! Я думаю, он знал лучше монахов, потому что им наверняка достались только обрывки сведений, по чистому везению, а у Пижона наверняка имеется на руках полный набор ключиков, оставленный ему его предками. И тогда вопрос, почему, схватив Пижона, они не оставили в покое наш дом — ведь они к тому времени должны были вытрясти из Пижона всю информацию и понять, что архиерейское подворье на острове Коломак является более вероятным тайником? Почему они не отправились туда?
— Hv, хорошо. — майор вздохнул и обвел нас взглядом — А если предположить, что неизвестный прятался за калиткой? Тотчас же, как учитель ушел, он проскользнул во двор и напал на тебя. Разве так не могло быть?
Почему же нет? — разведя руками, воскликнул председатель. — Напротив, очень даже возможно, что так оно и было.
— А почему ты так уверен, будто монахам удалось что-то вытрясти из Пижона? — язвительно возразил Ванька. — На его месте я бы пустил их по ложному следу, чтобы выиграть время! Ладно, раскалываюсь, сказал бы я им, тот дом, в котором мы все побывали — он самый, с сокровищами! И ни словечком не обмолвился бы про архиерейское подворье. Пижон виделся с отцом — и должен был понять, что он не из тех людей, с которыми стоит связываться и пытаться так или иначе надуть или выкурить из дому! Что если монахи не оставят наш дом в покое, то наживут крупнейшие неприятности! А за то время, пока они будут расхлебывать эти неприятности, любой разумный человек сумеет выбраться из старого амбара или заброшенной избы. И он ведь оказался прав! За эту ночь и утро он десять раз мог освободиться, выбив где-нибудь доски или сделав подкоп, и я не удивлюсь, если он уже давным-давно на острове Коломак и откапывает сейчас семейные сокровища — если уже не откопал!
Стоян вздохнул — он казался усталым, веки его снова закрылись.
Да, как я говорил, в сообразительности моему брату отказать было нельзя. А он продолжал с прежним воодушевлением, увидев, как внимательно я его слушаю.
— Да, и все это возвращает нас к моей идее насчет исповеди!
— Насчет исповеди? — эхом откликнулся я, не очень улавливая, о чем толкует мой брат. Мое внимание было в этот момент сосредоточено на репродукции: мне показалось, что я различаю некую занятную деталь… Впрочем, в следующую секунду я уже понял, что имеет в виду мой брат.
— Ага, насчет исповеди! — возбужденно провозгласил он. — Ну, как в «Двенадцати стульях», где отец Федор выслушал исповедь мадам Петуховой, узнал о бриллиантах в стуле и решил отыскать их, опередив Кису Воробьянинова… Здесь произошло то же самое! Монахи выслушали исповедь отца Пижона и решили опередить законного наследника! Допустим, в их семье было правило, что отец может рассказать о сокровищах старшему сыну только перед смертью — или хранить письмо, которое сын может вскрыть только после его смерти! А там сыну предстояло решать, забрать сокровища или сохранить их для следующих поколений — как семейный НЗ на самый крайний случай! Пижон решил, что хватит сокровищам лежать в земле, надо их в конце концов забрать! А может, он узнал, что на исповеди отец проговорился о сокровищах — и решил перепрятать их в другое место, испугавшись, что оно попадет в руки чужаков! Как бы то ни было, монахи не могли знать о точном месте тайника, у них были лишь самые общие намеки, а Пижон знает все, до самых крохотных деталей и примет! Вот почему монахам так было нужно выследить Пижона и схватить его!
Что ж, все это выглядело очень правдоподобно. Ванька был так вдохновлен своими догадками, что готов был развивать их до бесконечности. Но я его остановил.
— Думаю, ты прав, — сказал я. — Но давай не будем терять времени. Кажется, нам надо топать в музей и внимательно поглядеть на оригинал. Смотри, — я указал ему на левый нижний угол репродукции, — похоже, здесь изображена золотая монета, а над ней сделана какая-то надпись. Спорить готов, это последний ключик к тайне сокровища графов Кутилиных!
— А ведь точно! — мой братец даже присвистнул. — Вот она!
Музей был совсем недалеко от парка аттракционов. Он находился на главной улице, которая, разумеется, совсем недавно называлась проспект Ленина, а во время юбилейных торжеств получила назад свое историческое название — Свято-Никольская. Пятиглавый храм Николая Святителя, находившийся на ней главный городской храм, и раньше был виден почти из любой точки центра города, а теперь, когда во время все тех же торжеств все пять куполов позолотили, вообще сделался самым приметным местом.
— Как выясняется, все к лучшему, — говорил мой братец, несясь вприпрыжку рядом со мной. — Если бы мы отправились к отцу Василию вдвоем, я бы не выиграл очередной альбом и не перелистал его, и мы бы сейчас были в заповеднике, и никогда бы не напали на верный след!
Мне оставалось лишь согласиться с ним. У меня не было особенного желания разговаривать, потому что меня терзала жуткая мысль: а вдруг у музея сегодня выходной? Как нам быть тогда? Ведь дорог не только каждый день, но и каждый час!
Слава Богу, музей оказался открыт. Мы купили билеты (для «детей до четырнадцати лет» они стоили совсем ничего) и заторопились через почти пустые залы — кроме нас, в музее было буквально два-три посетителя — в тот, где был выставлен портрет.
Портрет оказался довольно большим, изображающим графа в натуральную величину. И, должен сказать, оригинал был несравненно лучше репродукции. Да, на репродукции все краски были ярче и веселее, но зато она не передавала тончайших переливов полупрозрачных верхних слоев краски, то жемчужно-серебристых, то золотисто-коричневых, то синеватых, и её цвета не были такими густыми и глубокими, как у оригинала. Если пытаться объяснить это ощущение, то оригинал затягивал в себя, а репродукция — нет. Наверно, так точнее всего будет выразиться.
А в левом нижнем углу портрета действительно был золотая монета, и надпись над ней гласила: «Больше никогда»!
— Никогда больше не играть в карты? — вопросил мой брат.
— Наверно, да, — ответил я. — Скорей всего, он имел в виду, что его состояние начало расти, а не убавляться, с тех пор, как он бросил играть, и что он больше не пожертвует игре ни единой монеты.
— Какой-то странный вид у этой монеты, — заметил Ванька.
— Да. Странно, что на ней нет ни двуглавого орла, ни профиля императрицы, ни всего другого, что всегда должно быть на монетах. Неплохо было бы кого-нибудь расспросить.
— Во всех музеях есть хранители, которые знают об экспонатах практически все, — сказал мой брат.
— Вот мы и попробуем найти такого хранителя!
Нам сразу указали на кабинет музейного хранителя, Сергея Ивановича. Он находился как раз под главной лестницей, в цокольном этаже.
— Монета? — удивился Сергей Иванович. — Почему она вас интересует?
Я открыл альбом на странице с репродукцией.
— Мы прочли историю графа Кутилина, и она нас здорово увлекла. Надо же, знаменитый картежник, потом не менее знаменитый генерал — ну, и, так далее. Вот почему нам захотелось увидеть его портрет в оригинале. И монета показалась нам какой-то странной. Мы решили, что, наверно, она как-то связана с его пороком, который он преодолел.
Хранитель улыбнулся.
— Очень приятно видеть ребят, которые так интересуются родной историей. Да, вы правы, эта монета связана с карточными играми — и связана самым необычным образом. Видите ли, было время, когда весь двор Екатерины Великой поголовно увлекся карточными играми. Играли в банк, штос, вист, во что угодно. Играли гвардейцы на посту, знатнейшие князья и фрейлины, дожидавшиеся выхода императрицы, министры и лакеи… Играл кто угодно и где угодно. Проигрывались и обретались огромные состояния, а вся дворцовая жизнь и все дела управления государством поехали наперекосяк. Екатерина, понимавшая, как опасна и недопустима не только для игроков, но и для государства в целом, разразившаяся эпидемия картежного безумия, стала думать, как бы выправить создавшуюся ситуацию. Женщиной она была и мудрой и остроумной, и вот что она придумала. По её приказу был отчеканен запас особых золотых монет, так называемые «игровые червонцы», и императрица строго предписала, чтобы ставками в любой игре служили только они. А поскольку распределение монет находилось в руках самой императрицы, она могла регулировать уровень «картежной лихорадки» как ей было угодно. Своих фаворитов или отличившихся в гражданских делах и на поле брани она могла вознаградить и пятьюдесятью червонцами, и целой сотней. Должен обратить ваше внимание, что в те времена и на тридцать золотых червонцев можно было достаточно пристойно прожить не менее двух лет. Для обычных людей, я имею в виду, которым не надо было тратиться на жизнь соответственно требованиям двора. Так вот, ставки «игровыми червонцами» стали не только обязательным правилом дворцового этикета, но и свидетельством благосклонности высших особ государства. Само собой было понятно, что раз человек делает высокие ставки — значит, он в фаворе и стоит с ним дружить, а тот, кто не имеет возможности играть по-крупной, стоит очень низко в глазах императрицы и её приближенных, и с таким человеком лучше не только не садиться за один карточный стол, но и не позволять дочерям танцевать с ним на дворцовых балах! Очень скоро картежные страсти при дворе удалось умерить настолько, что они уже на угрожали бедой государству!